Страшные сказки

Природа в смятении, ветер неистовствует, земля содрогается, в небе беснуется воронье. Народ убежден, что где-то подыхает очередная колдунья. Злые духи набрасываются на нее, раздирают внутренности, выдергивают язык. Ровно в полночь черти выроют на погосте могилу но тело колдуньи никогда не истлеет. Кто скажет, много ли правды в этих народных поверьях? Действительно ли существуют колдуньи? И может ли женщина общаться с дьяволом? Впрочем, какие тут сомнения, когда по всему свету вздымается пламя костров, на которых прощаются с жизнью тысячи ведьм, приговоренных к сожжению. В полном согласии со светскими и церковными законами. Мыслимо ли, чтобы все законники как один ошибались и ни за что ни про что губили? Морщится женщина, ярки глаза, казавшиеся бесконечно глубокими, черные, как вороново крыло, волосы, ниспадавшие ей на плечи, подошла к зеркалу и оглядела себя со всех сторон. Потом наклонилась ближе и внимательно всмотрелась в свое лицо. Множество свеч заливало гардеробную ясным светом. Эржбета знает, что все толки – есть сущая правда, что есть тайны, плата за которые очень велика, познавший их тут же умрет, живьем попадет в Ад или будет проклят. Давным-давным нянька говорила, что большинство людей умирают от болезни, или старости, или от несчастного случая, как кровельщик, который упал с лестницы и свернул себе шею. Она рассказывала, что храбрые солдаты погибают на войне и что для многих людей умереть — все равно что заснуть. Только это совсе не так, иначе не было бы легенд про прохищенных юных дев и рыцарей, которые вставали из своих гробов. Тучи черные свирепы. Гладят тело руки ледяные, омывают слезами, отпевают голосами, которые не слышны никому из смертных. Цыгане тогда пришли с Востока. Солнце только-только добралось до вершины, и желтый свет его был подобен покрову, за которым лишь угадывались очертания гор и дороги. Кибитки выползали по одной, будто появлялись из ниоткуда. За ними выскочили всадники, и ветер принес обрывки хриплых голосов, мешанные с конским ржанием и детским плачем. Чем ближе подползал караван, тем интереснее становилось Эржбете и сестре ее, Софии. Глядели на людей, бредущих рядом с повозками, на медведя, что шел, норовя забрести влево, а седой цыган бил его по носу хворостиной. На собак, каковых было много, на серого груженого ящиками осла. Ворота замка раскрылись, впуская пришлых во внутренний двор, и молодой чернявый цыган долго спорил с управителем, а после отступил, только хлопнул себя по бокам. Рубашка у него была красивая, алого шелка, видно, что надетая по случаю… такая же, как кровь, что лилась потом с груди его. Ленты обвивали его руки, и женщины вздыхали, не то по красоте этакой, не то еще по чему. Поднимал язычник отрезы тканей, тяжелого бархата с металлической искрой, легчайшего шелка или газа, вовсе прозрачного. А цыган понравился, хотя мало кто сестрам вообще нравился. Взор хитрый, блеска много. Редко случается, чтобы в ком-то так много цвета было. Почувствовав взгляд девичий, он обернулся и хитро подмигнул. На том все и закончилось. Нет, матушка и фрейлины еще долго перебирали ленты, примеряли украшенья да трясли отрезы ткани, а циркачи развлекали кукольным спектаклем. Ночью Эржбета выскользнула из покоев и вышла во двор. Она стояла у стены, глядя на кольцо костров и кибиток, вдыхая смесь пришлых запахов и привыкая к голосам. Гортанно кричала старуха, дергая струны плоского инструмента, подвывали ей две смуглолицые девки, и собаки, затаившиеся рядом, внимательно слушали пение. — Эй, красавица, от кого прячешься? — он вынырнул из темноты, думая, что остался незамеченным. Но для виду она испугалась, и цыган радостно оскалился. — Не бойся, не трону. — Я и не боюсь! – вскинулась графинечка, полушипя. —Ты не тот, кого мне надо бояться! И снова удивилась, насколько силен этот человек, силен вольным ветром и мечен роком. Его рука была приятно горяча, а кожа терпко пахла дымом. –— Права, юная госпожа, права… Знатно одарили боги, сама станешь легендой, молва никогда не пройдет, а младшая, София, на трон королевский пойдет. А вот мне следовало от вас охраниться, но никому не дано свернуть со своей дороги. Красивая и дикая, алчная и голодная — он все это прекрасно видел, потому что отчасти сам был таким. Наутро у постели собрались служанки, вломившись, приехавший отец накинулся с разгретыми в кмине щипцами. Она молчала, только огнем полыхали щеки, по опыту ведала: каждое возражение лишь подольет масла в огонь. Эржбету на всю неделю заперли и все, что она могла – это наблюдать, как пылают кибитки, и как ветер мотает тело цыгана – в бельмяных очах виделось отражение луны. На мгновение ей показалось, как будто вокруг поставили много зеркал и взгляд бьется в бесконечных зеркальных коридорах, то и дело вырываясь из них к распятому юноше в самых неожиданных местах. Давилась и задыхалась, хватая ртом воздух, как карп на берегу, даже когда заснула потом, она по-прежнему видела облитые кровью стены замка. Девушка с трудом обрела дыхание, и кровь постепенно поблекла и снова стала серым камнем. Все в этом мире платят свои гроши – кто-то железный, серебряный или золотой. Родители ее Дёрдь и Анна, находясь в блеске славы и богатства, решили соединить свой род с не менее знатным венгерским родом Надашди. Поэтому, едва достигшую четырнадцатилетнего возраста, обручили с Ференцем, сыном палатина. Месяц иссох и возродился, напившись зыбкого света звезд. Он пожирал их одну за другой, а сам становился шире и белей. Точно так же изводили друг друга супруги. Эта мрачность родилась не в бесчисленных схватках с турками, из которых Черный бей выходил героем. Кромсал, ломал, рубил слуг Мурадовых. Память о подвигах его нашла достойное место. Каждый, хоть бы через сто, хоть бы через двести лет, ступив под своды замка Шарвар, увидит, сколь грозен и славен был Витязь. И скажет: вот человек, не щадивший себя во имя веры. Не то сполохами пожаров светлеет небо, не то свечей жгут много, дрянных, сальных, от которых копоть и дым. Дым этот глаза застит, а копоть садится на доспехи, забивается в сочлененья плотной коркой. Не от вида казней или мучений человеческих дышать тяжело, но от тоски, родившейся в полумраке их спальни, от любви, которую как ни старались, познать не смогли. В такие минуты Ференц предпочитал напиваться, ибо вино хоть бы и ненадолго, но примиряло с жизнью. Смуглый. Исшрамленный, нос массивен и изуродован, а у лба вовсе зрела черная родинка. Мучитель ее, хоть бы раз глянул, после того, как закончил одерживать победы под ее юбками. К счастью, виделись они совсем не часто – один день шел за целый год. Отдельными, яркими вспышками памяти – визиты в Вену и милость императора, очарованного красотой Эржбеты. Ей бы хотелось остаться в городе… пожалуй, там все могло сложиться иначе. Но Ференц о подобном и слышать не хотел. И нечем ей ответить, кроме как упрямым носом и жестокостью, вспыхивающей огнем в душе. Ее фигура, белая и совершенная, было подобно серебряному сосуду, из которого вытекло содержимое. И гулкая пустота внутри притворялась чем-то, являясь на самом деле ничем. Эржбета ждала, притавившись как паук. Она просто находилась рядом, разглядывала, ловила чужую красоту, дышала чужой жизнью. Иногда прикасалась и забирала. Так может, проще – шагнуть вперед? Дать себя ветру и земле, воде и травам? Стать частью иного, чему нет названья? Не время еще. Эржбета – Батори. И Надашди. И за спиной ее сила двух ветвей, чьи корни напоены древностью земель нынешних. А что же сестра, что София ? Обе были брюнетками с длинными блестящими волосами, высокими скулами и заостренными подбородками, стройны и грациозны – правильную осанку, необходимую для знатных, им привили с детства. Вместе испытывали чистый восторг, поднимась на лошадях в Карпаты, принося жертвы темным богам. По вечерам они с аппетитом поглощали богатую добычу из собственных охотничьих сумок, поданную на толстых ломтях хлеба, пропитанного мясным соком. Если не занимались уроками или шитьем, они играли в карты наносили визиты соседям и без конца ссорились из-за всякой мелочи, пока мать, потеряв терпение, не отправляла их в разные комнаты, чтобы немного поостыли. В дождливые дни прогуливались по длинной галерее над главным залом замка – батюшка считал, что должен иметь эту новомодную пристройку. Его дочери бродили по ней туда-сюда мимо украшавших стены картин и гобеленов, пререкались, сплетничали и время от времени награждали друг друга пинками. Они были обречены жить вместе, и близкое соседство не способствовало мирному существованию. Родитель их так и не объяснил, какие у него планы в отношении Софии, и сомневались, что они вообще имеются, а тем временем злобная ревность медленно кипела и булькала, иногда выплескиваясь через край. Вот только в каких землях править? – смиряя крылья мечты, говорил разум. Трон Священной Римской империи занят, что же ей еще остается, где сыщется ее волшебное королевство? О Московии тогда не думали. Далекая, непонятная страна, где, как рассказывали старшие, долгие годы правил тиран по имени Иван, или, по-венгерси- Иштван. Этот безумный монарх убивал своих подданных, рубил головы, сажал на кол, а иных ради забавы бросал на растерзание диким медведям. Прихоть властителей там была непреложным законом. Рассказывали почти мистическом преклонении перед жестоким деспотом, люди верили, что их правители несут волю самого Всевышнего, и преклонялись с слепой покорностью. «Страшные, жестокие, варварские нравы!», –— в притворном ужасе закатывая глаза, приговаривали матушка и фрейлины. Эржбета поверх кубка с вином снисходительно наблюдала, что отец нервно крутит перстень на среднем пальце, но никак не могла смекнуть, в чем же заключается особенная дикость нравов московитов? Ведь во дворе осужденные на смерть так же корчатся на кровавых колах… А магнаты, травящие собаками провинившихся холопов, не очень-то отличаются от этого московского Иштвана с его медведями! – Помни долг христианки… — сказал граф дочери перед отправкой на Восток. – Только эти качества обеспечат удачный брак. София тряхнула золотую подвеску в виде дракона. Так уж учили, есть время и место для безжалостной откровенности, а есть время и место для тишины, и для того, что ты делаешь не по своему велению, а потому что кто-то другой, кому ты веришь более, чем себе, просит тебя поступить правильно. Ныне слушай, Эржебета, слушай. Вот несется по пропасти стук подков. Тенями черными пластаются кони, и пена с разодранных ртов падает на землю, устилает ранним снегом. Поднимается и опускается плеть, разрисовывая конские крупы кровавыми узорами, и тонет ржание средь голосов и звона оружейного – то русы приехали за короной. Свысока взирала и на равнину, раскинувшуюся перед ней, выглядевшую издали маленькой, и на гостей заезжих. Многое слышала про принца из огромной, мощной, неистовой и в то же время охваченной вековым сном страны, будто хвор, крив, страдник Господний, сбегал в далёкий монастырь. И слухам тем не то чтобы не верила, скорей напротив – они манили, добавляли остроты в унылое бытие. «Поймешь все, как только удивишь Его…» – изливалась в грамотах сестрица. В этих речах неожиданно сквозила… гордость ? Казалось непостижимым, чтобы среди войны с Османской империей, яростных феодальных усобицам, чумных поветрий, за толстыми стенами, что не прогревались даже летом, где было так мало места для жизни, зато подземелья расходились на десятки километров, а в башнях гнездились летучие мыши – непостижимо почитать и уважать что-либо кроме грубой силы, кроме блеска занесенной стали над головой. Чейте началось с мертвых деревень. Низкие дома скрывались в снегу, и белый, он хранил на себе лишь звериные следы. Изредка где-то вдали появлялись нити дыма, чтобы тут же растаять в мутном небе. Начавшийся снегопад скрывал пути и выравнивал дороги, отряду пришлось замедлить шаг. От русов исходила явная угроза: все высокие как на подбор, борода лопатой, ни стремились во что бы то ни стало доказать, что не позволят себя унижать. И все же двинулась к ним, стала пробираться среди этих грубых, теснящих ее варваров. Их тут набралось десятка два, но этого бесконечно мало…Поза ее была скромной, но, стоя на ветру и заправляя под капор выбившийся наружу локон, она стреляла по сторонам жадным взглядом, впитывая в себя густую толпу вооруженных мужчин. В несуразных длинных одеждах, какой-то вытянутый, изможденный – никакой важности, – с опущенными долу очами. Смиренно… Гм. Как бы не так! Упорства и твердости в линии рта, в сжатой ладони столько, сколько надо, чтобы тихо, спокойно, без ропота нести свой крест, но с глубокой уверенностью, что всё так, как только и должно быть. – Догоняйте, наияснейший королевич! –— хихикнула она, подняв своего жеребца на дыбы. Остаток дня помнила смутно, и даже много лет спустя вспоминала без удовольствия. Ей представляли свиту королевича, его советников и приближённых, а им, в свою очередь, представляли свиту Эржбеты, её дам, рыцарей и шляхту. Вечер походил к концу. Большинство гостей были пьяны и заняты своими партнерами или разговорами. В воздухе носились запахи пота, остатков еды и пролитого вина. Посреди зала устроили загороженную арену и вывели на неё двух свирепых вепрей да спустили с цепей — и вепри дрались так, что кровь с их белоснежных клыков брызгами летела в хохочущую толпу, а когда один из них упал бездыханным на залитый кровью пол, ловчий возвестил, что вепря-победителя сей же час забьют и подадут августейшим особам на стол. Она сидела на высоком стуле, убранная в меха и атлас, непристойно хороша собой и учтива, как может быть учтив Дьявол. Бархатные туфельки нарочито выглядывали из-под расшитой белыми волками юбки. На туфельках сияли алмазы и жемчуга, а в вырезе мыска виднелся белый чулочек. Или нога? Ноги у нее столь же белы. Долго молча рассматривала пришельца — Feodor, вот же странное имя, язык сломаешь! – тих и скромен до забавности, всегда один, окружённый смыслами и тенями, невидимыми и неведомыми никому, надёжной стеной отделявшими его от обыдености. И вот снова ощутила его, глядя в полутьме — за окнами смеркалось, зажглись факелы — на резко вырезанные, благородные черты, осененные каким-то непонятным ей эфемерным отсветом. Но не может быть, не бывает так, чтобы всё в человеке было столь хорошо. Безумие легче объяснить, к порокам легче привыкнуть. Но сей праведник внушал если не страх, то опасение тем, что и вправду был крепок верой. То ли угасала сила Эржбеты, то ли ослабли сами темные боги. От него совсем не несло хмелем, и вспомнила, что на пиру он пил очень мало, намного меньше других, ноумела настаивать на своем, имея дело с отцом, и теперь у нее будет возможность проявить характер с Feodor без посторонних. — Да сразу видно было, что принц умом слабый… — дернул госпожу за юбку карлик карлик Фицко, черный шут. Весь гнулся к полу, будто придавленный тяжестью солидного горба, резко, выпиравшего из спины и еще более, казалось, укорачивавшего и без того приземистую фигуру. Вдоль изуродованного тела висели длинные руки, достигавшие до колен. Еще в младенчестве его нашли крепостные обочь дороги в плетеной корзинке, а поскольку обязаны были каждую находку предъявлять хозяивам, отнесли его в замок. В пятилетнем возрасте странный мальчик отменно развлекал. Когда первому требованию охотно прохаживался колесом, хватались за животики и самые благовоспитанные дамы. Так он и рос, всеми осмеянный, всеми презираемый, когда ему исполнилось двадцать, челядь уже не осмеливалась потешаться над ним. Сила у горбуна была необыкновенная — он жестоко мстил за любое оскорбление. Он был грозой всей округи, но для своей госпожи — преданным слугой, готовым на все. Став правой рукой графини, исполнял самые страшные ее приказания. И с первой минуты, как прикрылись въездные ворота, Фицко ненавидел москальского принца. Это было весьма некстати…Подлец, надо было бы сорвать с карлы шкуру — не так уж она и дорога. Высокий лоб госпожи нахмурился, тычок, иной каблуком, и горбун распластался ничком. Однако, завидев его, копошащегося под скатерью, сменила гнев на милость и разразилась безудержным смехом: таким потешным показался ей Фицко в своей убогости. Разбитое, отекшее лицо было еще отвратительнее, на лбу вправо и влево торчали большие шишки, облепленные рыжими волосами. — Ха-ха-ха, — звенел голосок, — коса нашла на камень! И похоже, у тебя уже проклевываются рожки, дьявол этакий! Ну хорошо, окажем тебе милость, если хочешь – следи за русским. К вельможам его пришли девок, Илону, Маришку, кто там есть еще ? Позже, когда все успокоились и разошлись, увидела королевича в в его свободном светлом балахоне, видела, как что-то писал, рука дернулась, черканув пером почти с визгом, задумчиво смотрел на плывущую высоко в небе луну и даже не повернулся, когда Эржбета подошла и встала рядом. Какое– то время они так и стояли, глядя на озаряемое луной небо, похожее на чернила, которые в подмешали воду. Потом, заметив ее, стал бледным, появилось некое подобие удивления. — Не могла удержаться от любопытства, правда ли, что в госудаостве Вашем женщины не так свободны, как в по берегам Дуная? Они разговаривают с молодыми панами наедине, только если им позволят? — выдохнула краешком губ, от природы тёмных и алых, как вишни. — Сами – не ходят… — отвечал с укоризной, однако же осмелел доброй улыбкой. — У нас все по-другому, мой принц. Мы принимаем гостей, танцуем на балах, ездим в город и на охоту. Да и сами видели! Если на то будет Ваша воля, Венгрия и Трансильвания обязательно откроются Вам. Сейм едино соберется не раньше весны. Федор чувствовал себя больным, в каком-то страшном полусне бродил по темным коридорам и не мог найти ни одного укромного места, места, которое бы он знал. Священные купола... Утраченные купола.... Нет... Развалины исчезли, их разнесло взрывом внезапного появления вокруг него, целого и невредимого, полного жизни мира! Когда и как все возродилось из ледяного пепла? Как удалось оказаться здесь, среди снегов? Венгерские равнины — бескрайние, как в никакой другой стране. Можно бесконечно бродить среди погруженных в тишину елей, виноградников и ручьев, так и не встретив ни единого человека. В городах встречал нищих, купцов, знатных людей, шествовавших в сопровождении детей боярских, которые несли за ними роскошные бархатные одежды, лавочников, разложивши товары под алыми навесами, комедиантов, игравших за мелкую монету. За дубовой дверью на первом этаже сбились в стайку полдюжины молодых служанок в придворных нарядах и о чем-то шушукались с дядей. При приближении царевича девушки присели и склонили головы, и если бы был внимательнее, приметил бы, что украдкой они посматривают на него, и услышал бы подавленный вскрик и приглушенное хихиканье. Откровенно говоря, толком не понимал ни одну из них, ни их хозяйку, одинокую, мрачную, потому исступленую женщину, а знания тем временем сами собой копились. Федор боялся сказать, что это невероятное открытие исполнено какого-то смысла, важного лично для него. Это послание из другого мира, ложного и греховного, по уверерениям святых иноков, Запада, слишком поспешно и опасно отдаленного. Время перестало быть временем и никогда больше им не будет. День уже не день, а ночь – не ночь. Не мог это выразить ни на родном, ни на любом другом языке, ни даже в своих бредовых мыслях. Казалось, что он оставил обитель, свою прежнюю жизнь, ввязался в политику, во все это только долга перед царством, перед землей, и самому себе не признался бы, что давно уже шел по этому пути. Одними устами вторил: «… смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав», — и одновременно думал обо всех своих близких, об отце и брате – как они там, как бы новых бед не учнили своей ретивостью. Подумалось – и охолодило внезапным ужасом. А вслед прилило к сердцу теплой волной. Софья Васильевна представилась, как настоящая: этот ее строгий, углубленный взор под темными крыльями ресниц, струящиеся, будто змеи, косы… Его провели по всему каменному терему – называли его «замок» и с удовольствием научили этому слову. В было полно парсун – на стенах, на потолках, на досках, на сложенных рядами холстах с изображениями разрушенных зданий, буйной зелени, далеких гор и огромного числа оживленных с раскрасневшимися лицами, чьи пышные волосы и великолепные одежды свободно развевались на ветру. Попытался задать вопросы, объяснить, что такое сочетание плотского и блаженного невозможно, но не смог подобрать достаточно красноречивых слов. Федор о подошел ближе, но даже не взглянул на холст. Его пробирала дрожь, и сердце колотилось быстрыми толчками. На миг он онемел, словно вдруг провели через бурю всех чувств, чтобы тронули его до мурашек. Отчего он так дрожит? Отчего сердце бьется где-то у самого горла? Парсуна казалась нерукотворной, сотворенной из чистого духа, ибо как столь великолепный и совершенный образ мог быть сделан из простого дерева, бумаги, красок? Ему объяснили, что уже два столетия делают что-то похожее в Европе, не богомазы какие-нибудь, а вольные мастеровые, лик сей писан перед самым отъездом Софьи на Русь. Его мутило, будто он находился на захваченной ненастьем ладье, легкие горели, словно хлебнул сладкого яда. Ветер разбивался о высокие стены Чейте, выла метель, набрасывая снежное покрывало, и редкие огни сверкали сквозь ночь, как волчьи глаза. В тревожном полусне пуховая перина вдруг начала давить, словно тяжкий саван жесткой земли, Федор поднялся, ощупью нашел кувшин. Он пил, но вода бесполезно скатывалась в глотку, не освежая сухого рта.