Страшные сказки

Голос ее, поначалу робкий, набирал силу, растекался пламенем. И зажженные свечи трепетали в восторге. Тяжелая латынь ложилась поверх заклятия подобно могильному камню, раздавившему землю. Марс и Меркурий уняли извечное свое соперничество, выпустив прекрасноликую Венеру. Стрелец опустил лук, не смея ранить Божественную. Лишь Темная Луна накинула вуаль на обнаженные плечи. И упрямый Сатурн заткнул пасть Льву. А перед Соней разворачивались удивительные картины гадания. Луна как раз зашла за густую, черную как смола тучу, ветер с новой силой засвистел. Ветви мшистых деревьев, сшибаясь друг с другом, издавали глухой стон и с треском ломались. В этих звуках чудилось завывание злых духов, вздохи заколдованных существ. А шум реки напоминал зубовный скрежет той самой безносой с косой, которую называют Смертью, истончит нить-пуповину, связавшую с Федором, перехватит, перебьет ударом кнута или сабли, пустит кровь по камням, оставит кого-то из них одного вглядываться в темноту, мучительно выискивая ответ на вопрос: за что? Молодость, что лист осенний. Вспыхнула – и нету. Счастье, что снег на камнях. Чуть солнце согрело, и он сошел. Что песня жаворонка глупого. Ударится оземь и исчезнет навек. Внезапно из ее возбужденно вздымавшейся груди вырвался крик, будто увидела призрак, ладонью отерла лоб, словно после тяжелого сновидения, попадали свечи, прижалась к стене, с ужасом глядя вперед: не надо, не надо человеку знать свое будущее! Соня тщательно закрыла за собой дверь горницы, повернула в замке ключ, потом подошла к высокой кровати. На четырех медных столбах над ней возвышался, играя многоцветьем, расшитый балдахин. Она взошла на ступеньку, отодвинула мягкие боковые занавеси пурпурного бархата и, упав в пуховые перины, целиком в них погрузилась. Были ли это стенания господской гордости, так неслыханно униженной хитрым планом? Плач ли женщины, у которой отобрали самое любимое существо? Или, возможно, отчаянная скорбь по всей несбывшейся мечте? Посмотрела округ себя с презрительным высокомерием, не беспомощное создание — настоящий противник. Сквозь зарешеченное окно, она, собственно, ждала одного: не мелькнет ли вдруг в толпе худая, сутулая фигура, не засияет ли там его небесный взор. В лунные ночи долго простаивала у окна, всматриваясь в таинственную глубину московских дубрав. Часто просыпалась, и тени деревьев, падавшие на стену, напоминали его силуэт. Месяц за месяцем проходили в постоянных мечтах, в надежде, что царевич вернется. В ее омраченную душу проник луч радости, лишь когда она вспомнила о Федоре. С каким блаженством она прижалась бы к нему, доверилась, умчалась бы с ним хоть на край света. Проходя по двору, там, где некогда ее пороли и где защитил ее, где они встретились, почувствовала, что на нее нахлынула горячая волна сбивчивых чувств. Ах, если бы он снова поднял и унес ее, трепетала уже не от боли и досады, а от радости и наслаждения! На прощание она расплакалась, как ребенок, у которого отняли любимую игрушку. А Федор… поворотил вороного, соскочил с седла. Растерянно встал рядом с ней, притянул, погладил по голове. Так хорошо, так надежно было в кольце его рук…Синие очи сапфиров таили укор. Нет, все было правильно. Неистовство страсти – Соне, а ему – честь и лествица в небо. Вернется, дал слово, что вернется, ради бешеной любви, чтоб забыть обо всем, не боясь ни греха, ни позора… Скажи мне, скажи… – просила она. И он говорил. О ее красоте, которая будет всегда, о вечности и чуде. Вцепилась в усколь цепился в ускользающий голубой шелк, как тонущий хватается за обломок мачты. Удержать! Уйдет – и все. Сверху, молитвенно, выговорил: София…. Мой. В том месте, где она прижималась лицом, ткань стала совсем мокрой. Мужчины могут отдать Родине и ее целям свой труд, и кровь, и жизнь. А женщины – лишь свое естество. Всегда засыпала, уткнувшись в мерно вздымающуюся грудь, ощущая биение его сердца. Как убого ее существование без этой маленькой радости! То, последней ночью, целовал ее тонкие пальцы, белые и чуткие, каждый гладкий, удлиненный, розовый ноготок, схожий с лепестком неведомого цветка. Задыхаясь, не в силах остановиться и на миг, он старался запомнить каждую линию этих обожаемых ладоней, каждую нежную голубую жилочку… Когда же она спустя изрядное время встала с кровати и прошлась по ковру, ей казалось, что цветы на нем оживают под ее ногами и горько стонут в какой-то таинственной печали. Царевна схватилась за голову — казалось, рой мыслей разорвет ее на части. Подошла к окну. Не собралась ли она отворить его, распахнуть ставни, дабы в комнату прорвались лучи ясного солнца и одолели сумрак? Нет, нет…Она зябко куталась в меховую накидку. Пульсирующая боль изнутри била молоточками в виски, словно те стремились, разбив скорлупу-череп, выйти наружу. Опустилась на высокую, туго набитую подушку и пристально осмотрела свое отражение на блестящей поверхности, словно спрашивая, кто, собственно, в нем отражен. Увидела овальное лицо, бледное, холодное, как мрамор. На этом белом овале броско алели нежно очерченные губы. Большие темные глаза, обрамленные синими кругами, казались еще темнее. Волосы, черные что вороное крыло, расплелись и буйным потоком спадали по плечам и спине. Она смотрела в свои лихорадочно блестевшие глаза, прижав лицо к зеркалу так, что оно запотело от дыхания. – Ты боишься, моя слечна… – двойница погладила ее по щеке. – Правильно, бойся. Придет время, и своим грехопадением заплатите за все! Придет время! Но древние, темные боги все видят и знают, они могут продлить весну, каждый год — молодая, дарящая обновление…для тех, кто не рассчитывать на руку коханой. И жаркое, сияющее, беспощадное лето, которое не так жестоко к тем, кто встречает его вместе... И это правда. Ее любовь – она и есть жизнь, ибо в тот момент, когда царь-батюшка поймет правду, самой жизни наступит конец. Переходят, переползают из уст в уста змеями ядовитыми речи о силе и славе Батори, но на сколь надолго хватит кольдовской силы этой? Повсюду были ветра и кошмары. Одни стонали, исходили хрипами казненных, вторые – мелькали тенями на стенах, манили за собой уродливой ухмылкой, норовили стокнуть в пропасть на узкой дорожке или завлечь в пустующие пыльные комнаты. Написанная на коже, черненной соком растений, молитва земле была нанесена неровными строчками. Она была написана составом, приготовленным из кротов, удодов и болиголова, собранного на лугах, прочей дряни, на диалекте, на котором разговаривали в Карпатских горах. Ее нашли на полу, прямо смотрящую перед собой, измазанную в чей-то крови, надеялись, что в животной, свечном воске и еще какой-то пакости. Холопы бросились вытирать молодую государыню, но недостаточно быстро, она успела свернуться на безукоризненных руках госпожи. Когда брызги смыли, поднесла руку к глазам и долго молча разглядывала ее. Понятливая Варвара тут же нашлась, на ближайших слуг окрысилась – где были нехристи, когда Матушка Софья Васильевна – де оступилась неловко! Своим вниманием фрейлина напоминала заботливую няньку, которая по одному писку способна была угадать, в чем нуждается несмышленое дитя. У Сони с языка готово было сорваться резкое замечание. Да, все, что сказала подруга верная, правда, но главное не это. Чтобы победить, ей нужна сталь в характере. Средневековый мир устроен просто: власть имущие делают все, что хотят, а у кого власти нет, могут быть только жертвами. Если ты не хочешь стать такой жертвой, наноси удар первым. Иван Молодой с присущей ему беспощадностью оскорбил ее, столько раз покушался, исключил из общественной жизни за спроявленную смелость — сопротивление его воле и вмешательство в политику, то и дело в измене державе обвинял, чуть ли не в католическом заговоре, но на самом деле предавал он, а не она. Походил на полудикого кота, который крадется в тени, навострив уши. Если Иоанн интересуется чем-то то ни было, значит на это у него есть корыстная причина. Знает: ничто не остановит пока-еще- наследника в борьбе за власть и по трупам пойдет! Вон ведь как жестоко он обошёлся с царским, опрчным воинством – счастливы те, кто были пытаны, казнены торговой казнью, закованы в оковы и спроважены в монастырь дальний, а ведь некоторые бедолаги н уморены под железным колпаком. Софья, словно хищная птица, зорко следила за недругом, высматривала его малейшие промахи и немедленно открывала их государю — мягко, хитро, ненавязчиво. Она его не принуждала действовать — она тайно подстрекала его, что однажды сам сковырнет худородного отпрыска, выкорчевает, словно куст чертополоха из земли, утопит его в грязи. Не бывать Ивашке на царском престоле! Темные боги ей указали – придет час, и венец сей будет возложен на Федора! Удача там, где колдовство или святость. Бывает так, что живут эти две ветхие старухи рядом и могут прятаться так же умело, как пожертвованная копеечка в нищенской котомке. Подозрительно тихо было в Москве, Иван Васильевич в глубочайшей скорби изгнал всех скоморохов и потешников, а его дворец наполнился блаженными и старицами, которые скорбными тенями шастали по длинным переходам, вгоняя в страх его обитателей, частенько дурные ведения мучили августейшего – то покойница Долгорукая представлялась ему сидящей у паперти Благовещенского собора, то кравчего своего опального, Басманова, в сенях узрел. Кающийся Грозный все же истово верил в заступничество Святой Матери-церкви, что святые иноки- отмолят у Господа его окаянство, даруют отпущение грехов и помогут исцелить его душевно и телесно… Но и другими надеждами и мечтами был жив властитель, у которого всех его жен извели изверги-отравители, начиная с самой первой и самой любимой Анастасии… Об изведенных отравленных своих женах плакался: — Всех моих женушек отравили изверги рода человеческого… Невестка помалкивала, только черствела лицом и сердцем в своих тайных мыслях: «Нашел, кому жаловаться по поводу своих отравленных жен, убийца, изверг… палач!…» Неделю спустя царь призвал в Думу иерархов и во всеуслышание объявил, что намерен принять постриг. Решение Ивана Васильевича смутило многих, потупили именитые бояре взор, потом стали просить, отговаривать. Общее мнение выразил митрополит, поклонился и сказал, чтобы правил державный своими рабами как и прежде, судил их строго и по справедливости, как добрый отец детей малых. Даже Шуйские громко подали голос, чтобы не обижал сиротством русскую землю, не оставлял без отеческого присмотра стольный город. Иван Васильевич упорствовал долго, ссылался на божью кару, говорил о том, что место его в монастыре, что грех свой нужно замолить слезами и многим челобитием, что печаль свою отныне он должен упрятать в скорбное монашеское сукно. Слова бояр разбивались о броню государевой убежденности, а когда слов уже не осталось, дружно опустились перед самодержцем на колени, умоляя его не оставлять царственного места. Соня делала вид, что верит подобным небылицам, но взаперти тихо смеялась, никогда, никогда не отречется, править для него все равно чито дышать, месяц, не более, целомудренного жития завершится разгулом, где в хмельном веселии позабудутся прежние обещания. Поднимется самодержец и посохом, словно копьем, поразит тех, кто пытался эту власть у него забрать. Старший сын мог либо попасться и проиграть, либо заметить ловушку и выиграть. А потому в окружении царевны появилось немало верных людишек, льстивых и хитрых. Много таких, которые с потрохами готовы продать дражайшего супруга. Губы медленно изогнулись в улыбке, решение свое приняла. Василий Шуйский беседовал с князем Голициным. Вместительное чрево выпирало из-под кумачевой рубахи. Тёмные жирные волосы, разделённые пробором, ниспадали на морщинистый лоб. Короткопалые широкие руки вдавились в бархат скамейки. Князь, напротив, худощав, выглядит моложе своих лет, одет опрятно и даже щеголевато. Он только что прибыл со службы. Это были два из самых могущественных родов в Русском государстве и столь же многочисленные. И всякий чужак, норовивший проникнуть в дом, напоминал сонную траву, которую непременно следовало не пускать на чистое и непорочное поле. Именно такими родами и крепло величие престола, они оставались той незыблемой твердыней, на которую опирались князья. Первоначально задумка Батори показалась им несерьёзной, затем, однако, изменили своё мнение. Чёрных, душу выедающих глаз её ни вовек бы не забыли, право, ну хороша ведьма – пустить слухи о короновании юного Иоанна, при живом батюшке, готового злодейством сиим изумить Россию. Все трое помышляли о близкой кончине монарха, слабого не только духом, но и телом, о законном его наследнике, воспитанном в ненависти, в чувствах злобы и мести к целому миру? Что ожидало в таком случае буйную трансильванку? Монастырь. Бояр? Кол иди плаха, в ямах, на лобном месте изгибли бы несчастные, коих опасался правитель. Морозный декабрьский вечер спустился на московские улицы. На потемневшем пологе неба, словно веснушки, проступили яркие звёзды. А когда луна выкатилась на небосклон, стали отчётливо видны дымы, взвившиеся над хоромами и убогими избёнками. Казалось, будто каждая изба украсила себя в этот вечер пышным песцовым хвостом. Иван Иванович в домашнем полосатом халате, подпоясанный по-татарски кушаком, прошел в горницу, где не горели лампады, прильнул к окну, но тут же отпрянул в испуге: все в округе осветилось вдруг каким-то необычным синим сиянием, так что стали отчётливо видны листья на пригнутых ветром деревьях, пазы в стене соседнего дома, кресты на ближайших церковках. Морось по коже здесь, в покоях, без хозяина -то. Перед взором возник малолетний брат, да так явственно, что вздрогнул: личико бледненькое, без кровинки, большие очи смотрят с состраданием, испуганно. Но вот что-то тёмное и неотвратимое надвинулось на малютку и поглотило его. Наверное, время. Никогда крепкие узы их не единили. Да и с чего бы? Ближайшие сродники и виделись-то крайне редко. Единственно, что могло бы объединить или, напротив, разъединить их – воспоминание о той поре, когда остались сиротами без матери. Позже Иоанн вымучивал из упрямых озлобленных холопов недоданные к сроку кормы, на то есть даньщики и приказные, но отец сказал, что надлежит научиться и этому, и постигал науку поцелуев под руководством лукавой пышнотелой вдовушки. Второй, тихий и незаметный, с грустной улыбкой смотрит на все Московское государство, на священнослужителей – князей церкви, на воевод и всякие чины служилых людей, неторопливо перебирая четки из рыбьих зубов. Пальцами водил по корешкам, тяжко разбираться в мудрености Федора: где – заповедь Божия, где – отеческое наставление или обычай, корыстью подсказанный. Вытряс амбары и кладовые, но загадки не разрешил : отчего это Феденька-голубь ретивость явил, слуг новых набрал, рясу сменил на что-то более или менее приличествующее. Плюхнулся на постелю, вытянул ноги, стняв сапоги. Одеяло было ничего, а вот подушки – камень. Со злостью пообещал себе утром узнать, кто из слуг готовил опочивальню, и наказать. В его собственной изложнице изголовье было выверено до перышка. Кое-как устроившись, Иван лежал, закинувши руки под голову, и угрюмо смотрел в потолок, к которому плотно прижались запоздавшие осенние мухи. Интересно, что там, наверху, видел братец ?