Страшные сказки

Царевна с ленцой наблюдала за тем, как маленькая фрейлина играет с котенком — шикает, но тихо, аккуратно пытается клубок ниток забрать. Присланная на замену Варваре, еще совсем юная, краснела как маков цвет и жадно слушала, спрашивала-переспрашивала, наверняка, хотела бы выйти за рамки размеренной, благодетельной жизни, прикоснуться к чему-нибудь по-настоящему острому и волнительному, но смелось нужна нарушать какие-то правила, а потому девчонка лишь тряслась боязливым зайчонком, из-под ресниц глядела на свою хозяйку и глядела не-то с восхищением, не то с укором. Вся Москва дивится на молодую государыню Софью: много хвалят ее, а корят еще больше, потому что живет она по-своему, не стыдится того, что добрых христианок в краску вводит, духу старушечьего не переносит: увидит, как нянька какая-нибудь, закапанная воском, пробирается вдоль стены, так цыкнет, — старушечка едва без памяти доползет до угла. В пустоте ее души тихо зреет бессильная мрачная злость. Честнее, правильнее было бы сходить на исповедь к батюшке, избавления искать от недуга поганого, но что-то сильнее всех правил и молитв питало эту злость, она шевелится внутри, пускает там далеко не первые свои тонкие корни. Ее взгляд, казалось, обладал какими-то невидимыми остриями и так и впивался в того, на кого был устремлен, словно жег боярышню, и та, не будучи в силах вынести его, невольно для себя потупилась и в то же мгновение услышала, что повелительница хрипло засмеялась. Лишившись преданной помощницы, в коей сочетались гибкий ум и сила воли, не знавшая границ, а мысль его была изворотлива, подобно угрю, прижатому трезубцем к песчаному дну, Соня ощутила себя покинутой и единственное, что ей оставалось, так это срываться на новеньких и наблюдать скромную позу и жалкую мину Ирины Годуновой. Что делать, она сама отпустила Варю, была потрясена тем, как исхудала подруга, сбросила вес, как дерево сбрасывает листья по осени, оставляя лишь голые ветви. — У тебя усталый вид. Что это князь Голицын с тобой сделал? — свой вопрос сопроводила улыбкой, чтобы при желании его можно воспринять как шутку. Но к ее ужасу, очи собеседницы вмиг расширились и наполнились слезами. — Ничего…— Варвара закрыла лицо рукой и попыталась справиться с чувствами. — Сынок родненький, Петенька, хворает, который день на ножки не встает, лекари говорят, не долго осталось… Зоренька ясная, Солнышко, царевна добрая, отпусти меня к детям малым! — из своего окаменения перешла теперь в новое состояние: дрожала всеми членами, стучала зубами и вдруг со всех ног кинулась было на колени, очевидно, не соображая, что такое делает, повинуясь только инстинкту служения власти. Почти ласково, как ершистая, колкая, была способна, обняла княгиню за плечи, поднимая с пола. — Поступай, так, как пожелаешь, а я тебе в том преграды делать не стану, если покинешь меня. Таких морозов, какие были в ту зиму, старожилы не могли запомнить: вороны и голуби замерзали на лету и так и падали на головы прохожих. В Замоскворечье появился юродивый, никому не ведомый до того времени. Юродивый тот, детина огромного роста, в волчьей шкуре шерстью вверх, с нечесаными, как войлок, торчавшими волосами и по какому-то чуду незамерзавшими босыми ногами, бегал по улицам и кричал, размахивая руками, что чаша гнева Божьего опрокинулась на землю, что за грехи покарает Господь людей и все человечество вымрет от стужи, что не будет на земле больше ни весны, ни лета, а сплошная зима. Прервется род варяжских князей, Солнце станет показываться все на более короткое время, наконец закатится да и не взойдет больше — и закоченеют люди среди безрассветного мрака. Народ внимал словам юродивого и проникался страхом и трепетом, а, когда морозы держались непрерывно, на многих стала нападать паника: о женщинах уже и говорить нечего, а и мужчины в конце концов убеждались, что юродивый возвещал правду, что впереди зима бесконечная и смерть. Дже во сне не могла отделаться от длинных костлявых пальцев и безглазого черепа, надвигающихся из языков пламени, без того, чтобы с криком проснуться после беспокойного забытья. Остекленевшими глазами всматривалась в темноту — до тех пор, пока темнота не начинала говорить с нею. Звуки возникали, такие же реальные, как если бы из кто-то произносил. Темнота шептала ей: «Не бойся. Ты знаешь, что нужно делать… Другого пути просто не существует». Софья замерзла и тряслась, осторожно поднялась с постели, подошла к окну. На дворе было белым-бело от снега, а он всё падал и падал на истомлённую летним зноем землю, слышались перебранка челяди, ржание коней, выводимых из конюшен на водопой, на раскатах стен менялась стража. Случилось что ? Крым, Литва, Ливония? Да мало ли других врагов, готовых зубами вцепиться в принадлежащие владения, растерзать Русское государство! Ещё вчера жизнь шла своим чередом: привычно шумел торг, судачили у колодцев бабы, а старики, сидя возле своих домов на завалинках, спокойно созерцали происходящее вокруг. Нынче же всё пришло в движение — и Москва уподобилась огромному потревоженному муравейнику. По всем дорогам двигались из ближних подмосковных вотчин великокняжеские и боярские гонцы, колыхались повозки, гружённые домашним скарбом, поверх которого восседали женщины, старики, дети, но в набат не ударили. Снаружи захлопали черные крылья – один из воронов уселся на выступ за оконным переплетом. Он сидел так близко, что могла бы пересчитать его иссиня-черные перья, чувствовала на себе косящий взгляд маслянисто-блестящего со зловещим металлическим отливом глаза. Молодая женщина отпрянула и увидела за птицей цепочку идущих людей. Медленно они поднялись по ступеням, пропуская вперед худую, чуть согбенную фигуру. Вся напряжённая, словно клуша над цыплёнком при виде ястреба, вытянулась вперед, желая удостовериться, не обманывают ли ее глаза. Четыре года прошли в томительном ожидании, в сомнениях, в тревогах, в слезах и сладостных мечтах Это был восторг, чистый восторг, волна неземного блаженства. А вслед за ней – тот прилив горячей крови, зов крови, пробуждаемый в женщине своим мужчиной. И этого мгновения было довольно, чтобы хищная, алчная, торжествующая улыбка раздвинула ее красные губы. Взаперти терема, одна среди своих врагов, она дни напролет воображала Федора: какой он сейчас, с кем говорит спокойно, мягко увещевая… на кого обращены ясные очи. Ее рассудок, отчаянно споря с сердцем, твердил, что она погубит и себя, и его, но сердце не хотело отказаться от надежды. Словно наяву слышала собственный голос, повторяющий: «У нас ведь есть любовь, это могучая сила, и она нам поможет». Неумолчно гудела, волновалась оживленная, празднично настроенная толпа. Звон колоколов мощной волной вливался в этот веселый шум. Вот заблестели на солнце хоругви, послышались протяжные песнопения по случаю возвращения домой младшего царевича. Крестный ход надвигался все ближе и ближе. Надобно было уйти, нет, бежать, дабы не вызывать лишних слухов, но Соня стояла, припав к кремлевской стене, судорожно цепляясь перстами, жадно всматривалась в почти родное лицо, и, как придирчивые дьяки, наводят счет урону, который причинен хозяйству и имуществу неким стихийным бедствием, видела пусть не слишком явные, но изменения. Нос чудится слишком большим, щеки запали. Кожа приняла желтоватый оттенок. Это забавно, ведь часто приходилось слышать от старшего братца шутки о том, что он выглядит так, будто вот-вот отдаст концы, или как будто недавно преставился, едва ли не каждый день, сначала невзрачному мальчишке, потом тощему долговязому юнцу, а ныне — тому мужчине, в кого Федор превратился сейчас. Разноцветные зажженные у киотов лампадки, мигая своими огоньками, придавали совсем фантастический вид тесным и низеньким теремным покойчикам. Только то там, то здесь из-за высоко взбитых перин широких кроватей слышался храп некоторых более или менее высокопоставленных особ царевниного штата, обязанных охранять ее опочивальню и все время находиться неподалеку от нее. Мстительно подумала, что старухам порядочно влетит от государя, если тот прознает о подобном небрежении. Мысль была низкой, но не смогла удержаться — она находила отраду в неприязни к шпионкам, неприязнь эта, впрочем, была молчаливой и ничем себя не выдавала.Оставляя бездельниц сладко посапывать, Софья улизнула, она торопливо сошла вниз, прошла по галерее с изящными арками, на которые падал отсвет лучины, в сумраке виднелись зеленые изразцовые печи, иконы, кое-где развешанные по стенам сабли, доспехи...и открыла дверь мужских покоев. Высокая, стройная, чернобровая, одета в лиловую бархатную душегрею поверх длинного белого шушпана, расшитого широкими синими узорчатыми полосами на подоле, встала против Михаила Молчанова, устроенного для отвода глаз постельничим царевичу, а на деле – сводником, слегка наклонив вполоборота голову, так что ему не удалось уловить выражение ее лица. Тихо спросила, не оборачиваясь: — Он ждет ? Почтительно поднявшись с места и поклонившись до земли, заговорщески, едва приоткрывая губы, Молчанов ответствовал: — Только тебя, Матушка… Исполнитель всех тайных поручений, хитрец и ловкач, ни разу не дал усомниться в себе, не подвел ЛжеБатори за минувшие восемь лет. Среди огромного множества придворных лизоблюдов и прихлебателей, льстецов и корыстолюбцев простая человеческая верность была ценнее мудрости, остроумия, особенно если эта верность основана на долге жизни и смерти. У Сони, при той высоте, что она достигла, было множество холопов, но не так уж много преданных лично ей. И среди них — Молчанов, потому-то именно он караулил в прихожей во время дерзких свиданий. Она сначала ощутила Федора, глядя в полутьме — за окнами смеркалось — на резко вырезанные, благородные черты, осененные каким-то непонятным ей эфемерным отсветом. Смотрела на возрастные голубые вены, которые сделали свое черное дело, прочертив отчетливые линии под кожей. Верно подумала, что сошла с ума от бесконечных переживаний, и это какая-то галлюцинация. Но нет, это не могло быть вымыслом — перед ней действительно был тот, кто занимал все мысли, кто назывался самым главным в этой жизни, кто заставил хоть что-то чувствовать. Она ждала каких-нибудь слов. Ждала, затаив дыхание. Чем дольше молчал, тем больше боялась, что слова окажутся ничего не значащими, что все между ними кончено и когда больше не будет так, как до путешествия в Европу. Она протянула к нему свои руки, и он, поспешно преодолев расстояние, разделявшее их, опустился на колени рядом с креслом, в котором она сидела. В глазах у него блестели слезы, и, возможно, чтобы спрятать их, он торопливо окунулся лицом в бархат ее платья. Дрожащими ладонью погладила его склоненную голову, зарылась пальцами в мягкие кудри, заметив, что они немного потемнели. Стена между ними рушилась, прошлое возвращалось. Они снова могли говорить обо всем на свете — и ей так много хотелось ему рассказать! Выслушав ее простую и короткую историю, скорбел о тех ужасных разорениях, причиненных самодурством государя. Еще ещё с минуту сидел в той же позе, потом вдруг разжал пальцы и поднялся, скрестив руки на груди. Тон Федора зазвучал печально и почти раздражённо, что было таким странным контрастом доброте, которой только что светились его усталые глаза. — Помысли! Воистину сие есть «болезнь христианам», по слову древнего книжника, иначе, как еще объяснить, к чему хозяину губить свое хозяйство. Унижение, разор, дани и посулы – или всеконечная гибель. Впрочем, все те набеги, от которых стонет и страждет земля – как раз проявление не власти, а безвластия. — Нет! Не будем о плохом… Расскажи лучше о себе… Ты видел наши древние горы, быстрых коней, зверья в лесах ? И кухня, уж не последняя в королевстве. А Эржбета, она все еще строптивица ? Только в венгерских замках можно было полюбить порок, так пристраститься к сладкому и тягучему вину, что и не заметишь, как хмель сшибет тебя с ног, к обильным трапезам и даже к тому, что на пиру самым грешным, безнравственным образом присутствуют девицы. Он рассказывал о новых языках, которые научился понимать и узнал, что литература и живопись не ограничиваются подвигами святых. Как метался безумный ветер, мартовский, еще студеный, но уже отдающий дыханием весны. Временами он ломился о ставни прихода, и изредка внимательно вглядывался в окно, словно прикидывая, выдержат ли ставни натиск ветра. Сделав паузу, покосился на нее — в поисках поддержки, но и с невольным любопытством. Выражение Софьи поразило его: не было ни тени сумрачного гнева или волнения, одарила легкой улыбкой, едва ли не снисходительной, словно происходящее лишь забавляло. Часами могла слушать его повествование. В обстоятельных речах видела то блистательные победы гордого народа, то бескрайние равнины, то бурные реки и величественные скалы далекой земли. Любое время года прекрасно в Венгрии. Будь то величественная осень, рассказывающая сказки перед долгой зимой и укрывающая земли золотыми коврами. Будь то суровая зима — время, когда особенно легко дышится, когда особенно отрадно знать, что настанет весна. И весна, каждый год — молодая, дарящая жизнь… И жаркое, сияющее, беспощадное лето, которое не так жестоко к тем, кто встречает его в горах. Потрясенный и околдованный, он склонился и приник к ее теплым сладостным устам, раздвинул их, ощутил, как его язык коснулся ее зубов. Она туго заплетала косы и венцом укладывала их вокруг, чтоб ни одна прядка не выскользнула наружу. И все это ради того часа, когда она снимет богато расшитый повойник, и черные локоны, получив долгожданную свободу, заструятся по плечам. И одна за другой будут падать на пол одежды, и угаснет свеча. Царевич отбросил алый сапожок, и его рука, все еще сжимавшая ступню, скользнула по ее лодыжке, затем голени. Этой ночью была как никогда жадной до ласк, словно ее жег изнутри огонь. Раскованная и страстная, нежная и податливая, она трепетала от его касаний – то бурная, словно море, то как ослабевшая волна. Но силы вновь и вновь возвращались, тянулась к нему, пробегала дрожь нетерпения, порой она словно ожесточалась, как дикое животное, а порой превращалась в саму покорность. Федор проснулся еще до рассвета. В смутном полумраке проступали очертания комнаты, складки полога, ларь у окна. Холодало, и он осторожно прикрыл отливающее серебром тело рядышком. Опасаясь разбудить ее, хотя надо было, скоро светает, ближние боярыни станут искать, легко коснулся их губами и вдруг, вопреки всему, подумал – это было прекрасно! Не голубка, но гордая орлица то сдерживала его, то вдруг страстно льнула сама, и он терял разум от нежности, неистовой страсти и яркости Батори. Она оставалась все той же – упрямой, дерзкой и непокорной. .Плотская радость была для него совершенно новой стихией, которая сначала напугала, при всей своей мудрости он, увы, слабо представлял себе, каково это – делить свою жизнь с женщиной, но потом принял ее как свою судьбу. Пропел петух, и заметил, что проспал не более часа. Слишком упоительна и долгожданна была для них эта ночь, но смутное беспокойство не давало ему покоя. Миг краткого забытья – и он очнулся с ясной головой. Чего он добивается, неужели хотел бы причинить вред ее бессмертной душе? Поставить в унизительной положение той, «которая подлегла»? Наконец, просто подвергнуть ее жизнь опасности, ведь их отношений, такой вот бешеной любви, чтоб забыть обо всем, не боясь ни греха, ни позора, не поймет никто, и, если все откроется, она будет наказана и проклята! Да, она сильная, даже подчас изумляла его, но разве вправе подвергать лебедушку таким испытаниям ? Рядом с нею и ему приходилось становиться сильнее, приходилось изыскивать в себе такие запасы воли и твердости, о каких и не подозревал. Он погладил свой теплый крест. Следовало бы сказать, что эта любовь греховна, что все это – диаволово наваждение. Но это не так. Любовь не может быть грехом. Диавол – отец ненависти, он не способен творить любви, а по сему выпьет до дна свою горькую чашу ради крупицы надежды. Да, венчание – это хорошо и единственно правильно, но если семьи нет и не будет, как не будет ни понимания, ни уважения у старшего брата с Софьей. Благодать, вписанную в грамоту, подкрепляет отклик, ощущение друг друга и поддержка, а без того она мертва, мертвее сухой шкуры, на которой начертана. Брак расторжим, святая церковь не может не знать! «Русская Правда», «Мерило праведное», «Номоканон»… вот хотя бы, здесь все написано. Древние князья, все распустились со своими женами, так почему нельзя их потомкам ? Кто может запретить ему, Федору, принять потом свободную женщину ? Надо бы сегодня переговорить с митрополитом. Приподняв ее, укачивал, спрятав у себя на груди. — Любая моя, ладушка, надо лишь немного потерпеть еще… Оказалось – она уже пробудилась, вывернулась, и легонько щелкнула его по носу. — Ха-ха! Я поймала тебя, мой принц!