Невинные глаза зверя

Где-то в окрестностях парка «Северные каскады», штат Вашингтон. 19 июля 2019г. 13:45       Лес оказался мягким на ощупь. Он проминался под ногами россыпью иголок. Стелился мхом. А кроны елей уходили ввысь, образуя сводчатый потолок, почти непроницаемый для лучей солнца. Верхушки их колыхались на ветру и тихонько сталкивались, словно игриво бодались своими вечнозелёными головами. Джинён перестал звать пса. Одумался. Да и устал. Прошёл он совсем немного, но боль здорово истощила силы и замедлила путь. Сторожка лишь только исчезла за деревьями, а Джинёну показалось что он уже прошёл несколько миль. Хотелось пить, а бока ныли, поисковую миссию пора было прекращать. Но вперёд подталкивало желание поскорее найти пса. Марка не хотелось разочаровывать. Ведь он понадеялся на Джинёна, оставил питомца с ним… А значит предать доверие профайлера было равносильно смерти. С грехом пополам Джинён вышел к развилке. Здесь лес слегка поредел и расступился, превратившись из сумрачной обители в солнечно-яркую поляну. Свет ослепил с непривычки. Джинён зажмурился и шагнул вперёд. Из-под ног тут же поднялось облачко букашек, оно закружилось, зажужжало и облепило Джинёна со всех сторон. Он заметался на месте, отмахиваясь от надоедливых насекомых, а потом вдруг увидел его… Пень возвышался темной громадой почти на полтора метра вверх и был попросту необъятен. Похоже, когда-то на его месте высилась поистине гигантская сосна, но теперь от неё остался лишь этот внушительный обрубок. Ровно срезанный, потемневший от времени, с толстыми корнями выступающими из-под земли, он казался здесь чем-то сюрреалистичным и чуждым. «Кто осмелится рубить здесь деревья?» — но похоже, смельчаки всё-таки находились. Они не боялись ни местной охраны, ни полиции… Джинён невольно задумался над тем кому вообще могло понадобиться такое дерево. Гигантской сосной печь не растопишь, да и провести её незаметно весьма сложно… Но несмотря на все «но» пень всё ещё был осязаемым. Торжественным и безмолвным. Весь его облик что-то смутно напоминал Джинёну. Что-то, что тёмной громадой выступало из памяти, не желая больше прятаться в тени прошлого. Джинён вспомнил название, -«Пьедестал…», — и в голове сразу вырос пугающий образ сошедший с чужой картины. Этот сюжет он не смог бы забыть даже спустя долгие годы… На картине бесформенная чёрная глыба, которую лучше не разглядывать слишком пристально, и стоящая на её вершине маленькая фигурка. Торжество уродства и жестокости во всей красе. Но издали всё может показаться весьма безобидным, как и этот пень… Он медленно подошёл ближе. Протянул руку, чтобы коснуться замысловатого древесного узора. На лесном пьедестале уже во всю кипела жизнь. Полчища муравьёв сновали туда-сюда, перетаскивая крохотные частички съестного, а мелкие чёрные букашки, чьё название Джинён забыл, вгрызались, обтачивали и пожирали твёрдую загрубевшую плоть. Мёртвую плоть… Но всё-таки пень жил. Так же бурно и насыщенно как и при жизни. Джинёна почему-то затошнило. Он поспешно отошёл и попытался успокоиться. Франсуа рисовал картину. Кажется, это было во времена когда они жили в Сан-Франциско. Или даже раньше… Джинён иногда путается в воспоминаниях. Насколько он помнит, это было уже после смерти Мари, но как много прошло времени с похорон и как далеко они убрались от её старого дома… Тяжело вспомнить… Мари умерла, а Корри еще ничего не угрожало… Кажется так. Они тогда не бедствовали, снимали большие апартаменты и у Франсуа вдруг появилось новое хобби. Он вообще часто увлекался чем-нибудь новым, совсем не из-за интереса, скорее от скуки. Ему всегда было скучно. Особенно рядом с Джинёном, в чём он неоднократно его обвинял. Но ни разу не изъявил желания от него избавиться… Ворчал, шпынял, но повсюду таскал за собой. Из города в город, с одной квартиры на другую. Вот и тогда Пак стал свидетелем появления новых творений своего друга. «Друга?» — Джинён устало вздохнул. Когда он сможет избавиться от этого опасного убеждения, что Франсуа когда-либо испытывал к нему дружеские чувства. Считал ли он вообще Джинёна другом? Пора бы снять розовые очки. Всё уже давно в прошлом… Но картину Джинён помнит и по сей день. Полотно было огромным. Оно занимало добрую половину гостиной и возвышалось почти до потолка. Чтобы заняться верхней частью Франсуа приходилось использовать стремянку. Видаль никогда не любил мелочиться. Он ко всему подходил с размахом. Стоит, правда, отдать ему должное, талант у него тоже был… Во всяком случае образы и фигуры на холсте оживали как по мановению волшебной палочки. Вот и тогда картина поразила своей достоверностью до глубин души. Кажется, Джинён вошёл в гостиную с какой-то вполне радостной вестью, и замер на полпути, вмиг растеряв все своё красноречие. Видаль спрыгнул со стремянки и принялся вытирать перепачканные краской руки. — Ну что? — спросил он не без гордости и даже с искренним интересом оглянулся на собственное творение, — Что скажешь? Но сказать было нечего. Картина убивала своей красотой и уродством одновременно. Свет и тени, палитра красок — всё это в ней было поистине гениальным. Но сам объект… Величественный пьедестал уходящий высоко в предгрозовое небо, набухшее синими тучами невыплаканного дождя… И может быть картина была бы просто мрачной, но всё ещё притягательной, если бы не тот материал из которого был воздвигнут сам пьедестал… Многоэтажный, возносящийся вверх сотнями уступов и ступеней, но сооружённый из мёртвых человеческих тел. Жутких в своей достоверности. Синюшная кожа и вспухшие от гноя тела, перекошенные лица, были здесь лишь кирпичами, не более… И всё это увиденное тогда глубоко отпечаталось на подкорке, осталось несмываемым образом, который навсегда остался где-то там внутри Пака. Джинёна тогда тоже затошнило. Горечь набухла во рту буквально в мгновение и он закашлялся. Франсуа бросился бить его по спине, а потом и вовсе повёл в ванную, приговаривая на ходу что-то о слабом желудке и хлипких нервишках. Но с нервами у Джинёна всегда всё было в порядке, не в порядке была картина… И сам Видаль, видевший в убитых людях лишь строительный материал для своего монумента… — Помнишь, твой отец часто любил говаривать, что если ему придётся за тебя убивать, он это сделает. Он всё время клялся этим и божился. Можно сказать, это была любимая его фишка. Видимо эти его слова запомнились мне больше других, поэтому я решил их воплотить в этой работе, — усмехнулся Франсуа, — Да и прибавь к этому мою ревность… Ведь он только хвалился, а я действительно делал это. Ради тебя. — Кто там наверху? — хрипло перебил Пак, — На постаменте, — Он подставил лицо под холодную воду, но это мало помогло, перекошенные мёртвые лица всё ещё стояли перед глазами. Франсуа откликнулся лишь недоуменным смешком. — Сам не понял? Может попытаешься угадать? — Там ты? — тихо уточнил Пак. — Я? — искренне удивился Видаль, — Ты ведь знаешь, я никогда не страдал нарциссизмом. Этот, как ты сказал, постамент, венчает твоя фигура, мой дорогой. Ты, и только ты, достоин оказаться на вершине моего творения. Джинён тогда промолчал, сказать было нечего, да и почему-то маниакальный блеск в глазах Видаля здорово его напугал. Но сейчас, спустя столько времени, у него накопилось очень много слов для Франсуа и он бы выкрикнул их так громко, как только мог. Но… на плечи навалилась усталость и единственное, что сорвалось с языка это: — Трус! Никогда не мог взять ответственность за свои деяния, — тихо выдохнул Пак и очнулся от тяжёлых воспоминаний. Он всё ещё стоял рядом с пнём. Лучистый полдень звенел прозрачными крыльями бесчисленных насекомых. И жуткая картина Видаля осталась далеко в прошлом… «Вот только не сам Видаль…» Он всё ещё где-то неподалёку, крутится на местах преступлений, сотрудничает с полицией и ФБР… И вообще теперь он заручился куда большим авторитетом. Прошли годы, а он из мальчишки студента, которого знал Джинён, превратился в первоклассного адвоката. Построил карьеру, пока Пак отдавал за него свои лучшие годы в той клятой прозрачной комнате. «Ради тебя я готов построить этот пьедестал наяву и возвести тебя на его вершину…» — ожил в голове тихий, но восторженный голос. Всё ещё только призрак из прошлого… — Самовлюблённый психопат, — еле слышно ответил ему Джинён и рассеянно огляделся по сторонам. Память самое проклятое что в нём есть, душит, вылазит наружу, когда этого совсем не желаешь. Вот и сейчас он почти совсем забыл где он и для чего. «Пёс!» — да, пёс. Любимый питомец Марка, которого необходимо отыскать до его возвращения. — Бобик! — попробовал он позвать снова, чтобы отвлечься. Кричать больше не хотелось. Во-первых от напряжения начинали болеть рёбра, а во-вторых теперь Джинён всё-таки помнил о полицейских. — Рыжик! Шарик! Барбос! Но пса явно звали иначе, потому что он и не подумал откликнуться. «Может он вообще убежал в другую сторону?» — но Пак отчётливо помнил, что в лес вела только одна тропинка. Вряд ли пёс стал бы продираться сквозь колючие кустарники и лезть сквозь бурелом. Не слабоумный же он в конце-концов. И вообще, почему он убежал? То глаз влюблённых не сводил с Пака, надоел порядком, и вдруг сорвался, понёсся в лес. Охотничий инстинкт сработал? Услышал белку или бурундука? Да только вот кудлатая, улыбающаяся пасть совсем не вязалась с благородными охотничьими породами. Разве что очень отдалённо. Джинён даже невольно фыркнул себе под нос, вспомнив о задорно торчащим вверх ухе. Ни дать ни взять маленький вертолётик. Пак далеко отошёл от пня и снова погрузился в лесную тень. Стало спокойнее. Под ногами снова захрустели иголки. Приятный звук расслабляющий натянутые нервы. Он еще раз приглушенно позвал пса уже не ожидая какого-либо ответа. Почему-то стало грустно. Вдруг Марк на самом деле разозлится или вообще не захочет иметь ничего общего с Джинёном? Полиции может и не сдаст, но… Почему-то увидеть отчуждённый взгляд Марка или заметить разочарование в его глазах стало куда страшнее. Джинён поймал себя на этом новом чувстве и слегка запаниковал. Ведь это могло означать, что он всё-таки попал… угодил под обаяние искренних туановских глаз, подкупивших своей доверчивостью. И это было совсем ни к чему! Ни к чему было так вестись… Не время и не место. «Ещё не хватало для полного счастья обратиться в трепетного и безмозглого идиота, готового снова отдать всё что угодно в обмен на простой ласковый взгляд. Плавали, знаем… » — но как ни крути, Марк не вязался с образом бессердечного манипулятора, коим всегда был Франсуа. Да и играть паковскими эмоциями и чувствами Туан скорее всего тоже не будет. Не та натура… Вот Видаль запросто. Сколько веревок он в своё время свил из Джинёна… наверняка хватит чтобы пару раз обернуть землю. Довольно! Терять волю и плясать под чью-либо дудку Джинён больше не будет! Ни-ког-да! Но ноги сами несли вперёд, а глаза пристально высматривали рыжие проблески за ветвями деревьев. Он всё ещё надеялся найти пса…       Парящую над лесом площадку он заметил издалека. Это было странное сооружение, Пак даже замер на несколько мгновений, стараясь разглядеть всё с безопасного расстояния. На обычную вышку это было мало похоже, потому что деревянная платформа словно просто повисла над кронами деревьев и сначала никаких опор он не заметил. Но приблизившись ещё на несколько шагов, разглядел какую-то диковинную систему лестниц и мостов. Всевозможные переходы и ступени, кое-где даже огороженные надёжными деревянными перилами вели на площадку. Скорее всего это было местом паломничества местных туристов, но сейчас на переходах и подвесных мостах никого не было видно. Но Джинён всё равно не осмелился подойти ближе. Внутренний датчик опасности совершенно ясно подавал тревожные сигналы и он решил внять им на этот раз. Конечно, с высоты площадки легко можно было найти пса, и не пришлось бы бесплодно бродить по лесу выкрикивая глупые собачьи клички, но… Это того не стоило. Там, наверху его будет легче всего разглядеть с полицейского вертолёта. — Уж прости, но так рисковать из-за твоей рыжей шкурки я не намерен, — обратился Джинён в полголоса к окрестным зарослям, — И вообще, лучше бы твоей наглой морде поскорее вернуться. Я уже начинаю выходить из себя. Но заросли остались глухи к джинёновым угрозам. Пак постоял ещё немного, разглядывая диковинную вышку издалека, а потом вновь направился вглубь леса. Здесь под сенью еловых веток на самом деле становилось спокойнее, внутренний сигнал тревоги вскоре стих.       Вот только почти сразу проснулась заглохшая ненадолго боль в груди и стало уже не до поисков. Бродить по буреломам и зарослям в таком состоянии больше не имело смысла и Джинён направился в обратный путь, надеясь что пёс всё-таки уже вернулся домой. Но этого не случилось… Когда Джинён после долгих кружений по лесу кое-как отыскал спрятавшийся от него охотничий домик, пса не оказалось поблизости. Дверь всё так же была прикрыта, как он её и оставил, а двор тих и безмолвен. Ни лая, ни шороха травы. Джинён дошёл до крыльца и устало опустился на ступени. Это был провал. Он всё-таки подвёл Марка. Не успел тот ему хоть немного довериться, а он уже умудрился совершить такую глупую и ничем не оправдываемую ошибку… Видимо это какой-то особый талант — подводить людей. На миг в памяти всплыл жалобный взгляд ярко-зелёных глаз и сердце защемило от боли. Корри… Он его подвёл. А ведь мальчишка так ему верил… искренне считал Джинёна другом. Но ведь и сам Пак считал так же, дорожил этой дружбой… если бы не глупая ревность Франсуа. «Если этот сосунок ещё раз появится в нашем доме, клянусь, я…» — а дальше всегда следовал жуткий список пыток и экзекуций, которым Видаль намеревался подвергнуть соседского пацана. И сколько бы Пак не убеждал, что мальчик лишь просто приходит поболтать о том о сём и посмотреть на картины самого же Франсуа, это не работало. Видаль попросту выходил из себя ещё больше. «Только я! Только со мной ты должен проводить время! И любить только меня, слышишь?» — он больно стискивал джинёновский подбородок тонкими ледяными пальцами и прожигал неистовым инопланетным взглядом до глубин души. И пусть самого Джинёна это давно уже не пугало, он всё же по-настоящему боялся за Корри. Именно поэтому всё-таки предупредил мальца о том, что приходить в гости больше не стоит. Он оттолкнул его, отгородился, надеясь, что хоть это спасёт жизнь мальчишке. Но это не помогло. Корри был всё тем же наивным доходягой, который во что бы то ни стало желал остаться другом Джинёну. Он подкарауливал его у дома после школы, он ловил его на утренних пробежках и даже как-то рискнул залезть в окно спальни на втором этаже. Стоило уже тогда догадаться к чему это приведёт… Конечно Франсуа обо всём этом знал. Иногда Джинёну казалось, что тот даже умеет читать мысли, настолько Видаль был осведомлён во всём и всегда. И эта тайная связь тоже не осталась секретом.       Они условились встретиться в соседнем квартале у углового дома, но в тот день всё пошло не так. Франсуа как-то узнал об этом и вместо обычных угроз пустил в ход слёзы. Он никак не желал оставаться дома один и всё упрашивал, и упрашивал Джинёна никуда не ходить. Он даже сделал так любимое Джинёном какао и предложил посмотреть вместе ненавистные ему самому мюзиклы. И хоть Корри всё ещё ждал где-то там совсем рядом, Джинён остался. Потому что это был Франсуа… Ему он никогда не смог бы отказать. А Корри всё ещё оставался обычным соседским мальчишкой, вроде бы другом, но не семьёй как Видаль… Пак ненавидит себя за тот вечер. Ненавидит слишком вкусное какао, ненавидит любимый «Мулен Руж» и особенно он ненавидит нарочито ласкового Франсуа, который наподобие мурчащей белой кошки весь вечер перебирал джинёновские кудри и накручивал их на пальцы. Усыплял, убаюкивал… Джинён и уснул. Неосторожно задремал в руках своего монстра. А стоило ведь быть начеку. Скорее всего Франсуа ушёл сразу, как только Джинён провалился в сон, потому что когда Пак наконец проснулся была уж кромешная ночь, а Видаль снова лежал рядом. Словно никуда и не уходил. Словно ничего и не произошло… Джинён узнал обо всём лишь утром, когда в дверь забарабанили полицейские, желающие опросить всех соседей. Франсуа так ни в чём и не признался. Он мило побеседовал с патрульными, поохал сочувственно, узнав о страшной истории приключившейся с соседним мальчишкой. Что? Да, Корри иногда заходил. Милый мальчуган. Так жаль что с ним такое приключилось… Он слишком убедительно показывал своё якобы искреннее сочувствие, что Джинён уже тогда обо всём догадался. Осознание пришло в один миг вместе с горькой утратой… Франсуа избавился от своего соперника, как когда-то поступил с Мари Видаль. И может быть если бы полицейские задержались ещё на миг, если бы потратили ещё одно мгновение, чтобы задать очередной вопрос, Джинён бы не выдержал, он бы рванулся к ним навстречу и выкрикнул бы им правду в лицо. Он бы сдал Франсуа, рассказал бы о нём всё! Но он этого не сделал. Он так и остался стоять за приоткрытой дверью гостиной и лишь беззвучно ронял слёзы себе под ноги. Предатель и трус! Кажется, он даже сбежал от Франсуа в тот день. Сразу после прихода полицейских… Но вот беда, идти было некуда. Единственное что у него тогда было — это Видаль. И отпечатавшиеся навеки в памяти грустные зелёные глаза Корри. Неизменный укор, неизменное проклятье… Как напоминание о грехах, которые ему навсегда придётся нести на своих плечах. — Уходи, — тихонько попросил его Джинён и прикрыл глаза. Заливистый смех и родинка на тонкой коже виска. Полупрозрачная и совсем незаметная, не увидишь если не будешь знать. Этот образ ничем не вытравить и не убить. — Пожалуйста, уходи… Взъерошенные рыжевато-шатенистые кудри и курносый нос в крапинку. Славный мальчишка, от предательства которого уже не отмыться. Джинён устало потёр виски. Побег слишком много всего расшевелил в душе, в камере всё это не терзало так сильно, не наваливалось всем скопом… — Ккоджо! — отчаянно рыкнул Джинён на своём родном языке, — Ккоджо! Ккоджо! — он сжал руками голову, стараясь избавиться от настырного образа. Марк совершил ошибку, оставив его здесь одного. Если бы он только знал… если бы так же как и Джинён видел всех этих неотступных призраков, он бы никогда не бросил его, не оставил бы им на съедение. «Он бы просто возненавидел меня…» Но Марк об этом пока не знал. Как не знал и пёс, который вдруг вылез из густых зарослей и вразвалочку направился к съёжившемуся на крыльце Паку. Уселся рядом и легонько ткнулся мокрым носом в бок. Джинён не сразу понял, что уже не один. Он медленно убрал от лица руки и растерянно уставился на рыжего пса. Тот сразу приветственно завилял хвостом и улыбнулся. Вся его кудлатая шерсть была покрыта репьями и колючками, но выглядел он весьма довольным жизнью. — Нагулялся? — хрипло осведомился у него Джинён. Пёс тихонько тявкнул и принялся обтирать об Джинёна свои репьи, — Но, но! — возмутился Пак, — Имей совесть! Прекрати! — рявкнул он для острастки и пёс послушно замер, вылупился своими блестящими глазищами. Джинён аккуратно отодрал от его уха особо большой репей и отбросил его в сторону. Пёс тут же радостно соскочил с крыльца и побежал за ним, неумело ухватил зубами липучую колючку, но тут же зачихал, за отплевывался. Выглядело это слишком уж уморительно, так что Джинён невольно улыбнулся, на время забыв и о назойливых призраках, и о Франсуа Видале. — Ну и чучело. А ну-ка иди сюда! Ты вообще себя видел? — пёс вернулся к крыльцу и озорно припал на передние лапы, заворчал что-то на своём собачьем языке. — Не стыдно? Нет? Где тебя носило вообще? — пёс снова попытался ответить, но вышло какое-то приглушённое ворчание. — Поворчи мне тут, — пригрозил ему Пак, — Ещё раз убежишь, даже не подумаю искать, — и добавил уже нерешительно, словно проверяя какую-то свою случайную догадку, — Ккоджо? Пёс восторженно навострил уши и замер на месте, явно давая понять, что слово ему знакомо. — Ккоджо! — уже увереннее выдохнул Пак. И добавил, — Ко мне! Пёс счастливо взвизгнул и двумя скачками взобрался на крыльцо, заплясал вокруг Пака. — Уймись, — удовлетворённо произнёс Джинён и ухватил вихляющуюся тушку рукой, прижал к боку, — Я тебя ещё воспитаю, — уже ласковее пообещал он псу, — Шёлковым станешь, по струночке ходить будешь. Ккоджо… Пёс счастливо замер, явно давая понять, что выбранное имя ему очень нравится.