Невинные глаза зверя

Где-то к юго-западу от национального парка «Северные каскады», штат Вашингтон. 24 июня 2019г. 1:35       Издали окна дома светились теплым желтоватым светом и отдаленно напоминали глаза какого-то диковинного животного. То ли домашнего кота, то ли… отдавали тем самым знакомым отблеском, что таился в глазах приблудившейся рыжей псины. «Нужно обязательно дать ему имя.» — эта единственная мысль, что за долгие часы пробралась в усталую голову профайлера и поселилась в ней намертво. — Ты уверен, что тебе стоит после всего оставаться тут в одиночестве? — взгляд Джойла горит какой-то отеческой заботой, сканирует Марка старательно, словно агент боится упустить какую-либо тревожную деталь в облике профайлера. — Как видите, я не буду один, окна же горят. Да и все будет в порядке, — отмахивается Туан, — Высплюсь, отдохну, и вскоре снова буду готов смотреть на трупы. Денно и нощно. — Все шутишь? — И не думал. — И все же, кто там у тебя? — Джойл теперь уже переключает внимание на замерший на песчаной площадке ягуар. — Это довольно личная информация…- Марк заметно морщится и Грег понимает, что зашел на запретную территорию. Отводит от машины взгляд. — Прости. Я действительно не имею права спрашивать. Дурацкая привычка старого федерала совать во все нос. Марк кивает, но лицо остается непроницаемым. За этот долгий день в облике профайлера словно проступили тени и резкие углы… пролегли густыми мазками под глазами, тонкой ретушью осели на висках и скулах. А туановские зрачки стали будто еще отчаяннее и пронзительнее в своей грусти. — Все еще сердишься из-за возвращения? — Скорее пытаюсь свыкнуться… Джойл задумчиво кивает, переводит взгляд на светящиеся окна, принимается разглядывать. — Знаешь, всегда хотел спросить… Что ты видишь когда смотришь на них? — На трупы? — Скорее на само место преступления в целом. — То же что и вы. — Не ври. Ты всегда улавливаешь настроение преступников, их мотивы… Будто знаешь, что ими движет… Ты словно вживаешься в их шкуру, понимаешь их, дышишь с ними одним воздухом. Всегда было интересно, что ты при этом чувствуешь… — Что я чувствую? — лицо Марка становится еще мрачнее, словно теряет все краски, — Хотите знать? Джойл даже теряется под этим взглядом. Тоскливым, несчастным. Марк зябко запахивает на себе рубашку.  — Я не вживаюсь в их шкуру. Я просто… Иногда мне кажется, что это я был там и сам убил всех тех людей…- голос словно наждачная бумага царапает слух. Джойл морщится. — Не говори так. Ты отличаешься от них. От всех этих монстров. — А если на самом деле нет? — в карих глазах проступает боль, — Вы уверены, что я действительно настолько отличаюсь? Что когда-нибудь не захочу сделать что-то подобное сам? — А ты хочешь? — Конечно, нет. Просто с каждым днем мне всё сложнее «смотреть».- Марк устало трясет головой и Джойл ловит себя на том, что уже почти протянул руку, чтобы коснуться пушистых нечесаных волос профайлера, но вовремя остановился, — Кто из нас может точно предсказать когда это происходит? Когда обычный человек превращается в монстра? Где пролегает та черта? Между сумасшествием и вменяемостью. — Не нагружай свою голову всем этим. Поджигатель не стал психом из-за смерти матери, он всегда им был. Все они не стали монстрами, они родились ими. Так же как и ты родился сильным эмпатом. Это всего лишь твоя особенность, но не более… Она не делает тебя монстром, лишь помогает расследовать сложные дела. — А еще с ума сводит знатно, — Марк распахивает дверцу машины, тем самым давая понять, что разговор окончен, — Спасибо что подвезли, Грег. А теперь пойду, нужно еще пса покормить… — Тогда, доброй ночи, — Джойл учтиво кивает, но все же добавляет напоследок, — Надеюсь, тот или та, что ждет в доме, сумеет о тебе позаботиться. Сегодня тебе явно необходимо бережное обращение. — Вы думаете, тот кто приехал на зеленом ягуаре способен сварить куриный супчик и укутать в плед? — все-таки устало фыркает Марк. — Думаю тот кто приехал в эту глушь на зеленом ягуаре способен буквально на все.- эта фраза все-таки заставляет Туана чуть улыбнуться и на душе у агента Джойла немного теплеет. Становится не так страшно за этого ранимого парня. — До скорого, Грег.- и остается только захлопнуть за Марком дверь и завести мотор. Джойл все-таки напоследок бросает взгляд на дом. Вот Туан лихо взбегает на веранду, дергает дверь и ему прямо в руки вываливается повизгивающая от возбуждения собачонка. Джойл разворачивает машину, самое время покинуть дом Туана на этой жизнеутверждающей ноте. «Не буду же я высматривать того кто ждет его в доме. Это по меньшей мере бестактно.»       Следом за визжащим от радости псом в проеме двери появляется Ким Югём. Вместо дорогой шелковой рубашки, растянутая футболка хёна и старые потасканные спортивные штаны. Длинная челка почти закрывает один глаз. — Я так волновался! Ты даже записки мне не оставил! — из кухни ощутимо тянет чем-то съестным и Марк непроизвольно принюхивается. Желудок сразу оживает и начинает громогласно качать права. — Некогда было записку оставлять. Появилось срочное дело. — Я так и понял, — Югём все-таки сторонится, пропуская Марка внутрь, — Глупо было ожидать от тебя записки, ты всегда так поступаешь, хён, просто исчезаешь. Даже после ночи проведенной вместе. Марк молча проходит к раковине, спорить с мальчишкой это последнее чего сейчас хочется. А вот первым делом хочется есть. Югём явно собирается еще что-то добавить, весьма возмущенное, но замечает залепленный пластырем висок и ощутимые тени на лице старшего. — Хён! — Марка разворачивают от раковины, хватают дрожащими руками за плечи, — Хён, что с тобой случилось? Тебя кто-то ударил? Кто посмел?! Твердые плечи старшего опадают под пальцами, будто съеживаются, карие глаза смотрят в пол. — Со мной все в порядке, Югёми, не кричи, пожалуйста. — Что значит не кричи! Может быть сотрясение! — Меня проверяли врачи, со мной все в порядке. — Боже… А с рубашкой что? — Югём хватается за обуглившуюся по краям ткань. — Это не важно. Югём! — Не важно? Ты приходишь сам не свой, избитый, в подпаленной рубашке, и говоришь не важно? — лицо младшего делается несчастным, он лишь крепче хватается за хёна, притягивает его вплотную, — Ты смерти моей хочешь? Марк вздрагивает, когда Югём рывком прижимает к себе, впечатывает в грудь. Теплые ладошки накрывают спину, а нос младшего трогательно тыкается в ухо. — Именно поэтому я должен быть с тобой рядом. Больше не хочу оставлять тебя одного. Это так опасно. Все эти твои расследования. Работа… тебе даже оружия не полагается, а ты при этом лезешь в самое пекло. Последняя фраза болезненно проезжается по истерзанным нервам, заставляет вздрогнуть. Марк мягко отстраняет Югёма от себя. Награждает отчаянным взглядом. — Ты не должен со мной оставаться, Югёми. Ты даже сегодня не должен был быть тут. Твоя мама… — Плевать я хотел на неё! — зло перебивает младший. — Югёми! — Но ты же сам знаешь, она даже выслушать меня не захотела! — Тебе было всего семнадцать! Как она должна была реагировать? Ты до сих пор несовершеннолетний. Югём вспыхивает обиженными глазенками. Отступает в сторону словно от удара. — Я понял. Ты боишься, да? Все еще боишься, хён. Того что она все-таки заявит на тебя. Поэтому ты не хочешь, чтобы я приезжал, чтобы я оставался… — Югём. — Я всё понял, — прозрачные глаза парня пронизывают насквозь, — Ты трус, хён! Марк опускает взгляд, внутри тяжело бухает сердце, оно оседает и сжимается от боли. Видеть гнев младшего невыносимо. И стыдно… — Не хочу делать больно тебе. И твоей матери. — Вранье! Ты меня даже не любишь.- теперь в голосе младшего проскальзывают слезы. Еще не явные, нет, но уже весьма ощутимые. Марк с трудом поднимает на парня взгляд. Югём выглядит потерянным, и таким несчастным. — Ты, правда, думаешь что я тебя не люблю? — Не так как я люблю тебя. С этим не поспоришь. Страстная, отчаянная любовь братишки… Обжигающая, сметающая все на своем пути… И та самая трепетная нежность, что еще с тех давних пор пробралась в сердце и поселилась там теплым комочком. — Но ведь все же люблю.- в груди становится совсем тесно. По щеке Югёма, прокладывая длинную дорожку, стекает прозрачная слеза. — Я знаю.- вздрагивает он одними губами. И замирает в своем горе, словно каменеет. Бесконечные ноги и опушенная челка, поза отчаянная и почему-то виноватая. Югёму стыдно за свои резкие слова? Или за эгоизм проявленный в любви? Марк невольно вспоминает когда увидел эту позу в первый раз. Точно так же тогда, много лет назад, застыл двенадцатилетний мальчишка, разбивший отцовскую любимую чашку. Марк как раз пришел из университета, чтобы застать эту картину на родительской кухне. Кажется, Югёма тогда ругала только его мать. Отец лишь миролюбиво отмахивался и старался успокоить их обоих. А Марк тогда еще подумал, что мальчишка словно застывает в своем горе, цепенеет, не в силах сдвинуться с места пока его не простят. — Быть с тобой, хён, это все чего я хочу. — Я знаю. — Но ты все время меня гонишь. — Прости, — Марк все-таки подходит, осторожно касается закостеневших плечей. Притягивает парня, снова прижимая к себе, — Прости, что всё время делаю тебе больно, малыш. Но тебе, правда, лучше отправиться домой. Родители наверняка уже тебя потеряли. Ты же не хочешь, чтобы твоя мама волновалась и обзванивала все больницы и морги… — Нет… Это утешает. И этот тихий покорный тон, и обмякшее тело в объятиях. Югём погасил свою вспышку. Марк мягко проходится пальцами по широкой спине, и шее, зарывается в мягкие волосы на затылке. Югём все еще дышит прерывисто, справляется со своей болью. — Давай хотя бы поужинаем, — приглушенно просит он хёна, — Не зря же я все готовил.- это уже полная капитуляция и Марк в благодарность целует его в щеку. — Хорошо, — старший старается говорить как можно ласковее, — Только пообещай потом поехать домой. — Обещаю.- отрывисто бросает Югём.       Почти в три часа ночи, когда зеленый ягуар, наконец, выруливает на небольшую дорожку, ведущую прочь от дома, и постепенно растворяется в темноте леса, Марк устало выдыхает. Все это время, сковывающее его изнутри напряжение, наконец, отступает, и все что он держал под контролем при Югёме и Джойле выходит наружу. Неизбывное отчаяние и одиночество наваливается с новой силой. Согнувшись под его тяжестью, Марк застывает у перил веранды. Лесной массив о чем-то шелестит и шепчет, будто стараясь утешить. А маленький рыжий пес верным столбиком замирает у ног. Безмолвный в своем сочувствии. Говорим ли мы когда-нибудь обо всем что испытываем? Доверяем ли всем подряд боль души? Да даже не всем подряд… Хотя бы самым близким? Или оставляем при себе как нечто плохо объясняемое изначально? Обреченное быть непонятым… Чтобы не думать обо всех пережитых за день ужасах, Марк думает о Югёме. О тех давних ночах, когда мальчишка доверчиво засыпал в его объятиях. Поначалу Туан лишь недоумевал о том, что могло привести в его постель подростка. Ведь днём при родителях он нарочито не принимал новоиспеченного старшего брата и всячески его бойкотировал. А глядишь ты… под утро в его спальню приходил сам. Полусонный, взъерошенный, сжимающий в объятиях подушку, он застывал на пороге и нерешительно переминался с ноги на ногу. Уже тогда долговязый и крупный, но при этом трогательно милый, наполненный неуловимой нежностью, он затрагивал какие-то невидимые струны души. «- Мне приснился кошмар. Можно я останусь у тебя?» — Марк молча откидывал в сторону одеяло и мальчишка стремглав кидался в его постель. Забирался пыхтящим клубочком под бок и так замирал, боясь что его могут попросить вон в любой момент. Но как бывает с детьми, со временем стал только наглее. Кошмары участились, да и потребность засыпать под боком у хёна тоже. Да и Марк со временем привык к чужому присутствию. Югёми умилял. Несмотря на кажущуюся почти взрослую внешность, по сути он был трепетным малышом, жаждущим внимания и нежности. Марк всё чаще засыпал, запустив пятерню в густые мягкие волосы. Прижимал к себе плотнее, обнимал чаще, а иногда и вовсе позволял себе вольности, разглаживая чужие тонкие пальцы на своем плече. Югём в такие моменты подозрительно замирал, переставая даже дышать и лишь следил за старшим из-под длинных опущенных ресниц. Марк не придавал этому значения. А стоило бы… «- Почему ты называешь меня «хёном»?» «- Так принято называть старших братьев в моей родной стране.» «- Понятно… Ты что-нибудь помнишь о Корее?» «- Совсем немного. Помню острую еду, от которой мне становилось плохо и смешные мультики про пингвиненка по телевизору. А еще… Там остался мой отец.» «- Скучаешь?» «- Не сильно. Иногда мы с ним даже созваниваемся…» Потихоньку и постепенно ребенок открывался всё больше, доверяя Марку все новые свои секреты. «- Мама запрещает мне пить кофе. В отместку я стащил из холодильника банку пива у твоего отца. И выпил… голова до сих пор кружится… Больше не хочу.» «- Я видел как мама плачет тайком, когда спускается в подвал, в прачечную. Берет с собой кучу вещей в тазу для видимости, но ходит все равно чтобы просто поплакать.» Или уж совсем ужасающее: «- Я видел как ты целовался на парковке со своим другом. Не в щечку, нет, вы просто жрали друг друга… Это было премерзко. Ты что гей?», — и тут же чтобы успокоить испуганного старшего брата, — «Не бойся, я не скажу отцу…» Но отец тогда все равно узнал. Не от Югёма, нет. Марк сам спалился, и опять же все на той же злосчастной парковке. Что тогда было… Отец даже грозился выгнать Марка из дома. Но тогда почему-то вмешалась мать Югёма, она убедила отца в том, что ничего сверх ужасного не произошло. Но с той поры отношения с отцом стали натянутыми. Он словно полностью разочаровался в Марке, и уже не особо радовался успехам в учебе и даже зачислению в ФБР. На стороне Марка осталась мачеха, она всячески поддерживала и старалась смягчить его отношения с отцом. Поэтому о ней Марк всегда будет думать с особой благодарностью и стыдом… Он словно её предал, закрутив роман с Югёмом. Только Марк бы не стал на самом деле это так называть… Не роман, нет… Это изначально им не было.       Кажется, все это началось когда Югёму исполнилось шестнадцать. Или немного позже… Младший то отдалялся, то наоборот лип как банный лист, маясь в своем бурном пубертате. Марк все списывал на подростковое становление и поэтому поначалу не особо волновался. Но со временем отчуждение все росло, а редкие приступы нежности отдавали все более отчетливой сексуальностью. Пока все не привело к тому, что Марк проснулся в объятиях младшего от его отчаянных и торопливых поцелуев. Это шокировало. Обоих… Югём, заметив пробуждение хёна, тут же сбежал в панике, а Марк решил закрывать дверь в своей спальне. Это была страсть. И в то же время не было ею. Югём полюбил. Полюбил так как мог только он, отчаянно и страстно. Безоглядно и дико. Но Марк узнал об этом не сразу. Перед осознанием тянулась еще целая череда попыток сблизиться с младшим, поговорить с ним. Пережив свой шок, Марк старался вновь найти путь к младшему братишке. Но долго не мог найти. Югём отгораживался, закрывался и очень тяжело переживал своё осознание. «- Отстань от меня, хён, я тебя ненавижу!» И Марк отстал. С головой ушел в учебу и работу, стараясь больше не доставлять Югёму проблем. Он даже снова начал встречаться с парнями, чтобы отвлечься от тяжелой домашней атмосферы, где на него злился отец, а теперь еще и источал ненависть младший брат. Теплые отношения сохранились только с мачехой, но и с ней Марк теперь виделся довольно редко, учеба в ФБР отнимала почти все время. Он даже поселился в специальном общежитии, чтобы поменьше бывать дома. Но это не спасло от жгучей югёмовой страсти. Он появился сам в одно прекрасное утро, застыл на пороге в каком-то глубоком замешательстве, словно сам был в шоке от того куда принесли его ноги. Марк терпеливо ждал, рассматривал знакомое до последних черточек лицо. Вздрагивающие ресницы, плотно сжатые губы… «- Пройдешь?», — Марк все же первым нарушил молчание, понимая что младший явно чем-то обеспокоен. Но никак не может решиться заявить об этом. «- Обойдусь», — непривычно хрипло откликнулся Югём. «- Как знаешь…» — Марк направился вглубь комнаты. Перед занятиями нужно было собрать, разбросанные на столе, материалы и переодеться. «- Когда я сказал, что ненавижу тебя, хён, я соврал!» — Югём, наконец, решился высказать то, что собирался и заговорил взволнованно и быстро, — «- Мне просто было очень страшно от того что я к тебе испытываю. Но теперь я набрался храбрости. Специально пришел, чтобы сказать… Я люблю тебя, хён!»… Похоже тогда и началось падение… Марк снова вглядывается колышущиеся на ветру кроны. Они все так же шумят, стараясь вселить в истерзанную душу покой. Рыжий пес громко зевает, показывая свою щенячью розовую пасть во всей красе. Ему скучно, но он не решается нарушить безмолвие хозяина, поэтому терпит, ждет, прижавшись к ноге своим кудлатым боком. От чужой любви можно отречься только если она тебя не трогает, если не задевает за живое… Любовь Югёма задевала. Задевала глубоко и сильно. Она терзала душу и стирала границы, которые именно тогда были так нужны. Марк забыл о них. Конечно, не сразу, нет, но все пришло к тому… Он словно поддался отчаянному натиску младшего, его чувствам… Почти выдал их за свои собственные и позволил себе в них раствориться… Потому что отчасти хотел этого. И вся загвоздка в том, что потакая Югёму в его чувствах, он лишь все усложнил. Запутал окончательно. — Потакая своим желаниям, неизбежно становишься их рабом.- собственный голос оказывается неприятно сухим и скрипучим. Марк морщится с отвращением. Рыжий пес старательно приподнимает уши и запрокидывает голову, пытаясь уловить эмоции хозяина. Лес все так же шумит зелеными волнами. А где-то там, за его кромкой, уже поднимается солнце, еще несмелое и зыбкое, но постепенно набирающее свою силу.