Страшные сказки

Юная Ирина не готова была к такому вниманию. Слишком неожиданным было ее перерождение из боярских дочерей в прислужницы самой царевны. Только первые дни ходила она, как в тумане, и каждый вечер ложилась в постель необыкновенно уставшею. Да и как было не утомиться ей в высоком тереме, рядом с которым родной дом представляется таким крохотным и тихим. Кремль вмещал в себе несметное число женщин всех возрастов, с утра и до вечера по его покоям, переходам, коридорам и галерейкам взад и вперед то и дело сновали всякие жилицы, начиная с прислуги и кончая приближенными молодой государыни. И весь этот люд заинтересовался новой обитательницей, Ириной. Все спешили с ней перезнакомиться, узнать кто она, откуда, что за птица. Несколько десятков раз приходилось ей рассказывать про себя одно и то же, выслушивать одни и те же замечания. Старухи накидывались на нее, порицали и прямо в лицо объявляли ей, что пути из нее не будет, не чтит хозяйка робких и пугливых. Девица напоминала воробушка, зажатого в угол котом. Зверь уже насытился игрой и, осознав свое могущество перед бессильной птахой, поднял лапу для удара, чтобы в одно мгновение вытянуть из жалкого тельца остатки жизни. Молодые завидовали ее счастью, тому, что она без всяких заслуг с своей стороны, неведомо откуда пришедшая, сразу оказалась во Дворце. Годунова должна была держать ухо востро, обдумывать каждый свой шаг, каждое слово, чтоб не нажить себе лишних и опасных врагов и чтоб, напротив, приобрести кое-каких приятельниц. Впрочем, она скоро оказалась богобоязненной и без срама для себя могла поклониться самым убогим юродивым, воплощала в себе смирение и достоинство. В ту злую ночь Ирина лежала в кровати, пытаясь собраться с мыслями, стиснула руки на груди, вглядываясь в темноту, рассеянную слабым светом лампадки. Ей уже давно слышались какие-то странные шорохи, но она не обращала внимания, думала, что чудится, однако теперь пол явно скрипнул, как будто под ногами человека. Может, девка-придверница бродит по сеням, наскучив сидеть на лавке? Ну конечно, она! Кто там нынче, не вспомнить — все они на одно лицо, все льстиво улыбаются и потупляют лживые глазки.Тишина, тишина… однако слабое поскрипывание половиц слышится все отчетливее. Может быть, это потрескивают сухие доски? За лето и осень напитались сыростью, а теперь высыхают в тепле натопленных печек — и скрипят на разные голоса? Она уговаривала соснуть, успокоиться, но не могла. Твердила, что это все чудится, но страх — плохой утешитель. Нет, не привиделось, ее отвлекла Матушка-царевна, что подобрав подол платья, на цыпочках прошла мимо дремлющей и выскользнула в коридор. Притворяться, будто ничего не случилось, пожалуй, было лучшим решением, но в горле встал комок от страха, тайные истории иной раз оканчивалась очень трагично! Как ни хитро устраивали свои дела затворницы, все же не могли они скрываться друг от друга, поневоле должны были искать помощниц себе и укрывательниц их греха. Случалось так, что женщины поссорятся между собою, и вот вчерашний друг и наперсница идет с доносом. Дело доходит до кесаря, и тут уж никому нет спасенья: срам и позор царского рода смывается кровью и лютыми муками виновных и невинных. При самом лучшем исходе виновниц ожидает далекая монастырская келья, суровое одиночное заключение, тюрьма страшная с голодом и холодом. Дрожащая, ослепленная сим кошмаром, пустилась вдогонку за своею повелительницей. Еще успеет, рассудила девушка, времени больше чем достаточно. Сейчас главное — выяснить ее намерения. Когда стало ясно, что может передвигаться, не опасаясь быть замеченной, боярышня выпрямилась и продолжила преследование, находя путь по застывшим каплям воска от свечи. Очнулась бедняжка только когда оказалась на мужской половине. Дыхание перехватило, и беспамятство начало затягивать разум, как сумерки затягивают свет дня — девицам надо бы себя хранить до свадьбы, до часа великого, негоже просто так шляться среди молодцев, увидят еще, извека ведется, что на родителей обгулявшихся невест надевают хомут и с позором гоняют по улицам, а саму молодую бьют до тех пор, пока тело не сделается черным, будто земля. Священник заставляет ее трижды проползти вокруг церкви на коленях, чтобы хоть как-то искупить неискупимый грех. Всей ее силы — слабой, слезливой — хватило только метнуться куда-то — она сама не понимала, только бы подальше от угрожающей темноты и шелеста осторожных шагов. Выскочила в противоположную дверь, пронеслась через пустую светлицу, забилась о стену в тщетных поисках выхода, рванула наконец дверь — так и обмерла, творя крестное знамение. Не страшась ни молний, ни кары небесной, государыня зналась с мужчиной, они вытянулись на кровати, и тот продолжал ласкать талию, руки, перси, тесно прижимаясь к ней, впиваясь в нее. Выгибаясь дугой крепко, держала его, пока бушевала буря, внезапно Софья упала, как с обрыва, целовала пульсирующую жилку на шее. Прячась мышкой, Ирина сбоку вглядывалась в это полускрытое тьмой лицо со впалыми щеками, хищным, горбатым носом. Казалось, незнакомец о чем-то задумался — так глубоко, что забыл обо всем на свете. И вдруг — словно каленым железом коснулись тела — она узнала этого человека. С задушенным своею рукой криком летела она прочь из горницы, с каждым новым приливом ужаса стараясь забыть трансильванскую охальницу и… царевича Федора. — Пресвятая Богородица, Пресвятая Богородица, смилуйся, смилуйся над нами всеми… Беспокойный огонь тонких церковных свечей обдавал жаром, лоб от тепла стал влажным, блестящим, на висках проявились и вздулись синие вены, словно тонкой паутиной обхватывая всю ее голову. Собственный голос казался Годуновой тонким и слабым. Она никогда еще не чувствовала себя настолько беспомощной. Понять что и как делать способен был лишь ее многомудрый брат Борис, как Солнце, светил разум его. Год назад цезарь пожаловал его придворным чином кравчего, ответственным за стольников, подающих еду и напитки, а затем и боярским званием. Иван Иванович становился все более смурным. Даже самые ближние из холопов не спешили показываться ему на глаза. Мало того, что на охоте сплоховал — стрельцы едва успевали заряжать пищали и передавать, а он, словно отрок, впервые вкусивший огненного зелья, палил в кусты, деревья, воздух — так и коня загубил. Хохот, крики, завывания, от которых кожа коней вскипала потом, собаки заходились в неистовом лае, а запоздалые прохожие, услышавшие отзвуки дикой охоты, влипали в заборы и крестились исступленно, моля Господа сделать их невидимыми для своры, несущейся мимо в погоне за добычей. Чудилось, конские копыта высекают искры из примороженной тропы. — У-лю-лю-лю! Зимняя ночь выпала ясная, и в свете пособницы-луны бегущая фигурка видна была далеко и отчетливо. Изредка ее скрывало сплетение заборов и плетней, и тогда сердце падало от жгучего разочарования. «Уйдет! Неужели уйдет?!». Но вот светлый, словно бы призрачный очерк стройного крепкого девичьего тела появлялся впереди, мельканье этих оголенных ног — чтоб рубаха не мешала, беглянка подняла ее высоко, выше некуда; они хотели только одного: настичь, догнать, схватить!.. и из горла Иоанна вновь рвался торжествующий, почти звериный крик: — Ату ее! Жеребец несся во весь опор, но мощный и богатырский, тяжел на поворотах. — Давай! — заорал ездок, вскидывая кулаки в воздух. — Давай! Поднял руку и опустил хлыст, затем еще раз, и аргамак в последнем рывке стал на дыбы. По инерции продолжая скакать, споткнулся, пошатнулся и рухнул, перебирая ногами. Девка лежала навзничь под копытами, вцепившись в завернувшийся подол своей рубахи, словно хотела одернуть его, да раздумала. Беда заглянула к старшему царевичу тихим, вкрадчивым голосом всегда спокойного, мягкого, сдержанного слуги, который остановился у дверей покоев, не решаясь переступить. От немедленной расправы холопа уберегло только потрясение, в которое известие повергло молодого Ивана. Он сидел, сгорбившись, низко свесив голову на грудь, прикрыв глаза, и почти не воспринимал того словесного зелья, которое верный Бориска неустанно вливал в его уши. Как это ни странно, именно сразу после величайших потрясений своей жизни он обретал способность мыслить на диво ясно, безошибочно оценивая не только очевидное, но и прозревая глубоко затаенное. Такого не могло быть! В это невозможно было поверить! Родившись слабосильным от начавшей прихварывать матери их Анастасии Романовны, брат рос сиротой в отвратительной опричной обстановке и ничего не предвещало, что он станет мужчиной. Грубые забавы претили ему. Напрасно старались втягивать келейника и молчальника в безумные попойки — он чувствовал отвращение к вину. Противны были ему и разные травли, которые часто устраивались на дворах важных бояр: он не мог переносить вида льющейся из свежих ран крови, не мог видеть страдания, когда оно являлось потехою. Но самое невероятное, чему Иван не раз искал объяснения, что находила в хилом, болезненном латинянка бесовская, змея подколодная, цветущая не нежной, едва расцветшей, а зрелой бабьей красотою, сознанием своей силы? Это было бы чуточку самую смешно, если не было бы так страшно: воочию представил, как переплетаются их тела, как начинал двигаться, а тварь ему помогала, как блудодеи слились в целое. В висках от картин подобных пульсировало, голова нестерпимо болела, не говоря уж о том, что между ног ощущение было не из приятных. Но лишь слепой не заметил бы, какими взглядами обменивались эти двое, когда думали, будто на них никто не смотрит, и лишь безумец или слабоумный не понял бы этих взглядов. Лишь слабоумный не ощутил бы внутренней перемены Федора за эти годы, не придал бы значения отказу от чина ангельского и схимы суровой, оставил бы без должного пригляда опасные не молитвы — требования оставить Софью в покое. У братца чистейшие в своей невинности глаза и херувимские кудри, но под кожей у него — весь Ад. Иван и есть слабоумный, гнется перед ним родовитая знать, падают к ногам трофеи войны, крошится мир, но с семьей не смог совладать. А ведь коварство у женщин в крови, все они проклятого племени, сегодня дома измену учинит, а завтра и во всем государстве… Да… венгерка тебя пожалеет, жди! Он не сомневался, что его догадки верны, спит и видит Батори, как возвести на трон в обход Иванушки убогого, не пригодного для жизни ! Она не может быть неправильной, его истина. Вот и сейчас холопы челом били, отбыли, мол, царевич с царевной избы лекарские осматривать, нищих одаривать. Иоанн взял кинжал и повертел его в пальцах. На ладонь упало пятнышко зеленого света. Зловещее острие само по себе было недостаточно жестким, чтобы убить сразу, но его длины бы хватило, чтобы обезумить от боли, так что не выдержит сердце. От созванной дружины не укрылись хитринка и довольная ухмылка престолонаследника. Они, несомненно, сочли это шуткой. Разбойники, действительно, шли вместе, о чем-то переговариваясь. Вся в белом, мерцая многочисленными жемчугами, она была так ослепительно хороша, что у мужчин, редко видевших государыню, захватило дух. Держась необычайно прямо, нисколько не дичась, и несколько оторопела, увидав супруга законного. — Мы не ждали тебя… — произнес, останавливаясь, Федор, выгнул бровь, заводя осторожно Софью себе за спину. — Отчего же ? Разве я не христианин ? Благое дело — оно всегда верное. Обнимемся, брат ? — голос его, жестко обманутого, звучал дивно приветливо. Слова — увесистые камни, соленые и горькие на вкус — исчезают, растворяются в вязком полумраке, становясь невидимыми, но все равно ощутимыми. Иван цепляется за сутулые плечи, впивается короткими ногтями и будто требует опоры, путается рукой в отросших локонах и тянет младшего — ближе, к себе, вслепую тычется носом в висок, в щеку. Видит свое отражение в потемневшей радужке напротив, видит огонь и свое лицо. Персты давят стан под тканью кафтана, вгоняя до упора рукоять кинжала.