Страшные сказки

Тихо в покоях Ивана Ивановича. Ни звука вокруг царского дворца. Безмолвие по всей Москве, многоязыкой и шумной днём. Даже стражники, мерно вышагивающие по кремлёвской стене, стараются не греметь оружием: нашумелись так, что головы на пиках торчат. Почему же наследник глотает четвертую чашу беспокойно, рычит глухо? Вот пелена, застилавшая глаза, прорвалась, увидел искусно выточенные балясы своей лежанки, ковёр, подаренный крымским ханом, сердце билось учащённо, в ушах звенело. Именно при жестокой бессоннице, когда еще не забрезжил рассвет, он почуял приближение страшной бури, как предзнаменование грядущих бедствий и напастей. Все было отменно приуготовлено: сотни вооруженных людей из боярских и дворянских детей, служивых граждан и московской черни разгромили все лавки, овладели в Китай-городе арсенало, пошли на приступ кремлевских ворот за басурманкой. Мог рассчитать, что юродивый, постник-келейник возмется за мирские дела, закроет собой ненавистную женку ? Любит честность куда больше, чем обычно любят её монархи, но вообще очень мало людей любят честность, когда она абсолютна, на беду, не знал меры ни в откровенности, ни в дружбе — так же, как не знал меры в своём служении ветхозаветным истинам. Порой казалось, что именно это отсутствие чувства меры столь сближает чад Грозного, хоть и проявляется совсем в разных вещах. Все эти дни Иоанн скитался по теремам будто неприкаянный. Он смотрел на брата издали, пытясь думать, как если бы не знал его, своего товарища по детским играм, ближайшего сродника с младенческих лет. Всё это было так безумно давно — он и сам уже посуровел, зачерствел, выбрал путь удовольствий и сладостного греха, другой мальчик перенял аскезу и неулыбчивость. Что он знал уже тогда? Что такого, чего никому из смертных знать не дано вовек, да и не хочется знать? Вроде бы чем-то изменился с заострившимися скулами, тихим и спокойным голосом, чуть потемневшими кудрями – или игра, обманка света ? О, разумеется, всё это было не более чем иллюзией : все те же сутулые плечи, кривая шея, почти живой призрак — ряса и кости, только спустя годы понял, где ошибался : лицо Федора не было таким ясным, светлым и умиротворённым, как обычно, когда молился, то до ломоты в пояснице и до кровоподтеков на лбу. Так, наверно, ощущал себя наш прародитель Адам, погружаясь на дно земных страстей, после того, как вкусил Яблоко. Брат, действительно, не суетлив: уперся, отказался покидать дворец, твердо сказал, все скоро успокоится — и все успокоилось, все потушили и нашли быстро виновных. А Софья мало того, что скользким угрем вывернулась, так еще и заступницей в народе прослыла, хорошо понимая, что никого не простят, кто в тот день на царскую невестку покушался. Легко быть добрым, если тебе это ничего не стоит. Хорошо знает мстительная ведьма норов цезаря православного, вроде бы молила о прощении дворян, торговых людей, прочих бунтовщиков, поддержавших интригу царевича, но на деле попыталась «открыть глаза» на сии неслыханные злодейства. — Старого не бьют, мертвого не кают, сам лучше кайся, а за старое не принимайся. Здравствуй, супруг мой! Едва она вошла, стало ясно, отчего она так задержалась. На ней было её лучшее платье — роскошный наряд лимонно-жёлтого шёлка, с нижней юбкой и рукавами из золотой парчи, расшитый цветами и отделанный по подолу жемчужной нитью. Волосы она забрала под фату, персты украсила тяжёлыми драгоценностями из аметиста, золота и янтаря. Как солнце, взошедшее в жару: вся горела и сверкала, словно бросая гордо, надменно вызов одним видом. Верно, так закаляется сталь, рождённая в горячем горниле. Вне сомнений, ее подкосит гибель союзника, опричника Скуратова. Это в его характере бежать во весь рост и, подняв личину, проорать на вражью крепость, ощетинившуюся многими копьями: «Берегись, ворог!» Руки Малюты созданы не для того, чтобы, подобно кромешнику, душить в темницах душегубцев, а затем, чтобы на неприятельских башнях вывешивать стяг. Пес государев казался неуязвимым — стрелы отскакивали от металлических пластин и зарывались острыми носами в рыхлую землю. Вот и доигрался, успел поверить в собственное бессмертие, приостановился только на мгновение, чтобы громким криком ободрить поотставшую рать. Он приподнял личину, неловко задралась бармица, и в этот миг каленая стрела приспешников Молодого Ивана острым жалом впилась в горло. Подбежали ратники, прикрыли щитами, усадили бережно. — Вот он и свершился, Божий суд. Эх, помирать неохота… — признался Григорий Лукьянович. Вроде бы и присмирела Софья Васильевна, милостныни раздает с августейшим келейником, болящим от хвори кров устраивают, но догадался он: не видит колдунья в нем своего господина, а только и дожидается того дня, когда доведется молодым псарям накинуть на шею багрянородному веревку да стянуть за оба конца. Смесь ненависти и злобы — напиток всегда ядовитый, и нужно быть таким богатырем, как Иоанн, чтобы до капли испить полную чашу смешанного зелья и не пасть замертво. Ну, пускай тешется пока может. — Смотри, на резвых ноженьках не упади!- огрызнуся во след Батори. Как вернулся к себе, потребовал к себе пленницу черноокую. Девка смотрела на Ивана испуганно и походила на ягненка, взирающего волка. Откроет сейчас рот и да проглотит красоту. Украли их вдоем из отчего дома с княжной Марьей Долгорукой. Не отстыла еще мужская плоть властелина, старался все же избежать пагубного вдовства для его пылкой натуры, поскольку как истинный христианин верил, что только в браке он может избежать грехов блуда и прелюбодейства. Другое дело, что не всегда умел избегать, но всегда верил в таинство брака и его панацею от греховности. Только какие-то тайные силы, зная страстную природу самодержца, ловко и систематично отбирали у него жен… Наиболее пригожим повелевал быть за столом, и если рядом стояли благочестивые родители и дергали дочерей за полы, стараясь уберечь от глупости, Иван распоряжался запирать родителей в подвалы, словно имел дело с мятежниками. В церкви присмотрел он Марью, девицу лет шестнадцати — в белом длинном платье — и напоминала черемуху в окружении ярких цветов. Удалась необыкновенно красивой, в отличие от подруг она была белокурой, словно утреннее облако на крутом берегу реки, или горстка золы, оставшейся на месте праздного кострища. Только таковой и может быть русская царица — юной, как зарождающийся день, и волнующей, как речная оттепель. Говорили, что обручена она с кем-то, слюбилась с кем-то из соседней вотчины, веселым и красивым, дело уж к свадьбе шло… Но прознал Грозный царь, сластолюбец, про красоту Марьину. Место на пуховой перине подле него по ту пору как раз пустовало, а пустоты такой долго не терпел. Сгорал от страсти, он жаждал ее так горячо, как до этого не желал ни одну женщину. На Руси уже не оставалось ни одной девицы, которая была бы недоступной для него, и совсем неважно, во что она одета: в сарафан крестьянской девки или в дворянскую шубку. Уже давно не существовало желания, которое бы не исполнилось, прихоти, которая не была бы удовлетворена. Увезли Долгорукую вместе с подруженькой чернявой, последняя и досталась в утешение наследнику, до сих пор обливалась смертным потом и вскрикивала криком, когда уперся и в ее высокую грудь, опять же без труда проникнув под тугой парчовый летник и даже под нижнюю рубаху. Эта девушка напомнила Софию — теперь уже такую же далекую, как вчерашняя ночь, и такую же неуступчивую, правда, благовверная всегда лежала необычайно спокойно. Глаза ее были сухи, словно дно помертвелого колодца. И вот сейчас свежее лицо девушки всколыхнуло в мыслях давние воспоминания, заплутавшиеся где-то в закоулках памяти. Долгие годы кругами ходил вокруг человека, для всех остававшегося великой тайной, в надежде, что ему одному, если он будет довольно упорен, эта тайна откроется во всей мнительной, горделивой красоте. Теперь, понимая, что в попытках своих потерпел поражение и что второго шанса уже не будет, он был и растерян, и смущён, и подавлен сознанием своей неудачи — и своей нелепой, детской самоуверенности, которая понуждала его верить в победу. Бабья судьба на Руси испокон веков такая была: горе горькое при муже мыкать. Он разолился — можно было женушку родную плетьми отходить, на дыбу ее прислужниц, но маятно — не заплачет, не покортся, только зубами скрежетать станет, а после еще найдешь в своей постели гадюку, да братец Федька укорять станет. С последним видеться не хотелось, еще гадать, что с ним не так, какая блажь в голову ударила. С трудом продрал глаза на темные окна. В эту пору утренний свет больше походил на вечерние сумерки, и, если бы не деловая перекличка караульщиков, можно было подумать о том, что он отдыхал до самого темна. Шевельнувшись, Иван понял, что отлежал руку, и кровь мелкими иголочками разбежалась от плеча до ладони. Щекотала и ранила. Рядом хныкала несчастная. Сытное, сдобное тело было бесстыдно оголено, а шелковое одеяло бесформенным комом валялось на полу. Дожидались послов весь июль, ожидание перешагнуло и в слякотный август, затем в холодную осень. И русский царь с тоской стал думать о том, что шляхтичам мешает добраться до Москвы распутица. А в вот старший сын его благостности не разделял – за венец монарший все средства хороши, попридержала, видно, гостей далеких княгиня Лизаветта Батори, к запыленному столу вот-вот сбегутся едва ли не все принцы Европы, жаждущие усыновить осиротелое венгерско-трансильванское государство. К заморозкам скороходы принесли государю весть о том, что едут, едут иноземцы. Прежде чем представить послов Владыке, их потчевали в Трапезной, которая поражала своим размахом и больше напоминала храмовную залу. С большой охотой поедая русские кушанья, каждый из западных вельмож думал о том, с каким удовольствием будет рассказывать, что золотые подносы при московских дворах такая же обыкновенность, как деревянные ложки у черни. Грешно и беззлобно улыбались, глядя на залепленные воском лица бояр. Но более всего латинян поражали подсвечники, которые также были золотые, украшенные в самых разных местах изумрудами и яхонтами. Подсвечники были выставлены по углам избы для большего бережения, но в пьяных пререканиях они применялись боярами чаще всего как палицы, и рубились ими лучшие люди так же лихо, как искусный ратник на поле брани. Иван Васильевич в своем волчьем тулупе напоминал мохнатого кота, который внимательно следил за каждым движением венгерских посланцев и дожидался только удобного случая, чтобы прихлопнуть их огромной лапой, обещался начать войну с османским султаном, если наречется королем мадьяр,великим князем трансильванским и бессарабским. Вот тогда, окруженный, уймется Штефан Батори, церкви, бишь, все наши разрушил, бьет купцов, хватает в полон девок, Сатана ум помрачил. Ливонские земли – извечно русские. Рухнул бы тогда Штефан, словно прогнивший верстовой столб, и такую сумел поднять пыль, что у нас чихнулось. — Многие теперь на престол зарятся, а только все это не на славу христианству будет. Магометане только и ждут того, чтобы самим возвыситься, распластав на земле святой крест. Сила нам нужна, которая способна за веру постоять, а такую можно сыскать только в Москве! — слегка стукнул посохом об пол батюшка Иван Васильевич. Старший из дорогих гостей вышел вперед, заявил, что народ испытанный, воинственный, готовый служить, но вот вопрос, что делать собираются с вольностями рыцарства. Заглянув в хитроватые глаза посла, царевич подумал о том, что вольностей куда больше, чем следовало бы, и за слова сии следовало бы предложившего на кол усадить, напоминает скомороха : тот тоже умеет потешно шмыгать носом и точно так же кривит рот, как будто в горло ему выдавили фунт лимонного сока. Если от чудачества шута хохотал, то, глядя на скверную рожу венгра, ему хотелось только поморщиться. — Я передам моим соотечественикам обещания Вашего Величества. Но, право, для растущей дружбы и крепнувшего союза, о господарь, направьте своего представителя в наши земли… — устало гонец посмотрел на кончик посоха, который слегка прищемил ему сапог. Какое множество несогласных успела ковырнуть эта тяжелая трость! Послы были отпущены со двора с честью и с большой милостью в этот день. Рынды, искушенные во хмелю, не могли не удивляться тому, что тщедушные европейцы перепили даже известных на всю столицу квасников.