Страшные сказки

Дурно спалось Ивану Молодому. Первые люди государства, бояре, князья, соединившись со знатными воеводами и чиновниками, дерзили ему, потрясая сжатыми кулаками, и орали, что не бывать над ними никому, кроме Федора. Как и отец, багрянородный, никогда не расставался с посохом, а свое неудовольствие выражал тем, что колотил металлическим наконечником по спинам нерадивых. Бил до тех пор, пока не уставал или не слышал мольбу о пощаде. И понимая во сне всю бессмысленность их претензий, отчего-то не возроптал, тем не менее уговаривал их и старался объяснить, что не годится для этой высокой доли смиренный богомолец-молитвенник, переломится он от такой тяжести, как хворостина. Потом оказался вдруг в Большой палате, и увидел сидящего на тронном кресле младшего брата — в венце и одеждах из белой парчи, расшитых золотом. Только теперь брат, не теряя благородства бледно-желтого, почти воскового чела с заострившимися скулами, был мёртв и уже начал разлагаться, костлявые руки его неподвижно лежали на подлокотниках кресла, а остекленевшие глаза смотрели мимо Иоанна на бояр, которые снимали шапки, одобрительно галдели и твердили: «Многие лета, тебе, Великий государь! Будь здрав нам и державе всей на радость!» Вот упало на полотно заходящее солнце, оставив на белой парче неровный расплывчатый рисунок, но не могли эти алые лучи помочь Федору. А я как же ? Кому и чему угроза? Царству? Царю? Какому царю — нынешнему или грядущему ? Это был тревожный, неприятный сон, Иван выходнул спокойно, когда он был прерван кем-то, смочившим ему лоб. Приподнял веки, и вместо мертвеца увидел перед собой напряжённое лицо одного из своих холопов. Отдышался, присев на кровати, водицы с чудотворных крестов нужно принести, вот что от лиха может выручить. — Чего застыли истуканами? — прогнав зевоту, сурово прикрикнул на примолкшую челядь, ставившую яства. — Или на пир рассчитываете? Разбирайте столы, да всю снедь по чуланам расставьте. Не до веселья мне нынче. Нельзя сказать, чтобы план его не удался – отец тревожился за наследника, ночей не спал, получая вести о тяжком недуге. Он чувствовал его холодное дыхание так же осязаемо, как животное предвидит свою близкую кончину. И если зверь способен уберечься от беды, безошибочно отыскав среди многих трав нужный росток, то у государя не существовало иного средства чем пляска и усиленные молитвы. Если клал поклоны, так не иначе как до ссадин на лбу, если горевал, так слезами заливал весь пол, а если бы надумал убиться, так сделал бы это непременно с высокой колокольни, а коли доведется страдать, так чтобы всей Руси было слышно. Государь винил себя во всех смертных грехах: в прелюбодеянии, в смертоубийстве, в богоотступничестве, призывал на свою голову великие немилости, называл себя смердящим псом. Москва в эти дни напоминала один большой двор, где стенания и громкие причитания на площадях были таким же обычным делом, как звон вериг на шее у бродяг или колокольный звон перед церковной службой. Город молился уже неделю, миряне поразбивали лбами полы в соборах и церквях (так велико было усердие!). Цезарь уже давно разуверился в искусстве немецких лекарей, которые больше занимались алхимией, чем врачеванием, и вряд ли могли успешно вылечить даже простудившегося дворового пса. Государь держал их только потому, что каждый из них знал толк в ядах — не однажды властитель имел возможность убедиться в этой лукавой премудрости заморских врачевателей. Казалось, что лекари знали все рецепты существующих ядов, а число трактатов и книг о приготовлении всевозможных смертельных растворов, едва ли не превосходило огромную библиотеку русских князей. Глядя на это обширное собрание, можно было бы подумать о том, что врачеватели намеревались перетравить половину стольного города. — Это ты меня прости… — обливался слезами Иван Васильевич, лицо покрылось редкой паутинкой больших и малых морщин.— Строг я к тебе был, милосердия не ведал. Кто же тот злодей, что извести тебя, сынок, удумал ? — Не кори себя, батюшка, понапрасну, — ласковым тоном успокаивал, — ничто не свершается без Божьего ведома. Видно, так было суждено мне, от порчи преставиться. Василиса скоро чадо тебе родит, дай Господь, будет отрок здоровый и разумный... Вырастет он и — чует сердце мое — будет добрым и славным, не таким как я, по глупому моему разуму, по слабости моей телесной и по грехам моим великим, был для земли русской... Знал, что говорит — были умельцы пропитывать кафтан ядовитым дымом, который не улавливался даже обостренным обонянием, — стоило надеть его только однажды, как на четвертые сутки обладателя обновы сносили на погост, используя «чертово число», могли за версту загубить неугодного, а то и просто заморить его тело до костей, и человек тогда больше напоминал траву, спекшуюся под солнцем. Не было доверия и знахарям, которые кружили над ним ястребами и шептали над недужным телом что-то волховское, и трудно было понять: изгоняют они хворь прочь или, наоборот, скликают чертей со всех гнилых мест. На что государь всегда уповал, так это на речи святых иноков, которые, по его разумению, могли сокрушить самую лютую немощь, очи опустят под клубком, четки перебирают, устами что-то шепчут, толкуют мерным голосом встречному и поперечному о христианском смирении, о любви к ближнему. Царевич только улыбнулся своим тайным замыслам, много чего в доносе том пришедшем написано: и о корыстолюбии, и о блуде, в подвигах особых и смирении не замечены. Пересекшись взглядом с иноками, лукаво подмигнул, что пора и бы расплатиться за доброту — всего то и надо сказать, что царевича околдовал враг рода человеческого в бабьем обличии. Мужская половина дворца больше напоминала ловушку для красивых птиц, откуда они возвращались, лишившись белого оперения. Московский государь, подобно опытному птицелову, уже расставил силки, чтобы заполучить желанную добычу. Но птица была так проворна, что, дразня государя, свободно прыгала рядом с сетями, подогревая разгоряченное воображение. Разбирая сундуки, связки мехов, соболя, бобры, куницы, огненные лисы, есть и горностаи, и огромные шкуры белых медведей, которые по толщине не годятся на одежу, только для красы на стену повесить иль на пол, Василиса что-то промурлыкала, русоволосая, с гибкой талией, она казалась воплощением соблазна, однако, оказавшись рядом, глядя в ее бесстрастные голубые глаза, невольно задаешься вопросом: чем могло приворожить такое холоднокровное существо, как лягушка? Хотя она далеко не так уверена в своем положении, как пытается показать, твердо осознавала, что сама в ловушке, едва кончится власть Грозного, ей придется либо уйти в тень, либо раньше бросить вызов старшим сынам. Всякий раз, когда слышал об очередной пирушке, которую устроили властитель с названной Матушкой, или об их совместном выезде на охоту, бешенство вспыхивало с такой силой, что приходилось пускать в ход все свое самообладание, чтобы не откупорить склянку с ядом и, наплевав на последствия, не избавиться от этой женщины раз и навсегда. Одним за другим сжил со света всех прежних любимцев монарших, казни приуготовлял для них особенные и даже смертью хотел выделить их из толпы прочих: кого на сковороде повелит изжарить, кого за крюк повесит. Не мог выйти из своих покоев без того, чтобы не наткнуться на девок, шепчущихся о новом приобретении удачливой Василисы. Защитить свое имущество было крайне нелегко : дня три пил заготовленное снадобье, чувствовал себя худо — отнимались ноги, язвы шли, а из нутра вытекал гной, кожа отходила клочьями, исходило смрадное зловоние, которое нельзя было заглушить никакими мазями и притираниями. Накрыла молодца-богатыря лихая туча, и темная тень, упав на камень, лишила его светлых красок, приобрел грязно-болотный цвет, пахло землей и разложением, словно от старого погоста. И эта его хитрая уловка возымела успех: те, кто вчера клеймили Иродом и упырем, снимали с него вины, те, кто вчера сплетничал по поводу его участия в московских поджогах и бунтах, алкании престола, забывали и сплетни со слухами, и прощали все вольные или невольные вины преступления страдальца. При этом пошел на беспримерный показушный шаг «замаливания своих грехов»: пожаловал Сергиевой лавре сотню рублей золотом. Вскочив с пола и сотрясаясь от ужаса, государь, взрослый муж, а веривший в небылицы, как дитя малое, попятился своею громадною, сутулой спиной к стене. Оглядываясь в растерянности по сторонам, подхватывал под мышки, стараясь усадить болящего. — Ваня! Милый!.. Прости! Всех, всех, кто виновен, накажу. Государь не желал жену видеть совсем. Мамок, посланных царицей в Передние покои, Иван Васильевич отправил с бранью восвояси и пригрозил, что в следующий раз прикажет отхлестать их батогами за настырность. Характер государя напоминал неумелую работу печника: пошуровал он кочергой в топке, и обиженное пламя взорвалось тысячами жалящих искр. Каждое слово самодержца, порожденное огнем, грозило спалить опальную царицу. Почему и как у Мелентьевой нашли заговоренный мешочек с кореньями – дело то особое, в подробностях Иванушке особо неизвестное, ведал, что только рынды смотрели всюду: за шкафами, оглядывали занавески, зашли даже в Молельную комнату, не зря, не зря трансильванке обещался, как ведь говорят – муж и жена, одна Сатана. Софья не похожа на русских женщин. Ей чужды покорность, смирение, слепая подчиненность кому-либо. Домострой не для нее, веет опасностью, страстями, горной грозой и тишиной склепа, есть что-то в ней такое, что смущает и тревожит : эта бледность, болезненный изгиб губ, быстрый внезапный взгляд черных дьявольских глаз, жалящий, как острый клинок. Умна, независима и неукротима. Любой прилично одетый человек мог получал доступ в на ее крыльцо, попросить о чем-то, оставить челобитную. Здесь не отказывали в приеме практически никому, за исключением тех, кто стремился обрести власть над хозяйкой, ведь не позволяла подходить слишком близко. И Василиса перешла дорогу настолько упрямой и подозрительной почти колдунье. — Похоже, я недооценивал тебя, женушка моя разлюбезная… — он мял ее выпирающиеся ключицы, ее покатые белые плечики. Наконец, рванул летник, так что жемчужные пуговицы градом посыпались, его уста коснулись упругих перси с двумя красными маленькими пригорками, и принялся неистово лобзать, практически кусать их, все его существо напряглось, вытянулось. Робкое подобие союза, между ними возникшего, — довольно зыбкая почва, особенно если вражда обоюдно подстегивается. — Ты, вроде бы хвор, а то и на одре смертном… Не надо, не надо так нагружать себя, еще и правда здоровья лишишься! — не ранить словом дерзким не могла. Извернулась, гадюка, платье на себе одернула, рындам постучала. Вечером стрельцы ввели девиц, царицыных прислужниц, они едва шли, и, если бы отроки не держали их под руки, не сумели бы боярышни сделать и двух шагов. Сейчас это были старухи, если не по годам, то по тому, что им пришлось выстрадать. Девицы были избиты и истерзаны дюжиной тюремных сидельцев, которые никак не ожидали от государя подарка в виде двух красивых боярышень, и все-все подтвердили, от «счастья» неземного язык развязали. Люди служилые кого угодно расшевелят. Оставалось уже немного : всю голову сломал в думах, как чрево извести, да вышло само-собой, сама виновата, что царскую плоть и кровь не сохранила, не уберегла. Родитель оцепенело смотрел на коренья, на предательство вдруг явленное взору словно на блюдце, и только шевелил губами, не в силах исторгнуть из себя ни звука. — Та-ак… — выдавил он наконец хрипло, и тотчас — громче. — Та-ак! Кинулся вперед, вцепился в ее плечи так, что Мелентьева не удержалась и завалилась навзничь. — Ааа! — завопила приживалка бесчестная. Со свистом выдохнув сквозь зубы, разжал левую руку, которой держал за волосы, Иван Васильевич обернулся, видно, рассчитывая увидеть божью длань с карающим мечом, но вместо этого разглядел свою полюбовницу — в ногах у нее выходило синюшнее тельце, задушенное пуповиной. — Господи, за что ты меня караешь?! За что подвергаешь мукам! — пропала в голосе государя безмятежность, его рык способен кусок гранита обратить в груду песка. Василису заколотили в гроб живую: кесарь повелел набросить мешок, покрепче стянуть ее путами и уложить в домовину. Несладко ей там, ворочалась, поди. Пропоет диакон отходную, и уляжется бедовая под одеялом матушки-земли. К концу седьмицы, как мачеха ненавистная сгинула, на ноги поднялся – некогда было на пуховых перинах томиться. С интересом наблюдал за нервной суетой, какая происходила вокруг стола венгерских королей. Четыре года уж прошло, четыре года нет послов в родной земле, а речи у шляхтичей точно такие же, как будто они по-прежнему вровень с Москвою стоят. Плаха по ним плачет и топор, вот что. Однако, слух прошел, что не стали бы… Федору возражать, приветят его и клятву на верность дадут. Расхохотался было сначала — нет, ну право, какой из братца владыка — все силы отдавал монастырям, в кои паломничал, строгий пост соблюдал, бумаги подписывал долго, в налитое голубизной небо смотря, рявкнуть на холопов не способный! Науськивал Иоанн царя, сам желая тем краем володеть, хотят-де еретики обманом взять сына меньшого, чтобы верой своей латинянской очаровать, верни домой отрока неразумного, а потом, вдруг, спохватился, царапнула его мышка – сон -то ближе станет! Сон, до мурашек жуткий в своей правдоподобности. Прошел час вечернего кушания. Сумерки сгустились. Бестелесными тенями в комнату проникли свечники и запалили фонари. Их яркий свет высветил самые дальние углы. Рядом с собой он заметил небольшую тонкую паутину, по которой неторопливо карабкался огромный паук-крестоносец.