Страшные сказки

Не было в Русском государстве более скорбного времени. Обыватели слободы в смертельном ужасе забились в свои углы, боясь зажигать даже лучину в каморках, боясь и думать о том, что случилось. Страшно было произнести даже самому себе, что «Иван, наследник молодой, убил своего брата своего, Федора», а это уже каким-то путем, какими-то непонятными звуками дошло до слуха всех слобожан. Вздыхает обыватель, места себе не находит: «Как же это так, Господи, спаси и помилуй: брата своего порешил да в речке морозной подо льдом схоронил?! Ведь дети отца, матери одной! Того и в черном народе-то слыхано не было». Напрасно рынды тело искали, чтобы обрядить, святые молитвы сотворить, кромка разбивалась в ледяные брызги, а вода, не желая расстаться со своей жертвой, держала ее крепкой когтистой лапой смерти. Колокола не звонили два дня. Совсем. Будто отнялись у них от горя языки. А на третьи сутки, изымая из нутра душу, они зазвонили голосами плакальщиц. Аукнулось по Руси державное горе скорбным набатом: из дальних и ближних вотчин топали в столицу печальники, чтобы помолиться об усопшем царевиче. Сочувствующие заняли все переулки и улицы близ дворца, стояли с непокрытыми лбами, а снег колючий стекал по челу. Горе змеей заползло в каждый дом, вороном черным вспорхнуло на соборы и церкви и было таким же беспросветным, как опустившаяся мгла. Иван Васильевич провожал сына в дальний путь. Он шел рядом с пустым гробом и тихо повторял: — Спи, родной. Ничего, скоро и я за тобой последую. Всякий, кто мог слышать государя, давился слезами. Бояре, опасаясь за разум самодержца, окружили его заботой, бережно взяв под локотки. А когда крышка гроба приняла первый ком земли, цезаря сокрушило беспамятство. Безмерно тяжелою громадой обрушилось на царя Ивана страшное горе. Насколько хватало сил, боролся он с бурею мучительных раскаяний. Он припоминал все до мелочей, с самого дня рождения Федора, вспоминал, как вместе с Анастасией они просиживали ночи над люлькой при малейшем его нездоровье и сколько радости доставлял им их малютка! Вспоминал и о той трогательной привязанности к нему, отцу, после смерти матери, когда маленькие остались сиротами. Оба они постоянно льнули к нему, и нередко он, держа на коленях обоих мальчиков, старался, чтобы его слезы остались не замеченными для чад его возлюбленных... Он не хотел, чтобы и они страдали. Какую гордость испытал родитель, когда юный отрок постиг грамоту и когда сочинил духовные стихиры, отосланные по его желанию в монастырь у Студеного моря. Учиться его не принуждали, но слушал со вниманием и всякое ведение брал в свою головку.… Но, о, ужас! О, горе! Потом сам стал гневаться на сына за остроту его ума, обделял нежными речами, крепкое батюшкино объятие не доставалось ему даже в самое благодушное настроение государя. Царь Иван дальше терялся... Нить его воспоминаний обрывалась. Если то случалось ночью, он тогда не спал и часами простаивал перед иконами, а на заре в простой власянице уходил в собор, и там до крови стукался лбом о каменный пол, моля Бога о прощении неслыханного преступления. Увы, не помогало и это. Виделся образ юноши, когда он, истекая кровью, приподнял из праха голову и бросил отцу взор... прощальный взор. И казалось царю, что ныне призрак с укоризной смотрит на него и тихо качает, как бы сожалея: зачем это случилось? Судачили, будто душегубец завидовал кротости, может быть наивной, может, детской, почитанию народному и всерьез думал сжить брата со свету, самому воссесть на престол, а потому исполосовал всего — грудь мученика, многократно истыканная кинжалом, являлась будто одной сплошной раной. Впрочем, это были лишь слухи, которые самым черным пятном лягут на честь семьи, державы — пакостник, изувер кровавый, как язык проглотил. Наверное, пролить свет на эту темную историю могла бы трансильванка, но хворь поразила и ее, беспамятную, унесли в келью. Часами Иван Васильевич сидел у гроба, не спал, не принимал пищи и все шептал нежные, ласковые слова. Государство окунулось во мрак. Круглые сутки в соборах проходила литургия, песнопения и молитвы не прекращались во всех церквях. Всем было ведомо, что государь отбыл в Троицу, где у алтарей простаивал по несколько часов на коленях, чтобы вымолить прощение у покойного. В соборах и церквях было светло от множества свечей, они освещали царевичу путь к господу, чтобы мятежная его душа не заблудилась в ночном небе. На время траура скоморохов прогнали из городов, как нечестивую силу, далеко за посады, где они, не опасаясь гнева царского, могли давать представления лешим и кикиморам. Московский властелин просил святейших не помнить худого и оказать его сыну великую милость — поминание по неделям. Преклонили иерархи колени перед бедой самодержца и разрешили помин. На седьмой день, когда душа царевича уже отыскала в райской обители место, Иван Васильевич тяжко заболел, маялся в лихорадке: его то сотрясал озноб, а то он вдруг покрывался потом, то просил укутать его в волчьи шубы, а то повелевал распахнуть окна и двери. А с постели совсем уж не вставал, все больше спал, а когда открывал глаза, спрашивал: — Достаточно ли я дал золота и серебра в монастыри и соборы на помин души Федора… сына моего любимого? Бояре, не смевшие отойти от постели государя даже на шаг, только недоуменно переглядывались — на те деньги, что были выделены из казны на, можно было бы построить еще один такой город, как Москва. — Достаточно, батюшка-государь, — как правило, за всех отзывался Михаил Морозов. Митрополит, худощавый старик благообразного вида, не однажды принимал последнее слово от умирающих: были среди них и безродные крестьяне, и знатные вельможи. Для каждого из них он обязан был найти ободряющее слово, которое бы облегчило страдания и помогло бы расстаться с грешным миром. Сейчас перед ним лежал кесарь православный, и митрополит хотел отыскать заповедное слово, какого не произносил раньше. И вдруг сделал для себя открытие, что на смертном одре хозяин русской земли ничем не отличается от черных людей. Это не было страхом смерти — это было страхом перед ожиданием ее. Кто-то кричал от страха, кто-то молил о пощаде, кто-то проклинал, но большинством овладевало странное, оцепеняющее спокойствие, словно смерть, которую предстояло принять, была просто докукой, заботой, делом, которое нужно поскорее исполнить, чтобы освободиться для иного, более важного и значимого. И тогда Иван Васильевич молил Бога, чтобы смерть настигла его внезапно, без ожидания минуты конца, без последней, безумной надежды на спасение. Однако Бог не внял его молитвам, обрек его унизительным содроганиям неосуществимой надежды и страшного знания. Обвел мутным взглядом полузакрытых глаз окружающих сановников, хотел еще что-то сказать и вдруг со стоном откинулся на спинку кресла; громко, на всю комнату, вздохнул и странно притих, голова его накренилась набок с теми же полузакрытыми глазами. Среди бояр начался переполох. Кто посылал за водой, кто за лекарями. Борис Годунов взял руку царя. Она была холодна, безжизненна. Погода преломилась поздним вечером. Повалил густой мокрый снег. Он плавно ложился на дорогу, пригибал ветки деревьев, кружась, бесчинствовал на улицах, а потом спрятал дома и крыши куполов. Взошла полная луна, она казалась кораблем, преодолевающим снежную реку. Тихо было вокруг. Безмятежно. Соня села в кровати и унылым взглядом обвела комнату, стенами которой ограничивался ее мир последние дни. Большую часть времени она спала. Если заснуть не удавалось, чтобы забыться, принимала настой мака в вине, ибо ей нестерпимы были мысли, теснившиеся в ее голове, когда не спала. Она просто не могла вынести свалившегося на нее несчастья, осознать и принять его. Босая, с растрепанными волосами, металась по своей келье, зажимая руками уши, закрыв глаза и прижимаясь к стенам... Все произошло, казалось, в одно мгновение. Первый удар не ожидавшему нападения Федору нанес не враг, не предатель или заговорщик, но брат родной коротким движением всадил орудие, от которого хлынула обильная алая струя. Науськанные прихлебатели Ивашки принялись буквально кромсать тело младшего царевича. Смутно различала оружие, нацеленное в него, шлемы, звон колец кольчуг. Свирепая точно дракон, разве что глаза не метали молнии да изо рта не валило пламя, кидалась на них, словно ястреб, яростно замахиваясь, пришлось ее связать, скрутить, как дикое животное. Где-то очень отдаленно впервые испытала нечто вроде благодарности по отношению к своему темному «Я». Если можно было назвать чувствами то состояние, когда кажется, что наблюдаешь за собой со стороны, в замочную скважину. Соне казалось, что ею управляют не свои желания, а желания какого-то другого существа, которые придают моему телу невероятную силу, а поступкам — поистине нечеловеческую жестокость. Вероятно, похожа была на тряпичную куклу, которую шут, веселивший гостей на свадьбе, заставлял вытворять всякие непотребные вещи, дергая за веревочки, привязанные в самых разных ее местах. Сама была такой куклой в руках известной фурии, а вместо тонких веревок к членам были прикованы стальные прутья, через которые передавалась несокрушимая воля кукловода. Батори искусно скрывалась от чужих глаз, появляясь рядом даже в запертых комнатах с закрытыми окнами. Если в комнате было зеркало, могла еще понять — откуда Она выберется, но если нет — это оказывалось всегда загадкой и неожиданностью... Убийцы ругались: кто тряс вывихнутым пальцем, кто прижимал ладонь к укушенной щеке, кто тер расцарапанную тонзуру. Извивалась, звала Федора, стенала в бессильной злобе, впервые чувствовала, что опасность грозит ему, а не ей, вечной мятежнице. Боже, только бы Федор остался жив! Остальное неважно. Вскоре замерзла в мокром платье. Связанные за спиной руки мучительно ныли. — Где же твой румянец, а Софьюшка, где краса блудливая, латинянская? Бела, худа совсем стала! — с приторным участием заметил Иван Молодой, кривя свой тонкогубый рот. Огромный, смеющийся, великолепный в своем широком плаще, в надвинутой до темных бровей в шапке. Ее враг, насильник, свидетель ее позора и смертельного унижения! — Или, может быть, тебя встреча с супругом венчанным пугает? А может быть, на милого насмотреться не можешь? Видать, твой муж лишний на этом празднике. Первую ноченьку с милым припоминаешь? Помнишь… Что же это я такой недогадливый, видать, ты к ненаглядному присесть хочешь. Эй, слуги мои верные, попустите государыню. А мы на их счастье все вместе порадуемся. У Сони внезапно потемнело в глазах. Боль и отчаяние захлестнули ее. По глазам видела – благоверный не просто догадывался, он знал, знал все о буйных грехах страсти и плоти и оставлять все так не собирался. Обвинители говорят, что влекомая колдовством в грязной похоти выгнала из своей постели мужа и объявила войну своему собственному народу из одного злодейства. Все эти деяния, казавшиеся столь чудовищными преступлениями, могли свершиться не по ее вине. Она могла оказаться скорее жертвой, а не преступницей. И этот человек смел попрекать ее тем, в чем сам был повинен! Покаялся бы лучше сам, вон говорят, перевернул ударом сапога жаровню с горячими углями, над которой извивалась, болтаясь на крюке, вбитом в потолок, нерадивая дочь дьяка, в злой для себя час отказавшаяся стать наложницей. А на перекладине, лежавшей на столбах, был подвешен на веревке бочонок, и мужчины, пуская коней с места в карьер, проносились под ним, взмахивая палицами. В бочонке исходила истошным криком живая кошка. Когда упала на льду, ударившись плечом, веревка чуть ослабла. Сзади царевна слышала громкие голоса с издевкой — иди, мол, попробуй! — фырканье лошадей. В клубах морозного пара она рванулась, подхватив полы, золоченая застежка шубки на бегу расстегнулась, ее край волочился, когда присела подле раненого. В некотором остервенении принялась рвать его одежды, надеясь осмотреть, очистить повреждения… и тут же замерла – что толку в медицине, Иван не позволит, не допустит врачевать, они уже проиграли своей судьбе! Ладони взлетели ко рту, сцепились пальцы, ловя ее крик, заглушая всхлипы, что сотрясали, едва не ломая ребра. А потом оборвалась натянутая до предела струна – и захлебнулась горькими, как полынь, слезами, которые лились и лились, и казалось, им никогда не будет конца. В истерзанном взоре Федора мелькнуло что-то — тень воспоминания, узнавание. Мимолетная теплота, сказавшая Софии, что ни в чем не винит и по-прежнему любит ее. Мальчишка, который сводил ее с ума своим стоическим спокойствием. Юноша, укрощавший своим светом злобу внутри ее. Мужчина, с кем она должна была состариться, с кем чувствовала себя в такой безопасности. Услышать бы от него хоть что-нибудь. Что-нибудь, мелочь, чтобы успокоить мятущийся разум. Рука, лежащая на его сердце, еще тужащемся, еще находящем силы биться, чувствовала тепло. В нем еще оставалась капля жизни. Пока они глядели друг на друга, у Сони вновь возникло знакомое ощущение, что одни в этом мире, а все прочее не имеет никакого значения. — Тихо, лада, не надо плакать… ну же не плачь… — он делал над собой страшное усилие, так, что ходили желваки. — Хорошо, хорошо, я не буду! Очень осторожно провела тыльной стороной кисти по его впалой, твердой скуле, запустила пальцы в волосы. Федор поймал ее запястье, останавливая, но вдруг сам прижал ее ладонь к своему лицу. Во всем облике его уже лежал отпечаток неземного, потустороннего, а грустная улыбка была улыбкой призрака. Отвернулась на секундочку, всего лишь на секундочку, чтобы скрыть слезы. Хрип стихал, кровотечение прекратилось, на щеках появился восковая бледность. — Федор! – окликнула она его. Что-то в его неподвижности испугало ее. — Взгляни на меня, только на меня, ну пожалуйста… Какое-то время просто стояла молча и недвижимо, словно не верила случившемуся. Мерзавец Иван отказал даже в погребении по обряду христианскому, приказал утопить тело несчастное. Бурное дыхание его замерло, словно пресекшись, лишь капли смолы факела с шипением падали в тишине. Все зачарованно глядели в полынью, где ходила волна. Ее в расчет не брали – где удержать крепких молодцев. Она видела их всклокоченные бороды, оскаленные рты, горящие, как у волков, глаза.. Ее кости трещали, она различала зловонное дыхание, оглушали их возбужденные крики и урчание голодных зверей. Ее окончательно пригвоздили к земле, словно распяв. Кто-то склонился к ней, и она, не в силах освободить руку или ногу, зубами впилась в нос. Сильнейший удар по голове оглушил ее. Наползала темнота, сознание раздваивалось. Пожалуй, действительно было интересно, отчего в тот же страшный день Иван не приказал уничтожить и жену-изменницу. Раскаяние, прощение, понимание? Твердо знала, что для него это все пустые слова. Тогда, почему ?! За этими загадками пряталась от горьких мыслей, нужно было убедиться, что она может хоть что-то контролировать. К тому же ей требовалось какое-то дело, чтобы не сорваться в безумие, хотя оно и было столь притягательно. Как много мог бы сделать для нее Федор, если бы остался жив! Он был ее ангелом-хранителем в этом мире, но теперь осталась совершенно одна. Сейчас потянулась к чаше на столике у изголовья кровати. Она оказалась пуста. Лишь липкий осадок на дне источал дразнящий запах зелья, которое даровало бы забытье. С тоской облизнулась, испытывая тошноту и омерзение.