Страшные сказки

— Что с тобой, батюшка, государь пресветлый мой ? Али напасть какая с тобой приключилась ? Иван Иванович истово замотал, было такое ощущение, что в него плеснули сперва кипятком, а потом колодезным холодком. С ним такое частенько бывало в последнее время: он спохватывался, оглядывался на совершенное и то дивился, а то и ужасался тому, что оставалось позади. Говорят, некоторые люди разгуливают по ночам как бы во сне, а утром, услышав рассказы о своих похождениях, глядят на рассказчиков недоверчиво: мол, быть того не может! Такое состояние посещало его и днем, всякая дрань мерещилась — закинутое лицо Федора белело, очи потеряли свой удивительный цвет и потухли, зиял только темный провал оскала. Его мертвое, но еще не тронутое тленом тело, в одной рубахе, омытое багрянцем и щедро политое слезами опускается, утопает, принятое прозрачными ледяными водами, и словно исчезает в материнской утробе. Он вспоминал тогда смесь восторга и упоения, которое испытывал в детстве, когда ловил бабочек, сжимал их шелестящие, словно из прозрачной бумаги, крылышки и наблюдал, как они стараются выбраться изо всех своих ничтожных силенок. Подставлял под эти лапки крылышки и дергал, дергал, пока сок не выходил из их членов. Теперь он пугался брата, алых капель в уголках рта. Пока никто во Дворце не знал, что с некоторых пор главным кошмаром, жившим в душе нового царя, был страх. Днем он еще держался, отвлекаясь молитвами и мстительными размышлениями о том, как подчинить боярство своей власти, однако ночью… Хуже всего было то, и сам не знал, чего боится. Темноты и света, одиночества и многолюдствия, тишины и шума, молчания и разговоров, каких-то известий — и безвестности. Всего! Над ней ним не темнота, но темная ткань со знакомой вышивкой. Тяжелые простыни промокли, пропитавшись потом. Перины сбились. Жарко. Иван Молодой откинулся на подушки с зади, вперив взор к небесам. С носа капала кровь, она шла уже несколько раз за последние сорок дней. Вновь его худые пальцы, с которых даже на ночь не снимался перстень с двуглавым орлом — государева печать, — впились в подбитое соболями покрывало. Вот и сейчас его словно бы что-то толкнуло — необъяснимое. Похоже было, птица больно, коротко клюнула в сердце. Заострился и без того острый, коршунячий профиль. Подле него расположилась Ирина, девочка Годуновых. Хорошо у всяких там татарей-магометан, дозволено держать при себе сразу нескольких жен. Бабы живут во дворце, как рыбы в садке, каждый вечер с нетерпением ждут, которую из них посетят. До чего же удобно придумали проклятые басурманы! Пришел — получил свое. Не надо никуда тащиться по ночам, ежели вдруг охота придет, брать какую попало, давить ее телом, распаляться под взглядом ненависти и брезгливости. Женщина на ложе должна быть женой, именно женой, а уж которой там, первой, второй или восемьдесят пятой, — совершенно неважно. Бают, еще так у древних русов до крещения было. Конечно, сложением Ирина отличалась бесподобным, а стыдливость девушки его приятно удивила. На первой встречи она испуганно взглянула, а Бориска, наглый холоп, покосился таинственным темным оком, вдруг осветившимся потаенной усмешкою: — Скромница, каких свет не видывал. Не выгонишь ее на посиделки! А как в церковь идет, так вся укутается, словно старуха. Робкая… «С такой красотой надо не робкой быть, а горделивой!» — подумал Иванушка, воля пальцами по розовым, тугим губами. Сколько ни перевидал, ни перебрал он в жизни баб и девок, иные злые шутники, слышал, приписывали ему аж тысячу растленных им женщин, что было полной нелепостью, однако взгляд против воли снова и снова возвращался к Ирине, словно к свечке в темной комнате. Пристав с трона, он шатнулся и, чтобы не упасть, словно упившийся в кабаке, который не может взойти в родимый дом,.оперся на плечи крепких рынд. Вокруг теснились, стараясь оказаться поближе к царю, Захарьин, родич по матери-покойнице, мягко стелет, да жестко спать в такой постельке, Бориска, ох этот въедливый, быстрый и подозрительный ум, еще какие-то недавно взлетевшие до высот новые приспешники. «А может, болезнь ? Может, помрет, окаянный?» — у всех читалось в выражении. — Чего раскудахтались, хвостами виляете аки асы шелудивые ? А как спиной к вам повернешься, ну ?! Жив ваш государь, жив и еще тысячу лет буду! — смахнул каплю с носа согнутым пальцем, царапнув по коже перстнем, на миг зажмурился, но не от боли – призрак по-прежнему маячил на обочине его сознания. Единственное удовольствие, которое сейчас может позволить, утонченная, изощренная месть — понимание, что нет у видения могилы и не будет. Этот день должен был стать его личной победой над монастырскими иноками, кои цезаря, наместника божьего, анафеме за убийство предали, Каином величают и паскудными словесами сан его порочит. За один только такой грех они в пламени должны сгинуть. Ведь самый срок, чтобы наказать крамолу в Отечестве. Думные чины ропщут, от поступка его хоронясь, чернь же и вовсе без царской опеки осмелела, скоро в лучших людей начнут бросать камнями, а служивые от государевой обязанности уклоняются и недорослей к воеводам вести не желают. Словом, хотел явить силу и помощь кесарьской власти, облачившийся заранее с особенной пышностью, был не в легоньком терлике, какой он иногда любил носить дома и на охоте, а в синей с золотом парчовой ферязи да в серебряной шапке, опушенной соболем, полагал, что встанет под шатром крыльца, впереди всех, а вместо этого дрожит как последний старец, о руку боярышни цепляясь. Ох, сладка, бела ручка! Дав приказ начинать, он даже не смотрел, как заплечных дел мастер, сей огромный дитина рвал лохмотья осужденных, выставляя на позор сухие, изможденные телеса, как гогочет толпа, вот сейчас подставит палач под свесившуюся голову огромный жбан — нет, чем больше гнал темный морок вокруг себя, тем больше Иоанну казалось, будто он переменился, как-то незаметно одряхлел. — Государыня-Матушка! — разом выдохнула толпа. Высоко-высоко одинокая фигура вдруг прильнула к самому краю кремлевской стены, словно хотела броситься вниз.. Помрачнел Иван Иванович, узнавая в дьяволе непокорную супружницу. — Едва бабе послабление дал, а она уже на стену залезла. Идем, сгоним эту чертовку во двор. Совсем рассудка баба лишилась, перед всем честным народом меня опозорить надумала! – наказал Годунову. Да, пожалуй он слышал, что благоверная ведет себя странно — позволяет холопкам одеть себя, затем она прогоняет всех ближних боярынь, мастериц, шутих, плясавиц, садится в кресло и остается в нем часами. Она не нуждается ни в еде, ни в питье, ни в молитве. Ее взор устремляется в огонь. Не смеется, не пьет вина, не провожает взглядом новых служанок. И темнеют очи, только когда к ней обращаются за чем-то. Шепчутся люди: быть грозе. Да, взгляд колола, совсем как в тот день, когда привезли латинянку бесовскую. Тогда на ней было платье темно-зеленое, в этих ее непомерных юбках, с которыми еле управлялась, напоминая корабельщика, который не может управиться в бурю с парусом, на узеньких плечиках громоздился огромный, круглый, в гармошку собранный воротник, так что пышно причесанная голова, на которую лишь в самую последнюю минуту догадались накинуть флер, чудилось, лежала на этом воротнике словно на блюде. Тут хочешь не хочешь, а вспомнишь отсеченную голову Иоанна Крестителя, которую несла на блюде Иродиада. Сегодня она нарядилась в глухой черный опашень, без единых излишеств, но и этим умудрялась бросить вызов – как будто вдовица! — Здравствуй, Софьюшка, что же ты мужа своего большим поклоном не привечаешь? — укорил ее Иван. — Или я тебе более не господин? — Ну это тебе лучше знать…— сжала губы и посмотрела на пол, на квадрат света, льющегося из оконца. Она заговорила с ним, не обернувшись, и ее персты с силой впились в кисти лежащего на коленях платка. Этот ответ не принял всерьез. Несколько первых мгновений был уверен, что просто хочет позлить его. Венгерка, по шею укутанная в простецкую ткань, неудержимо манила его, под ворохом скрывалось ее голое тело, тонкое и длинное, словно булгарский клинок, то, которое она дарила, презрев закон Божий и человичий. Лишь черт ведал, где она выучилась колдовству своему, но даже после всего, что натворила и как его опозорила, не отсылал от себя. Ему нравилось одерживать победы в любовных забавах, это было как игра, как поединок, из которого он стремился всегда выходить победителем и злился, если голубка не таяла как воск под ним. Стремился покорить Батори, заставить понять, что он сильнее ее во всем. Иванушка молчал; лицо его странно подергивалось, и руки, спрятанные за спиной, были сжаты в кулаки — она видела это в зеркале напротив. — Как спалось ? — продолжал, напоминая о случившемся, полагая, что всадит речью о кончине Федоровой невидимый нож. — Сказали мне, будто бы ты бессонницей маялась, а неделю назад знахарки хворь из тебя выводили. Может велеть перин пуховых снести ? — Правду тебе сказали. Напала на меня внезапная болезнь, да отошла быстро! — ловко выпуталась, ведьма, спрятав черные глаза под кусты длинных ресниц. Едва оправившаяся от раны, мрачно улыбнулась своей странной полуулыбкой. В быстром взгляде, что она бросила, мелькнуло торжество. — Ну коли так, не взыщи на благодетеля своего… — хрипло сказал он и, резко притянув ее к себе, впился поцелуем в уста. Стычки между ними случались и раньше, но обычно София держалась с таким ледяным достоинством, что кипятящийся царевич, как правило, сам превращался в мишень для насмешек. Теперь же в женщину словно вселился злой дух. Иван немного даже растерялся, когда на смену наслаждению пришла резкая боль — зубки трансильванки громко щелкнули, прокусывая плоть. В снопе неожиданных, ярких искр действительность показалась ему бессмысленной, щеки багровели нездоровым румянцем. Но в следующий миг он сам опрокинул ее затрещиной, стал трясти ее так, что показалось – сейчас оторвется голова. Даже если бы и захотела, она не смогла бы ничего сделать, до того сильно обезумевший монарх сжимал ее лицо, сдавливая нежные кости. Чело его подергивалось от гнева, становясь то иссиня-багровым, то, наоборот, мертвенно-бледным. Внезапно, сам для себя, Иван ослабил хватку, в какой-то момент стал все воспринимать словно через пелену, делавшую все чувства приглушенными. Воображал ли напрасно или атлас ее кожи, ее волосы еще хранили запах брата ? Раньше бы только посмеялся, нет, ну какой из Федора полюбовник ? Ложь. Снова ложь, которой так много теперь в его жизни. Звало, тянуло. Не предвидел у младшего охоты до девиц, и кто мог угадать, что в нем вдруг взыграет буйство при виде не юной уже Софьи, не отличавшейся ни статью, ни дородством. Черные пряди просачиваются сквозь пальцы. И сложная прическа, местами слегка потрепанная, только мешает. Как бы лениво, втягивая носом воздух, ощущает Его. Будто какая-то магия, одержимость, тягучая, вязкая, горькая. Все совершенно извратилось. Страсть съеживалась и коченела под действием этой неожиданной мысли, и никакие слова не шли с языка, бесполезные в своей немощи. Изменница едва не хохотала, ползая на четвереньках, но это был страшный, неживой смех. — Ушли? Да неужто обошлось ? — уткнувшись над пяльцами, Варвара испуганно вскинулась — скрипом резануло по ушам. С государем опасалась видеться, без того ежедневно танцуешь на острие ножа, видишь тайного врага в каждом встречном и поперечном. Да вот теперь спрятаться не удалось, отроки уже летели вперед, развевая полы кафтанов. За ним отмерял размашистые шаги Иван Иванович, ничего не понявшие бояре остались позади. Еще в сенцах, или почудилось? Ох, помогай Господь! И с такой силой ткнула иглу в туго натянутое полотно, что шелковая нить не выдержала — порвалась и жемчуг рассыпался по полу. Едва сынок встал на ножки, тут же княгиня воротилась к своей царице. Теперь при Дворе не видела ни одной прежней подружки. Среди царицына домашнего чина не сыскала наперсницы и начала всерьез задумываться, как бы поменять всех этих важных, надутых, неприятных особ, из ищущих новых и новых угодий и кормлений, на привычные и дружеские лица. Увы! — кого в монастырь спровадили, а мужчин огнем палили, растягивали на дыбах, именно участь Тулупова заставила содрогнуться и оставила на красивой косе Вареньки первые следы седины. Молодой князь, некогда назначенный спальником к младшему царевичу, теперь был по хладнокровному приказу посажен на кол. Мать, княгиня Тулупова, осмелилась просить заступы, однако встретила ледяной отказ. Не перенеся мучений сына, она сошла с ума и умерла у подножия кола, на котором испустил дух несчастный. А Иван… да что Иван, что сделаешь ? Все холопы его – и супруга, и брат родной. Семь епископов долго судили и рядили, жутко стращали всякого, кто подобное свершит, ну а на него наложили покаяние: не входить в храм до Пасхи, только в сей день причаститься Святых Таин и всякое такое, а епитимья разрешалась на случай воинского похода. Ворвавшись в светелку со свечой в руке, княгиня с трудом удерживаясь от рыданий. За все приходится платить слишком великой ценой. За обретенное наконец счастье — двойной ценой. София закрывает уши и оседает на пол, вжимаясь в деревянный сундук с одной стороны и старое, рассыпающееся почти на глазах кресло — с другой стороны. Это все от бессилия, от пустого, иссушающего отчаяния. Страдалица не шевелится. Не может пошевелиться, все сильнее сжимается и давит ладонями на уши. Варенька садится подле не госпожи — подруги и гладит ее по плечу. У обеих из глаз текут слезы, которых венгерка и не чувствует. И когда она открывает глаза, встречается взглядом, то тут же перестает плакать. Неосознанно. Потому что он не должен видеть ее слабостей, потому что так неправильно, потому что «Батор» — значит стойкий. Комментарии : 1. Исторически Иван Грозный умер на несколько лет позже, и ему наследовал Федор Иоаннович. Иван Иванович скончался в возрасте 27 лет при невыясненных обстоятельствах, ставших почти легендарными. По наиболее известной версии, царевич был смертельно ранен отцом во время ссоры в Александровской слободе в ноябре 1581 г. Француз на русской службе Жак Маржерет писал: «Ходит слух, что старшего (сына) он (царь) убил своей собственной рукой, что произошло иначе, так как, хотя он и ударил его концом жезла… и он был ранен ударом, но умер он не от этого, а некоторое время спустя, в путешествии на богомолье». Следующую версию излагал папский легат Антонио Поссевино: в ноябре 1581 г. Иван Грозный застал свою невестку Елену, лежащей на скамье в одной исподней одежде и при ссоре ударил сына. Советские историки установили, что в останках царевича в 32 раза превышено допустимое содержание ртути, в несколько раз мышьяка и свинца 2. Конечно, для окружения поступок Ивана – дикость даже в те времена. Последний раз брат шел на брата в междоусобице сыновей князя Владимира Красное Солнышко, то есть на заре династии Рюриковичей.