Страшные сказки

Стояло полнолуние, и луна в эту ночь была как-то особенно огромна и бледна, и особенно низко спустилась к земле, словно смертельно бледный лик больного, с завистью и негодованием склоняющийся над постелью тех, кому суждено быть здоровыми и жить. Может быть… Кому как, но ей нравился холодный дикий край, всю жизнь внушающий другим ненависть и отвращение. Графиня понимала, что незаметно срослась с ним, как плющ срастается с опорой, вокруг которой вьется. В безлюдных просторах она не чувствовала бы себя одинокой, тогда как в Вене ее терзала собственная бесприютность. Там не находила себе места и сомневалась, что оно вообще для нее есть. Она никогда не умела нравиться людям, сравнивающим ее с утопленницей или мертвецом. Как тут что-то скажешь за женщину, для которой единственной открытой дверью была дверь к себе самой? Она была нечувствительна к чужой боли, могла стойко выносить холод и лишения, и она так же была способна на убийство. Может быть, это тоже одно из проявлений любви. Эржебет вся стремилась навстречу ветру, мчалась, обгоняя свою тень. Дремучие леса, окружавшие замок, как всегда открывали ей свои объятия, и о проносилась по своим землям, глядя на их долины и нивы, укрытые серыми туманами, горы в хрустальном воздухе и яркое солнце на сумасшедшем небе, от которого по телу пробегала дрожь. Ночные прогулки в Карпатах давно стали ее привычкой. Как призрак в белом платье скакала она в стволистой мгле, прислушиваясь к шепоту и крику леса, к неясному, полуреальному раю или… аду, смеясь над своим кавалером и спутником. Обещала познакомить с порывами холодного горного ветра, с чудодейственной силой амаранта и белладонны, с исполнением желания, загаданного в полночь на перекрестке трех дорог, и свое слово держала. В два неслышных летящих шажка молодая женщина на привале оказалась совсем рядом с гостем, так близко, что он, наверняка, ощутил едва уловимый запах ее, запах пыли на ее платье и, кажется, навсегда затерявшегося в складках аромата ее сумасбродной жизни. Батори легко, словно играючи, прикоснулась к его плечу. — Если захочешь, я и танцевать тебя научу, королевич славный, и руку даме подавать как следует, и обхождению шляхетскому… Глубокий вырез верхнего платья открывал грудь, расшитые золотыми рунами рукава нижнего подчеркивали тонкость кистей. И пахло от нее не телом, а ландышами. — Учи, не учи, а все едино я латинянином не стану. — Ну, тогда хоть танцевать научишься! – со смехом тряхнула головой. Некоторое время она, не отрываясь, смотрела на него в упор. Силен рус, даже не дрогнул, а выдержать этот взгляд было труднее, чем глядеться в черные глазки пушечных жерл, готовых изрыгнуть огонь. Его благочестие – благочестие анахорета – не лишило его ни единственной королевской добродетели. Вероятно, это был единственный в целом мире принц, который заслуживает и такой похвалы: он был мягким и непреклонным, несгибаемым, но и так умел сострадать, словно всю жизнь его преследовали несчастья. Feodor покорял окружающих блеском своего присутствия, прелестью своего возраста и святостью души еще до того, как принимал решение или отдавал приказ. У него был красивый голос, тихий, ровный и мелодичный, исполненный достоинства и чистоты. Он очень редко улыбался, был праведен и скромен, как монах, мало спал и постоянно был на ногах, говоря, что сон отнимает много времени. При всем том, что по слухам слаб умом, тщедушен, быстро научился понимать венгерский, немного словацкий, и отвечать на них. Изучение систем правления и законодательства было более сложной задачей. Хотя читал теперь несравнимо быстрее, чем прежде, и практически мгновенно постигал суть прочитанного, приходилось заставлять себя интересоваться такими вещами, как история римского права и великий кодекс императора Юстиниана, именуемый «Corpus juris civilis». Придворные шуты, менестрели и жонглеры нимало его не занимали, чурался всяких азартных игр, непристойных выходок и безобразий. Лишь взглянул, оторвавшись от чтения, и улыбнулся обветренными, истончившимися губами, как-то чужеродно смотревшимися даже при всей худобе. Выходила за порог в молчаливом бешенстве. Ее чувства отличались поразительной последовательностью и простотой; пожалуй, их даже можно было бы назвать примитивными — настолько они были очищены от противоречий, настолько приближены к инстинктам хищника. Эти внезапные и немного необычные порывы души, открытая, недемонстративная набожность, вера в то, что даже в самом отъявленном негодяя можно найти Свет, какой-то мере являлись для нее тайной. Слабость нрава? Он был способен на поступок. Безразличие с земному? Он часто выказывал настоящую доброту к людям. Были минуты, когда находился рядом с ней, и благоговение, и странная злость, иногда порождавшее в ней дикое стремление изуродовать, уничтожить тихую приветливость, разорвать плоть до костей, потому что — и это мучило ее больше всего — когда человек ворует, убивает и прелюбодействует, это естественнее всего. Вопреки проповедникам, возглашавшим с амвонов о благостной райской жизни, высшим благом Эржебет считала здесь и сейчас. Наблюдая за принцем, гадала – насколько гость походит на своего знаменитого родителя, между прочим, ужасного деспота и сатрапа, который, по московским законам за истинные и мнимые преступления закапывал несчастных по голову в землю или опускал под лед. В отличии от всех прочих Батори не испытывала страха, скорее некое восхищение. Это был мужчина, не знавший счета женщинам, и государь, укрепивший трон двумя наследниками. В прожитые лета он сумел вместить столько разных событий, сколько не способен иной человек, перешагнувший рубеж мудрой старости. Казалось бы ничем сын не поход на отца : стоял на коленях на шершавых плитах холодного пола, в одной камизе, босой, на сквозняке, в темноте, разрываемой лишь неверным светом десятка тонких свечей Конечно, по сравнению со снежной северной страной, где родился и вырос, венгерская зима представлялась ему мягкой, но, тем не менее, она оставалась зимой, гнетущей и сырой, безграничное небо исчезало в густом тумане. Холодом веяло даже от камней, как от ледяных глыб. Но шея у принца сильная, жилистая, говорит об упрямстве и властности. Такая шея может склониться только перед Богом. Изредка за витражом сверкала молния, и тогда красные, синие и жёлтые кусочки стекла вспыхивали, освещая застывшее чело, и казалось, будто оно светится изнутри. Вернувшись к себе, встревоженная тем, что не могла ни объяснить, ни одолеть, графиня достала из клетки птичку, несчастная налетела на свинцовое стекло замка. Она держала птичку в руках и рассматривала ее. Потрясенная птаха открытым клювом хватала воздух. Через несколько мгновений она пришла в себя и часто задышала от страха. — Тише, тише милая… вот так! Эржбета сжала ее и улыбнулась, ощутив пальцами биение маленького сердечка. Она все сильнее сжимала птичку ногтями, пока крохотное сердечко не остановилось. За пределами Отечества язычок у некоторых русских развязался. Забьются в отведенные им покои и начинают: ничего-то путного из тех выдумок не выйдет, шляхта не может стать дружественной Москве, и едят-то люди поганую пищу. Предупрежденная сестрой о нравах послов, Эржбета распорядилась, чтобы не помещали в такие палаты, где стены украшены изображениями нагих людей или с каким-либо безнравственным мифологическим содержанием, так как московиты удивительно смущаются такими вещами. Пускай для них по стенам развесят изображения святых, лучше всего с бородами, старцев с сединами. Правда, кряхтя и хуля европейские порядки, вельможи периодически сдавались на милость стайки девушек, которые ворковали вокруг. Родственник королевича, некто Zaharin, был необычайно скуп и жаден. Угрызения совести никогда не мучили его, если дело хорошо оплачивалось. Никто лучше и ловчее его не мог бы проникнуть все выглядеть, все подслушать, отделить важное от ненужного и дать самые точные сведения. Он был трус, но его чисто звериная хитрость помогала ему избегать опасности… до определенной поры. Этой ночью уговаривал подосланную наложницей Илону уехать в холодную, грозную Московию, суля ей горы золотые, обещая сделать знатнейшей из дам. Внимательно осматривая девушку, он обнаруживал в ней все новые и новые прелести. Завороженно скользил взглядом по роскошным темным косам, сбегавшим по груди до самых колен, и невольно любовался стройной талией и высокой грудью, строптиво натягивавшей голубую кофту. Ощущал, бедняга,что у него в голове мутится. Можно все забыть! И то, что ты ты муж, супруг, а не бесчестный любовник, тайно прокравшийся к чужому очагу. Рассказ Илоны, а главное, ее страстный, убежденный тон сильно подействовали на него. — Зачем уезжать, коханый ? Вот получит ваш король земли Дуная и поженит нас… Так, милый! — прошептала девица, нежно смотря в глаза. Zaharin, красный, лукаво улыбающийся, откинулся на спинку высокого остроконечного готического кресла, раз за разом выдавая тайны московской державы. Батори стояла у стены, тесно прижавшись к ней и сосредоточенно смотрела в малый глазок, позволявший видеть все, что происходило между русом и наложницей. В обычное время глазок этот был прикрыт сборками зеленой камки, укрывавшей стены, и мало кто знал, где скрыто потайное отверстие. С противоположной стороны вообще ничего нельзя было разглядеть на щедро размалеванной узорчатыми травами стене. Красота Илоны еще послужит делу, прежде чем… О Чахтицкой Пани давно уже ходила дурная слава, но, несмотря на это, родители охотно продавали своих дочерей, стоило посулить им новые башмаки или несколько мелких монет. Условия этих девушек у родительского очага зачастую бывали хуже, чем у домашнего скота, крестьяне, отдавая своих дочерей, верили, что обеспечивают им лучшую долю. Крепкие голубоглазые прелестницы поднимались за посланниками графини на холм, входили во двор и пропадали навсегда. Никто не знал, что происходит в подземельях, верные слуги ни словом о том не заикались не только потому, что это им было строго заказано, но и по личным причинам. Венгерское королевство было лишь тонкой дугой, узкой полоской на территории огромной империи. Более двух третей некогда могучей страны подпали под владычество оттоманских захватчиков. В оставшихся краях графиня Батори имела владений больше, чем сам дом Габсбургов. Приподняла капюшон, сквозь него просвечивало сизое небо и мутные очертания гор. Снова шел дождь, а ночь наползала с востока, подобная сказочному змею. Брюхо его, расшитое звездами, огибало вершины, а в пасти сияла луна. Внезапно увидели тёмное облако, выступившее из ночной тьмы через один склон и быстро придвигавшееся теперь к небольшому отряду, состоявшему из гайдуков, графини и королевича. В дальнем закоулке сознания промелькнуло, что точно также, наверное, было с ее теткой Кларой, глядела на то, как корчится на вертеле молодой любовник, а после – в лицо турецкого паши. Он будет щедр к своим солдатам, он всем желающим даст попробовать поразительно белого тела. А после, когда желающих не станет, самолично перережет горло. Feodor тронул поводья, ясно видела его лицо: строгое, неподвижное, с той тихой скорбью, что была так свойственна этому лицу и временами придавала ему сходство с каменными статуями святых. Трудно было поверить, что это тот самый затворник, который сторонился при шутливых разговоров, смущался, когда при посадке в седло мелькали ее ножки, пришпорил жеребца, уводя янычар, пытаясь ее защитить, слабую женщину, по понятиям московитов. Конь захлебнулся ржанием, взбрыкнул пару раз, но потом подчинился и пошёл. О, глупец! Эржбета держалась удивительно ловко. Кобылка под ней взметнулась на дыбы, осела на задние ноги, заскользила по щебню, а всадница лишь грациозно покачивалась, положив на колено хлыст. Помахала ему рукой — давай, мол, к реке! Он слышал шум и суету за своей спиной, когда его лошадь погрузилась в воду по шею и поплыла, временами окуная морду в мутные воды. Впереди открывалось дикое и пустынное нагорье, где меж каменистыми пригорками попадались отражающие небо озерца, кое-где окруженные плакучими ивами, весной погружающими свои ветви в стоячую воду. Неплохо знала эти места. Порой, не отказывала себе в удовольствии поохотиться с соколом, но никогда не забиралась столь далеко, на верх, в горы, вилась едва заметная тропа, выводившая на древний путь, отмеченная каменными крестами, поставленными еще на заре христианства. Некоторые из крестов, позеленевшие от времени и мха, по сей день указывали путь, но многие уже рухнули и ушли в трясину либо лежали поперек троп. Бросила взгляд через плечо: кто это там, странный принц? Справится с переправой не хуже любого другого — и, не думая больше об этом, намотала поводья на кулак и, с силой хлестнув коня, заставила его с ринуться вдоль холмов. За ними слышались крики и звон стали: гайдуки ловили тех, кто нёсся вперед, преследуя, не глядя, прорубая ятаганом себе путь, прямо в смертельную ловушку. Забавная выйдет охота! — усмешка, чуть тронувшая линию рта, походила на блеск клинка. Оскалила зубки амазонка, обладающая красотой не этого мира, питающейся из источников вечного мрака, гордая, самолюбивая, опасная, убивающая все живое. Дождь лил такой силы, что его ледяные струи проникали за ворот плаща. В замке без господ не ложились, сторожке горел свет, оранжевая щель окошка была маяком, на свет которого они шли. Впрочем, и без этого они не заблудились бы. Одна створка ворот стояла приоткрытой, и въехали во двор. Горбатый карлик с фонарем бросился под ноги коням, да так и замер, встречая королевича. Казалось бы, что такое один взгляд? Движение ресниц, зрачка — а именно он определяет судьбу. С самого начала словно бы искра проскочила между уродцем и загадочным русским — и мгновенно обратилась в пожар глубоко скрытой ненависти. Впрочем, сам Feodor не давал ни единого повода для грубости, ну кроме того, что молод, здоров и являлся сыном богатейшего в Европе монарха, любезен и скромен, с выражением чем-то, напоминающим глухую тоску и скорбь. Батори довольно долго подтрунивала над своим холопом, не уделяя ненависти должного внимания, пока… пока взятый гайдуками янычар, моля спасти от костра, не признался, что предал Ее Милость самый верный холоп, рассказав, что будет-де она сопровождать царственного посла. К слову, королевич ни разу не пожаловался на случившееся, только поблагодарил ее за смелость. Щеки молодой женщины пылали, любой рыцарь, пусть самый худородный и нищий, почуяв врага, закричал бы «До брони!» и отправился навстречу любой опасности! — Неужели девы здесь рождаются с саблей в руке? — примиряюще спросил он. И все же, когда попыталась уединиться с ним, бросил взгляд, полный замешательства и вины, неловко пожал плечами и что-то пробормотал извинительное, ушёл, не оглядываясь, — один, окружённый смыслами и тенями, невидимыми и неведомыми никому. Велела холопам поставить королевичу вина, фруктов, принести одежду, мол, другой нет в замке, вместо своей, промокшей насквозь. — Ты говорил, что любишь меня больше жизни, а Фицко ? – сказала Эржбета, глядя на существо, некогда бывшее почти человеком. Сколь мало, оказывается, надо, чтобы потерять этот облик. — И, заметь, я не просила отдать мне жизнь, я просила лишь повиноваться. А ты не сумел. Он начал раскачиваться и биться головой о пол. Скулил, пал на колени, пополз к ее ногам, желая прикоснуться, протягивая раскоряченные, переломанные пальцы. До чего же мерзостен он, до чего же слаб. — Нет! – тихо взвизгнул. Поднял собачьи больные глаза и, облизавшись, заныл: — Тебя околдовали, моя сиятельная госпожа! С той поры, как явился московит… Она поднялась. Зашелестели юбки, зазвенели многие ожерелья, и Эржбета Батори подошла к распростертому горбуну. Она стояла над ним и разглядывала. И видела пустоту, что затаилась в изувеченном природой теле. Что поделаешь, мир несправедлив изначально. — Околдовали, вот как ? — сняла тяжелые серьги и принялась разминать мочки уха. — Знаешь, что изменниками короны, покушавшимися на высочайших особ голубой крови? Раскрывается рот в немом крике, дергаются обрубки рук, мажут красным по камню. И под гогот толпы насаживают на вертел, но я – добрая хозяйка, пришел сюда ни с чем. Ты уйдешь отсюда ни с чем. — Уйду? — он онемел, не смея поверить своему счастью, принялся целовать каменные плиты. — Ну, конечно, уйдешь, дурачок… — подтвердила Эржбета. — Только клятву сдержишь. Помнишь, ты был весьма настойчив, добиваясь служения мне? Ты обещал, что иные женщины умрут для тебя. Так оно и будет. Не понимал, слышал лишь одно: его отпускают. А как осознал, затрясся пуще прежнего, повис на цепи, впившись пальцами в звенья, проклиная на все лады, чтобы Feodor, случайный губитель его, сам никогда покоя не ведал. И все будет красно внизу. Вверху, в злой час, останется только синее.