Страшные сказки

Соня была права толко в одном – расставаться с властью Грозный монарх не желал. Правда, был не так шумен, как ранее, и больше наблюдал за чудачествами бояр, чем куролесил сам. Иногда он был печальным, а то совсем впадал в полную забывчивость и, пугая сидящих за столом, повелевал покликать прежних любимцев, казненных им с десяток лет назад. Своего отпрыска Иван Васильевич знал лучше, чем кто-либо. Царевич рос своевольным, очень шаловливым. В его забавах царь узнавал себя прежнего: он сам неоднократно чудил с переодеванием, пугая мертвецким саваном набожных старух, а черных котов извел столько, сколько не сумела сжечь даже инквизиция в период своего расцвета. Иван Молодой был достойной заменой своему отцу, не уступая ему ни в силе ума, ни в подозрительности, даже страстями походил на своего великого отца. На базарах толковали о наследнике едва ли не как о спасении ото всех бед, оставалось только спровадить стареющего кесаря на погост, чтобы зажить счастливо. Отринув монашество, Иван Васильевич пошел на поправку и, созерцая с одра бритые затылки холопов, подобно единорогу дышал огнем ярости: «Сына моего захотели?! Думаете, он для вас добрее станет? Ан нет! Яблоко от яблони недалеко падает!» В последнюю ссору венценосец хватался за кинжал, но в итоге огрел взрослеющее дитятко посохом, вкладывая в удар всю мощь прорвавшегося гнева. Царь не мог отдышаться. Злоба тесной удавкой сдавила гортань и не хотела отпускать, а когда наконец сумел освободиться от хищного объятия, из горла вырвался приговор, да сразу обоим, мужа с женой только крышка гроба разлучит. Раскаяние — это врата рая, а они отворены для всех. Иоанн Младший был несдержан в речах и горяч, как брызжущая через крышку кипящая вода. Не похож он на богомольца, с таким ростом и ликом не сидят на паперти и не выпрашивают копеечку, выйдут с кистенем на дорогу и возьмут все. Даже с Белоозера слал государю ругательные письма, проклинал его нынешнее окружение и зло сетовал на то, что челядь вовремя не доставляет на его двор свежей севрюги, романеи и рейнского вина, а каждый месяц утаивает по две дюжины лимонов и фунта два меду. Каждую ночь пьяное баловство заполняло всю округу таким ревом развеселых голосов, что поначалу местные думали, будто татары снова вышли в наступление. Осмотревшись, они стали понимать, то московские дружины, готовые поорать среди темноты срамные песни, затем проспать до обеда, чтобы потом вновь быть готовыми к очередной бессонной ночи; ну, может быть, еще затем, чтобы пальнуть невпопад раз-другой по крепким вратам. А когда царевич напивался изрядно, то грозной тенью шатался по лагерю в сопровождении дьяка-сморчка и кричал вслед каждому: — Всех порешу! Всю крамолу повыведу! На дыбе все сгинете! Соня только фыркала, в отместку облачаясь в защитный панцирь : единственное, на что оказался пригоден ретивый супруг – сдать ее монастырь. Перепалки чередовались с холодными любезностями, которые так модны, но не идут ни в какое сравнение с обменом остротами, из-за которых все больше становилась похожа на истекающую ядом и желчью фурию. Но пока что не думала об этом всерьёз, слишком занятая упрочением своего положения, однако мысли эти посещали её временами, и не раз она отходила ко сну со сладкой мечтою о том, что для супруга настанет свой, последний, час. И милый знал об этом не хуже её самой. Он был подлец, интриган и кривляка, но не дурак. Выросла обитель из каменного брега и казалась таким же естественным продолжением, как вычерченная прибоем на песку кривая линия, как глыбины, поросшие серым лишайником. Ровный ряд стен напоминал высокие борта величественного струга, устремленного в середину открытого моря, и когда волны накатывались на остроугольные камни, разбиваясь в водяную пыль. Мошна здесь так велика, что с великокняжеской казной поспорить может. Три года назад по северной земле мор прошел, урожай не уродился, так игум повелела из подвалов зерна достать, прокормила в трудный год до десяти тысяч душ! А сама только хлебом и водой жива и сестер в этом наставляет. Но и Софья принадлежала к упрямцам, которые не умели безропотно следовать судьбе и с каждой превратностью боролись так, как будто она была для них самой важной. Не отступала даже тогда, когда перед вставала стена, а если разбивала лоб, так только о скальную поверхность. Нашла способы, как обойти ограничения, и вскоре с энтузиазмом включилась в эту игру. Монахини и послушницы с удовольствием слушали ее рассказы о жизни при московском дворе и впадали в тоску, когда описывала златые чертоги. Долгое время они питались слухами и теперь жаждали узнать, как развивались события, от человека, который был там и все видел своими глазами. Настоятельица вскинула брови, ее суровый лик выдавал все, что она думала о своей государыне. Все молчали, но девушки исподтишка продолжали переглядываться, сообщая друг другу, что они-то прекрасно разобрались во всей этой ситуации. День шел на убыль. Солнечные лучи воровато проникали через узенькие оконца и, пробежав через комнату красной тропинкой, упирались в стену размазанным кровавым пятном. Встречаясь с преградой, лучи оставляли после себя уродливые длинные тени, которые кромсали комнату, окуная ее в полумрак. Вечер казался ей колдовским и действовал так же сильно, как вспышки священного огня на прародителей-язычников. Чего в эту пору не хватало, так это танца вокруг искрящегося светила. Лже-Батори возвращалась в отведенную келью при храме, ложилась, и всякий раз, несмотря на все усилия, ей снилось одно и то же. И бодрствуя, едва она оставалась одна, думала только о Федоре, сон же возвращал ей его лицо и тело, и она просыпалась вся в поту. Ресницы его трепетали, как крылья бабочки, ослепительно сверкнул ровный ряд белых, как жемчуг, зубов. Улыбка излучала тепло и доброту, а глаза лучились, словно августовские звезды. Пускай его считают неладным, кривым, умеющем только жевать сопли, печалиться и молиться постником, разве имеют значение злые толки ? Они могли просто молчать, взяв друг друга за руки, чувствуя рядом добрую родную душу и теплое дыхание родного существа. Полная ей противоположность, на самом деле был спокоен, добр к своим подданным, от последнего нищего до первого боярина, и ради этого можно преодолеть вечный окружающий их кошмар. О, дорогой, — в который раз подумала, коснулась каменной стены. — Если б ты только был чуточку расчётливее и хитрее, если бы была в тебе хоть капля властолюбия и коварства — какие бы горы смог ты сворачивать, какие бы крепости ты брал штурмом с помощью этой искренности! Где-то в глубине, несмотря на увещевания церкви, жила уверенность, что они предназначены друг для друга, и в конце концов настанет тот миг, когда соединятся по закону, ни от кого не таясь. Эту любовь отведали из одного ковша, делая неторопливые аккуратные глотки, и снадобье горячей свежестью расходилось, лишая покоя. — Не пужайся, вернется наш Голубь, вернется жив и здоров из краев латинянских! — в келью на цыпочках ступила Варвара и приблизилась к своей царевне, сидящей в немом оцепенении. Нарядно было в лесу, знахарей и травников издалека манили красные глаза перезрелого ландыша. Много было и грибов, что выглядывали из травы бесстрашными витязями. А убранный хлеб, аккуратными копнами стоящий в поле, неожиданно пророс; одарил красными плодами шиповник, и его благоухающий запах далеко расходился по лесу, перебивая дух отцветающих трав. Длинная кавалькада потянулась к северу. Софья встретила ее настороженным взглядом, после чего забралась в закрытый возок, которые доставит ее столицу. Мир снова раскрывался перед ней, и ощущала, что ее переполняет радость, сладостно было вновь чувствовать себя мирянкой и вкушать все блага своего положения, а не изводить себя положенными кающимся веригами, правда, восторг умеряла та поспешность, с которой Голицын взялся за освобождение царственной четы от оплаты и, небось, не потому, что соскучился князюшка по Варваре-красе, длинной косе, их союз был больше политическим, фрейлина всюду следовала за госпожой — в изгнание и на плаху, если придется. Она зависела от таких верных сторонников, как Голицыны. «Дела плохи…» — значилось в присланной грамотке. То, что князь нисколько не преувеличил, стало ясно с первой недели. Нечасто самодержец появлялся во дворах ближних бояр. К этой великой чести готовились загодя — выносили из подвалов портвейн и романею, прикупали на рынке орехов и фруктов, коптили порося. А когда государь входил во двор, то до непременно хозяйка, у которой щеки нарумянены и натерты сладкими травами, в рушниках сдобный калач, и вся дворня в стираных рубахах и портках замирала в большом поклоне по обе стороны. Еще реже цезарь появлялся у дворян. И если такое случалось, то память об этом событии передавалась из поколения в поколение, как дорогое семейное предание, наравне с нажитым добром и прочими реликвиями. Это была честь, которая не изнашивалась даже временем. Стерегли ее так же свято, как отец бережет дочернюю честь, как невестка хранит дорогой наряд, доставшийся ей от свекрови. Вышло так, что заглянул к своему стременному, хорошо умел Сидор Мелентьев услужить: коня попридержать, когда надобно, попону положит умело, а то спину подставит под сапог государя, помогая сойти с седла. Принял владыка кубок и, запрокинув голову, выпил содержимое до капли. Василиса-хозяюшка полыхала спелой калиной: щеки красные, уста алые, а ласка царева была так приятна, что заставляла разбегаться кровушку с удвоенной скоростью. И ничуть не стеснялась, уверенная, что во всем царстве не найти другой такой прелестницы, как она. Кожа у нее была прозрачной и чистой, вены напоминали крохотные ручейки, а коса была такая огромная, что, уложенная порядком, походила на сторожевую башню. Ноги прямые и длинные, а шею, как в сказке, лебединой можно назвать. Иван Васильевич уже не мог противостоять обаянию Мелентьевой, ушлая бабенка точно гибкий вьюн, стелющийся по земле, сначала едва заметен, но стоит отыскать опору, как растение устремляется вверх, опутывая все вокруг, сумела завладеть не только его мужской силой, но и душой. Многим казалось, что она даже проникла в его мысли. Она походила на придворного вельможу, который, вышагивая по ступеням, поднимается к самым вершинам. Стременного засунули в печь — слишком горячо возмушался, а Василиса эта была хладнокровна, как лягушка: спокойно, без проблеска жалости обрекла на смерть супруга ради дворцовых покоев и ларцов с шубками. При сем рассказе ладонь Сони взлетела ко рту, ее, много повидавшую, затошнило. Какое варварство! Невообразимые мучения. Она надеялась, как же она надеялась, что и однажды деспот-изверг претерпит эти мучения в качестве высшего отомщения. Между тем, разбойница пристала клейкой паутиной, а у Всеотца не хватало ни желания, ни сил освободиться от сладкого плена. Поначалу довольствовалась правами наложницы, затем незаметно переселилась в светлицу московских государынь и выпросила из казны венец… ангельской Анастасии Романовны. К приезду Софьи и царевича полюбница выставляла свой округлившийся живот и, хохоча, выбирала материалы для платьев и мантий. После приема Иван Молодой рвал и метал, не снеся оскорбления памяти матери, осыпал гадину и батюшку всевозможными ругательствами. Опаснее было иное — ночная кукушка перекукует дневную, разумеется, убеждала, что родится мальчик, заливала в уши управу на старших сынов найти, пусть только сделают еще один неверный шаг, и расплата наступит. До того уже дошло, что будущему малышу, загодя, отвели в удел богатейший Углич, а раньше, не однажды подступали с просьбой раздать уделы, однако всякий раз натыкались на холодный смех. По обычаям ведь приходилось кляняться новой «Матушке», бояре держали тирана под локотки и шествовали гуськом по чину, разглядывая бритые затылки старших вельмож. Подле государя – змея, вон сделала кислую рожицу, зашептала, что пасынок с Батори ее не уважают, не ценят. Пришлось изогнуться, но на европейский манер, присесть в реверансе. «И ты поступишь умно, если сочтёшь это за великую милость с моей стороны», — мысленно добавила, скрипнув зубами, ощушая, как обжигает нутро и поднимается наверх горячая лава. После этого унижения Василису можно считать уже полутрупом. Но наибольшим удивлением стал приход Ивана Молодого. Осунулся, полинял, потерял былую яркость. Его осанка по-прежнему была благородна, а выпуклая широкая грудь свидетельствовала о недюжинной силе, но плечи уже сутулились, и движения стали медлительны и степенны. Между бровей залегли глубокие борозды, а горькая складка у губ придавала разочарованное выражение. Совсем не походил на того принца, который многие годы алкал трона, сейчас больше напоминал общипанного кочета, которого только мгновение отделяет от кипящего котла. Да, явно терзают вовсе не угрызения совести или сожаления о прерванных его рукой жизнях… Соня разглядывала его так, как будто и впрямь явился из пекла, чтобы свершить очередное злодеяние. — А, какая неожиданность! — произнесла с выдохом. — Добро пожаловать. — Любезные слова шли вразрез с саркастическим тоном. — Прошу зайти и отдохнуть в терем. Иоанн смерил ее холодным взглядом: — Перестань! Я здесь не для того, чтобы играть с тобой в игры. Губы «венгерки» сжались в узкую полоску. — Так для чего ? Смута начинается в людских головах, когда бунтошные игры на престолах кто-то подогревает деньгами и влиянием противоборствующих партий, заграничных заговоров и поветрий. Известные черные силы раскачивают лодку государственную, стремясь ее утопить, рядом ли с престолом-причалом, далече ли от причала, сие прекрасно известно было обоим. Ужасный червь подозрения и опасения копошился в мозгу. Естественно, предпочла бы в альянс кого угодно, только не этого мерзавца, но открытую войну на два фронта не могли себе позволить. Очи у него были похотливые, длинный нос вызывал воспоминания о Дьяволе, рот выдавали чувственность. Он задумчиво потер подбородок, кисло усмехнулся, принимая от слуг разбавленное водой вино. — Не отравлено ? Ведаю, какая ты мастерица! Едва удержалась, чтобы не состроить гримасу. Конечно, будет отравлено, но не сегодня, сунула руку в пасти сразу двум волкам, и исправить эту ситуацию уже невозможно. Ни одна женщина, даже самого низкого происхождения, не могла укрыться от его жадного интереса. Пришлось стоять и делать довольный вид, когда муж приподнял ее лицо за подбородок, целуя ядом в висок : — Сделаю тебя царицей, коли все исполнишь… Потом опустил взгляд на округлость ее грудей. Святая Четыредесятница была на Руси днем Всепрощения, не полагалось ругать даже за нерадивость. В этот день нужно было прощать и каяться. Грехи отпускались торжественно, за вечерней. Среди богомольцев началось волнение. Вдруг кто-то неистово крикнул: — Царевич Иван занемог! Сначала все притихли, богослужение прервалось. Крики и причитания огласили храм диким многоголосым воплем. Как расхворался, с чего ? На теле у него выступили и расползлись язвы, что гноились, нарывали, покрывались струпьями. Откуда и каким образом взялись язвы у бедняги Ивана Молодого — неведомо. Сидишь дома и думаешь: а может, была тут чья-то злая воля? Вспомнили старожилы, ведь так было, когда грекиню Зою второй женой привезли! Вздыхает обыватель, места себе не находит: «Как же это так, Господи, спаси и помилуй: порча?!» Мысли клокочут, бушуют, обжигая души, приводя их в неистовое томление, охватывая какою-то внутреннею жаждою. Печать, знак небес будет на ведьме, что горе принесла. Через узкую щель двери государевой палаты трудно. Ей сразу же пришлось отступить в тень, чтобы не быть замеченной. Долг свой выполнила на славу, проводила ночи подле постели, и, едва супруг начинал шевелиться и стонать, садилась к нему. Они пошли в ва-банк, ставя на кон почти все, но это ничуть не означало мира между ними. Теперь же сам царь стоял на коленях у ложа болящего, поминутно начал неистово креститься на иконы. — Помилуй! Помилуй! Помилуй!.. — скороговоркой, захлебываясь слезами, громко произносил он, а затем приникнув к челу сына, дрожащим голосом, умоляюще заговорил: — Нет, нет! Я – окаянный!.. Прости…прости меня! Кто, кто сотворил с тобой лихое ?!