Страшные сказки

Сначала вернулись ощущения. Боль. Легкие пожирал струившийся по ним огонь, мысли путались. Великий государь и его люди умели внушать ужас, и невозможно было без трепета ожидать их появления. Соня знала, что не покорится палачам, нет, это решительно невозможно — принять свой домашний плен, весьма и весьма суровый, никакой надежды, никакого выхода! То и дело оскорбляет устои теремной жизни, ее непригодность к ней называют гордыней, стараются унизить, число провинностей и наказаний вырастает до бесконечности, и целый день мысленно измеряет высоту стен. О, какая судьба! Быть навеки прикованной к обстоятельствам и чувствовать, что всегда будешь пользоваться дурной славой. Всю жизнь биться головой о решетку своей великолепной тюрьмы. Ее характер сильно осложнял дело: трудно представить себе, чтобы в Средние века женщина могла поднять голову без исключительной силы воли. Мужчины очень хвалят это качество, но охотно мирятся с отсутствием его у тех, на ком они предполагают жениться. Понимала, что конец ее настал, имела дело с противником, который в своем нападении ни с чем не считается, попирает правду и неправду, утверждает и отрицает с одинаковым бесстыдством и не отступает ни перед ложным обвинением или подозрением, ни перед злословием. Водоросли тянутся к ногам, верно просвечивают на дне глаза, и трепещут ресницы, порождая волну. Посылала вдогонку ветер, но тот вернулся, беспомощный и оскорбленный. Бросила слово реке, но та не сумела подняться по крутым берегам. Она попросила горы, но силы осталось слишком мало, и горы не ответили. С ней поступили так же как с несчастной Марьей Долгорукой, утопили как собаку. Никто не спрашивал, хотела ли выйти за негодяя и убийцу, молодого Иоанна, никто не спрашивал и княжну, мил ли ей батюшка-цезарь, а на деле, старик, в отцы годящийся. Наутро после свадьбы не отправился, по обычаю, на пир с юной женой, а, хмурый и молчаливый, пошел в приемную палату. Но никто не явился с докладами — не ждали бояре, что прямо с брачного ложа царь ринется заниматься делами. Не обнаружив привычного скопления людей, кесарь помрачнел еще больше. Ушел в свои покои — и почти тут же по дворцу разнеслась весть: похоже, молодая чем-то не угодила венценосцу. К полудню распахнулись ворота дворца, и оттуда показалось странное шествие. Впереди шел сам царь. За ним тащились пошевни, на которых лежала овая государыня. Она то ли спала непробудным сном, то ли была без памяти, однако сразу было заметно, что тело ее привязано к саням веревками. Лошадь, подхлестываемая со всех сторон, дотащилась до края полыньи и встала, упираясь. — Отпрягите ее, — велел Иван Васильевич, страдальчески морщась. — За что губить тварь безвинную… Конягу выпрягли и отвели подальше, а потом стражники молча и деловито, без лишних разговоров, столкнули пошевни с привязанной к ним Марьей в полынью. Как позже узнали, до своего похищения, слюбилась с красавцем-дворянином, с кем обручена была, да только самодержец такого оскорбления не потерпел, дворянина воронье три дня клевало, прежде чем бедняга отмучился. Тени, когда они живут в душах супругов, пусть — легкие, легче тумана, который развеивает утреннее солнце, способны вырасти, превратиться в чудовищ. Эти чудовища убивают браки, убивают надежду и счастье, ради которого люди и приходят на эту грешную землю. Ну а Софья ? Вонзив ногти в ладони, она приказала себе дышать, хоть и с свистящим гортанным призвуком. Никогда!.. это никогда не прекратится! Удар за ударом, как будто кто-то неведомый и поистине беспощадный наблюдает за ней: сколько еще она выдержит? Сколько от нее осталось?.. Но она не покажет ему, как ей плохо. Он не дождется этого. Пусть смотрит, пусть ждет — он ничего не увидит. — Опамятуйся… моя голубка! — едва слышно звали по имени, но это были ни ветер, и ни горы. Когда вдох достиг цели, ощутила, как все вокруг изменилось. Осознав себя лежащей на чем-то мягком, вроде бы перины, поняла, что свободна и ничем не привязана, а просто отдалась кошмару среди ночи и разбудила Федора. Он тоже поднялся с подушек. Теперь они сидели лицом к лицу, так близко, что ее разметанные волосы касались его руки, которой он упирался в перину. Губы его сжались в одну тонкую линию, хмурые брови сошлись на переносице, длинные белые персты непроизвольно сжимались и разжимались, комкая одеяло. — Опамятуйся…— всё твердил, помогая ей приподняться. Неожиданно она расплакалась — без звука, судорожно сглатывая слезы. Сплетенная на ночь коса свесилась, как веревка с колодезного ворота. — Все хорошо… Я просто… дурной сон. Не вымолвил ни слова, но через несколько секунд его рука повлекла в объятие, прижала к себе, оглушая живым телесным теплом, о котором она уже успела позабыть. Тихо всхлипнув, уперлась лбом в его плечо, чувствуя, как тяжело и прерывисто он дышит. Вот чего никогда не познать постороннему : нерушимости их связи, основанной на страсти, преданности и истории падения в разверстую пропасть с бесконечным стремленьем ввысь. Не может же быть, что им никогда не понять, как выбраться из замкнутого круга вечного ужаса, предательств и насилия вновь сужающегося вокруг них, как петля вокруг шеи висельника. И ничего не сделать, только брести вперед без оглядки. Это и есть проклятие: знать, что путь безысходен. Она улыбалась, над ней сияло настоящее солнце, на которое невозможно было смотреть. Обремененная грузом сомнений, разочарований, мук, запятнанная ложью, она упорно пробиралась вперед, и только царевич с его бескорыстием, затаенной нежностью, сумрачной преданностью, высокими добродетелями, целиком поглощавшими это существо, был ее путеводной звездой, отблеском невидимого огня, светящегося где-то вдалеке; и когда-нибудь она отыщет этот огонь, сольется с ним в единое целое и обретет вечное счастье, вероятно, недоступное здесь. Ее кровь закипала в считанные мгновения от прикосновений к излишне худому, напряженному телу — им никогда не пресытиться. И оно откликалось, охотно и быстро, каким бы уставшим ни было. Дыхание вскорости сливалось воедино и одновременно обрывалось, глоток воздуха, и всё продолжалось, принося забвение любым бедам. В такие минуты даже неистовая венгерка со своим флером преступления притихала, разум становился прозрачным и легкокрылым, а двойница — укрощенной, даже смиренной. Что-то менялось в ней, раскрывалось и росло; что-то, отчего она с трудом узнавала себя. И последним, что пронеслось ее в ее мозгу, утомленном любовью, через неопределенное время, было желание остаться такой навсегда. На цепочках колыхалась от сквозняка масляная светильня, тени стремительно пробегали по стенам. А они сидели, прижавшись, и не могли разойтись, оторваться друг от друга в порыве, чтоб забыть обо всем, не боясь ни греха, ни позора. Он задыхался, непослушными пальцами теребил ворот рубахи. Свиданиям их немало покровительствовало искусство Вареньки — помнила ту заветную калиточку, через которую в девичестве спешила к неноглядному, когда Иван Васильевич решил обуздать опричников, давно сие было! — а устроенный постельничим Михайло Молчанов ни в чем и никогда не подводил свою благодетельницу. Она старалась привлекать Федора к участи в своих делах и он сторицей возвращал благодарностью за все заботы. Столько лет заперый в тиши молебных покоев, совсем не бывал на свежем воздухе, сначала ему было рано заниматься державными заботами, потом все внимание сосредоточилось на его брате как на будущем преемнике, а для игр и физических тренировок у него не было товарищей достаточно высокого происхождения. Если боярин ещё мог проводить время в забавах с сыновьями воотчиников, то плоть от плоти Грозного властелина не мог опуститься так низко. Всё это, в итоге, не шло на пользу ни его настроению, ни цвету лица. Софья вздохнула, ероша его волосы, и подумала, что нужно подавать к столу побольше зелени и маса, полезно для тока крови. Несмотря на то, что между ними было несколько лет разницы, чудилось, что она гораздо старше, опытнее и сильнее него, и весь свой опыт и силу должна ему непременно дать. Федор, конечно, пришел бы в негодование, выскажи кто подобную мысль. Но правда в том, что истинному христианину надлежит отрешиться от всего, что есть на земле, и устремить взор свой к небу, молодой человек же, несмотря на страстное желание поступать так, как надлежит христианину, всё равно стоял на земле. Находила в этом что-то в равной мере трогательное, забавное, многозначительное — и восхищалась еще больше. Если она состарится, заболеет, потеряет свою красоту, все равно она останется для него единственной женщиной на свете, поскольку он отдал много своих душевных сил для принятия их союза, и был готов отдать еще столько же. На первый взгляд почти невозможно, странный, угловатый, не оружием, не грубостью он смирил эту гордую, изменчивую и одновременно непреклонную – о да, непреклонную! – эту заносчивую Софию. Он покорил ее…Не помнила случая, когда царевич отказал бы ей в просьбе, присутствовал при открытии лечебниц, и люди знали, что можно просто прийти к нему в этот час со своей бедой, ведя за руку своего обидчика, — и заступник, не пожалев времени ни для крестьянина, ни для холопа, ни для вдовицы, выслушает и рассудит всех. Соня почти всегда была рядом с ним в такие дни, и всегда замечала то внимание, с которым выслушивал жалобы, ту задумчивость, с которой он выносил решения, ту улыбку, которая венчала дело и по которой было ясно, что рассудил не лишь по закону, но и по собственной совести. Осознавал, что перед ним всё так же стоит нелёгкий выбор: вспомнить о чистоте души и её спасении или принять на себя мрачную обратную сторону власти, что постоянно будет напоминать о себе тяжелым обручем, сдавливающей голову будто раскалённой лавой. — И тогда мне не соступить со своего пути, ибо днесь угрожаемо само бытие Руси. Царству, разделившемуся в себе, не устоять, города, некогда гордые красой и могуществом, восславленные в летописях, вся наша древняя земля ныне гибнет, испустошенная и обессиленная. Причина в падении духа, от которого проистекают трусости и все остальное. Не стало опор, на коих стояла держава, кто чтил заветы предков, кто способен был иметь и отстаивать свои убеждения, погибли или были вынуждены искать пристанища в иных странах, унося в сердце ненависть. Остались лицемеры, или слепо покорные, или неистовые приверженцы злобы, по одному тому лишенные широты взгляда. Объясняя свои горести, возвращался от толпы, сужая свои небесно-голубые глаза, а лжеБатори снова подумала о том, что они, эти глаза, видят больше, чем она может постичь, и тут же отогнала эту мысль. Признавая справедливыми рассуждения, только представила, прежде чем это стало действительной идеей, как бы пошел царский венец челу, всей натуре Федора, что жестокости не знал, а бедствия принимал столь смиренно и кротко, что те склонялись пред ним и отступали сами, сражённые подобною стойкостью и непреклонным мужеством, нисколько не замутнённым гордыней, правда для друга милого венец сей станет терновым. Выход есть. Да, разумеется, как и всегда, выход, спасение от всех угроз, палачей, которых ждешь по утрам, есть, и искушенная в динстической войне Батори сейчас ей шепчет, какой. Голицин, развалясь в необычайно удобном кресле в приемной палате и омачивая бороду в сладкой-пресладкой вишневой наливке, говорил, что решительно невозможно, чтобы монарх передал преемство второму сыну, древние князья, все от Рюрика, во гробах своих перевернутся. — Все бывает в первый раз! — очами ярко и сурово сверкнула в контраст молочной белизны покрывалу. Единственный вопрос, в котором могли бы сойтись на кривой дорожке деспотичный царь и его первенец, был венгерский престол. Конечно, не безумны, стронники Софьи, чтобы кричать на всех углах, на самом ли деле Иванушка-наследник идет на все, чтобы назваться королем любыми путями? Еще как идет! И даже больше, чем на все! Возможно, суть была в том, что никогда раньше они так не старались уничтожить друг друга. С таким презрением, носимым в душе, как гнойная рана, жизнь медленно становится невыносимой. Наблюдая за тем, как мерзавец с наслаждением предался любимому в их семье развлечению — интригам и кутежу, решилась написать Эржебет в замок Чейте. В то время как одни из родственников Батори сошли в могилу из-за своего дикого, полуживотного нрава, другие были так истощены собственным безумным существованием, что из глубин своих поместий, из своей добровольной ссылки почти не подавали голоса, Эржебет, которую называли Тварью, мертвенно-бледная, сверхутонченная и развратная колдунья владела третью всех земель Венгрии, от Эчеда на востоке до Шомльо у границы с Австрией на западе, король не может быть избран без ее позволения. Да, в детстве между сестрами бывали скандалы, но вампир никогда не нападает на своих, знает, как обнаружить более богатые кровью источники, и не ошибается. И только эта ужасная графиня со своей фантазией способна вбить клин между двумя Иванами. В этот день дворец был необыкновенно шумен. На двор государя понаехало со всей округи великое множество скоморохов и несметное число шутих. Они толкались во дворе и коридорах и как могли развлекали иноземных гостей. Вопреки общему веселью государь был угрюм и ничего не ел, он только раз ковырнул ложкой заячьи почки, а после пира велел звать всех троих — чад своих и невестку. Потому что звали ее, Соня поняла — речь зайдет о Венгрии. По очереди ткунулись в жесткую ладонь государя и ощутили сладкий вкус ладана. Однако Иоанна-Старшего, по всему видно, это не больно-то радовало, он по-прежнему был мрачнее тучи, а вот пока еще наследник светился торжеством. Паук забрался в самую середину паутины и стал дожидаться мух. «Страх, это страх, все его боятся. Но мне бояться нельзя!», — готовилась ринуться в бой. В комнате было душно. Такой воздух бывает в ночь перед грозой, когда, в ожидании бури, не слыхать крика охотника-филина и не воет заупокойную одинокий волк. В эти минуты даже травы устремляют взгляд в небо, чтобы увидеть Господний гнев. Сумерки сгустились. Бестелесными тенями в комнату проникли свечники и запалили фонари. Их яркий свет высветил самые дальние углы. — Вот что я хочу сказать, Федор : страшно мне, родителю твоему. Следует сделать себя народу любезным, а народ послушным. Вот каковы должны быть дела твои. Личина пономаря – посмешище в глазах праотцов наших. Чего ради толкутся у вас святоши-бродяги? — накинулся царь. — Ты не знаешь?! Отвечай! — Ради добра великого… — тихо, но уверенно отвечал. Иван Васльевич вскочил с места и, грозно замахнувшись посохом, закричал: – Молчи, злодей! Над отцом смеяться вздумал ?! Довольно убожества, к исходу седьмицы поедешь к лятинянам с ярлыком моим, корону, что рекуют святою получишь. Посмотришь на месте, что да как. Может, тогда и западные державы от магометян удастся уберечь. Богдашка Бельский да Захарьины сопроводят тебя. Раздался гром и треск, будто дворец собирается сейчас обрушиться на Софию. Вздрогнула, кажется, сползая и распахнула веки. Перед увидела собой ясные очи, разбегающиеся морщинки, словно трещины в весеннем льду, синеву, прикрытую тенью набежавшего облака. Падая, старалась зацепиться. Пальцы Федора тут же охотно и привычно оплелись вокруг её руки, будто лаская воздух, даря неожиданный покой и умиротворение её бешено колотящемуся сердцу. Кто не любил, то не поймет, а кто поймет тот не осудит.