Пустота

Элронд уже ждал ее у конюший. По наставлению Кейтлинт Наг выдал Лорду теплый меховой плащ, и хотя Змей точно знал, куда отправляются племянница с отцом, говорить по этому поводу ничего не стал, лишь отдав приказ о седлании лошадей. В сложившейся ситуации Наг вел себя достойно и весьма благородно: на Кейтлинт не давил — как, впрочем, и все — и своими действиями давал понять, что поддержит любое ее решение. Элронд улыбнулся дочери, и когда она подошла к нему, поцеловал в лоб. Кейтлинт улыбнулась и слегка склонила голову в приветствии, выражая отцу уважение. Полуэльф ничего не сказал — его Кейтлинт это было нужно. — Далеко находится могила Гантуриэль? — спросил он. — Не очень, около часа езды галопом, потом немного пешком, — мотнула головой Кэтрин. Отец подсадил ее, и эльфийка легко скользнула в седло. — Ее похоронили немного дальше гряды пещер, там довольно прохладно, — эллет окинула теплый плащ отца задумчивым взглядом и кивнула. Поправила такой же на своих плечах и молча пришпорила лошадь. Элронд последовал за ней. Относительное тепло сохранялось еще в пределах города, однако к гряде пещер — так называлось несколько крупных и мелких пещер, связанных с собой подземными ходами, и которые располагались почти на самой границе; все из них были пригодна для того, чтобы змеи могли обжиться там, однако только две использовались по предназначению: место, где до появление Кейтлинт жили Наг с семьей, и самая дальняя пещера, где жили бабушка, дедушка и тетя эльфийки. После смерти Гантуриэль, Старые змеи закрылись от мира, оплакивая свое дитя, а тетя Туникис покинула эти места. С ней у Кейтлинт так и не сложились отношения, виделись всего ничего — в последний раз, когда Лорениин исполнилось шесть месяцев. — После смерти матери, жизнь снова приобретала смысл лишь в одной маленькой эльфийки, — поделилась эллет, когда они с отцом миновали гряду и задул ощущаемо холодный ветер. — Я знала каждую черточку лица Лоры. Каждый день заглядывалась на теплую улыбку дочери. О да, жизнь может иметь смысл. Но будет ли это важно, если рядом нет тех, кто делал жизнь жизнью? — Ты должна была вернуться, — произнес Элронд. — Просто обязана. Тогда, после всего, тебе не было бы так больно. — Я же говорила: я не считала себя правой на возвращение. — Ты моя дочь, — Элронд пришпорил коня, и тот перегородил леди Кейтлинт дорогу. — Не важно, что ты сделала. Я всегда, слышишь, всегда, найду способ помочь и защитить тебя! Губы Кейтлинт дрогнули в улыбке. Она любила отца. Безмерно, безгранично, и знала, что ей отвечают не меньшим. Несмотря на то, что она уже была женой и матерью, Элронд продолжал нянчиться с ней, как с маленькой, пытаясь понять ее желания, ее боль, ее стремления. Кейтлинт — та Кейтлинт которая всегда закрывала свою боль от всего мира — невероятно боялась открыть свое сердце отцу. Когда умер Лютэрн, прошло невероятно много людских жизней, прежде чем она смогла сказать, чем это было для нее. Сможет ли теперь эллет повторить такой повод? Снова открыть свое сердце, позволить увидеть себя слабой и разбитой? Сможет ли потом собраться? — Дальше кони не пройдут, — сказал она, сходя с неприятной для себя темы. — Пойдем. Сначала они шли по весьма хорошо протоптанной тропе. Деревья рядом — клен, дуб и многие другие — с мощными стволами, уходящие высоко вверх своими верхушками, но при этом солнечные лучи пробивались в такую чащу. Лес не был похож ни на Ривенделл, ни даже на Лотлориэн — мрачный, чужой, неприветливый, но от взгляда Элронда не скрылось то, как уверенно и спокойно шла чуть впереди него Кейтлинт. Лес будто узнавал ее, принимал, не стремясь навредить дочери той, которая хранила его столько лет. Владениями Гантуриэль был не только сам Катраоин, но и все, что находилось рядом с ним — болота, леса, часть Северных гор. Все живое в них было под чутким надзором Горной ведьмы; основывая город, она взяла на себя обязанность хранить и беречь их, давать приют всем, кто в этом будет нуждаться. Изначальна, Гантуриэль создала этот город в память о дочери, которую не могла оставить, безмолвный памятник и надгробие ее материнства; но город и вправду очень быстро заселился. Белые кукушки стали первыми жительницами этих мистических лесов, и Гантуриэль призвала их на службу. Они видели тех, кому не было идти куда-то, кроме этого убежища; они вели путников, и те находили приют до лучших времен. Буквально через минут десять интенсивной ходьбы деревья стали постепенно меняться: больше хвойных появлялось на пути эльфов, а вскоре только одни ели, сосны и елки попадались на глазах. Стало заметнее холоднее, и Элронд был рад, что на нем был теплый плащ; Кейтлинт же, от легко морозца и быстрого темпа, забавно раскраснелась, что придало ее лицу почти детское очертание. В какой-то момент она остановилась и надела капюшон на голову, повернувшись к отцу. — В традициях Змеев нельзя приходить на могилы с непокрытой головой. Это касается и мужчин, и женщин, и даже детей. Элронд кивнул и тоже накинул на голову капюшон. Кейтлинт удовлетворённо кивнула. Она отодвинула длинную ветвь ели, и шагнула вперед; Элронд последовал за ней, и практически сразу они оказались на заснеженной поляне. Шел снег, колючие ветки покрывал снег. Элронд глянул назад, и сумел разглядеть темно-зеленый лес за своей спиной, но отодвинутая Кейтлинт веткой выпрямилась, загораживая вид. Эллет улыбнулась замешательству отца. — Мама любила зиму, — пояснила она. — И бабушка решила, что могила ее дочери будет храниться в снегу. Кейтлинт грустно улыбнулась и поправила капюшон. От обилия белого слепило глаза. Белый – символ чистоты и совершенства. Цвет святости, добродетели, божественности. Люди, которые выбирают белый своим цветом, обычно аккуратные, порядочные и искренние. Или хотят таковыми казаться. Практически посередине поляны сверкала золотая арка. Тонкая, она напоминали извивающиеся лианы, и подойдя ближе Элронд заметил, что помимо украшений в виде золотых цветов, арку обвивают живые цветы. Удивительно, как они не погибли, потому что было действительно холодно, но, решил Элронд, здесь тоже была магия. Под аркой находился простой могильный камень из белого мрамора. Если не знать, куда смотреть, то даже цепкий взгляд эльфа бы не заметил его. Кейтлинт неловко остановилась, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, не зная, как поступить: подойти первой, или дать этот шанс отцу. Лорд Элронд, бросив на дочь быстрый взгляд, первый направился к могиле. «Горная ведьма Гантуриэль — хозяйка и основательница Катраоина, названный в честь ее дочери, рожденной в 169 году Второй Эпохи. Дочь, сестра, мать. Заполняй свою пустоту тем, что нужно тебе самой. И ничего не бойся.» — значилось золотыми буквами на камне. — «Заполняй свою пустоту тем, что нужно тебе самой. И ничего не бойся.» Это было последним, что я от нее услышала, — Кейтлинт обхватила свои тонкие пальцы рукой и сильно сжала, поджимая губы. Слез не было, но в душе все еще оставалась противная, черная, саднящая пустота, которая удушала и заставляла вздрагивать каждый раз, когда Кейтлинт, дочь Элронда, названная самой собой Кэтрин, и матерью нареченная Кроне вспоминала о том, что Горная ведьма, дочь Змеев, являющаяся ее матерью, покинула этот мир. Кэтрин хотелось бы верить, что Гантуриэль обрела покой в Чертогах Мандоса, но она этого не знала, а великие отвечали молчанием на ее просьбы и мольбы. «Спасибо, — подумал Элронд, смахивая с камня снег. — Спасибо тебе, дочь Змеев, за нашу дочь. Знаю, у меня не всегда получалось оберегать ее, но сейчас я постараюсь лучше. Будь спокойна, Гантуриэль. Она будет со мной» Нолдор прикоснулся губами к высеченному на холодном мраморе имени, будто отдавая последнюю честь покоившейся под этим снегом ведьме и выпрямился. Темнокурая серьезно посмотрела на своего отца, который не отводил какой-то болезненный, благодарный взгляд от могилы. Эллет обхватила его за пальцы, и Элронд посмотрел на нее. — Смотри, ада, — шепотом приказала Кейтлинт, впуская Лорда в своей разум. Воспоминания мягко обволокли сознание полуэльфа, затуманивая взор, и Элронд увидел… — Она просто прелесть, — сказала Гантуриэль, качая на руках маленькую внучку. Кейтлинт, причёсывающая свои волосы, посмотрела на счастливо улыбающуюся новоявленную бабушку и улыбнулась. — Когда родилась ты, твоя красота поразила меня, но Лорениин… Милая, она просто абсолютна. Ее красота абсолютна. Кейтлинт улыбнулась. Ей нравилось слушать мать, не только из-за глубокого и проникновенного голоса, которым обладала Гантуриэль, но еще и из-за того, что эльфийка не могла наслушаться маминого голоса. То, что говорила Горная ведьма, как она это говорила, будоражило Кейтлинт. Кроме того, их мысли на разны вещи совпадали: это она силиться увидеть сходство в их рассуждениях, понять, насколько они близки, или же мать и дочь действительно думали одинаково, разделяя свои мнения, даже не зная их. Лорениин смешно морщилась во сне. — Спит, — с невероятным благоговением произнесла Ведьма. Кейтлинт обернулась на мать и бесшумно поднялась. Аккуратно взяв младенца из рук женщина, Кэтрин посмотрела на мать. Гантуриэль обвела тонкими пальцами красивое личико, и кивнула дочери. Гантуриэль не могла покидать пещеру, в которой обитали змеи. Большие покои Горной ведьмы были все обиты теплыми гобеленами, но все равно было довольно прохладно. Поэтому Кейтлинт пришлось заматывать дочь в теплые одеяла и одевать Лору в зимнюю одежду. Детской кроватки здесь не было, чтобы не рушить атмосферу женственности, царившую в комнате Гантуриэль, зато специально для маленькой внучки поставили небольшой диванчик. Положив замотанную малышку на него, Кейтлинт накидала подушек, чтобы та не упала, потому что Лора, едва научилась переворачиваться на животик, не выпадала дома лишь потому, что из ее колыбельной было просто невозможно выпасть. Зато, когда спала с матерью, обвивала ее руками и ногами, и эльфийка проспалась, дыша в маленький детский животик. Кейтлинт улыбнулась дочери: та была так очаровательная с этими щеками вторым подбородком, она была такой маленькой и пухлой, что у дочери Элронда замирало сердце. И это она мать такого прекрасного создания? Ведьма на кровати закашлялась, и Кэтрин вернулась к матери. Сев на постель, девушка ласково улыбнулась женщине. В последний месяц тень смерти нависла над красивым лицом уж слишком сильно, и все понимали, что Гантуриэль осталось не так много. Если счет шел не на недели, то на месяцы точно. Женщина посмотрела на дочь, устало улыбнувшись, и протянула к ней крупно дрожащую бледную ладонь. Кейтлинт, ласково улыбнувшись, обхватила пальцы матери, стараясь согреть их. — Как ты? Ты чувствуешь себя лучше? Бледное сияние окружило их сцепленные руки. Лицо Ганутриэль разгладилось, ей стало немного легче. — Мы все знаем, что это бесполезно, Кроне. Гантуриэль напомнила Кейтлинт цветок, но она не мягкая, когда ее лепестки падают, они бьют, как стрелы. — Кейтлинт послушай, — сказала Горная ведьма, смотря на дочь уже блеклыми, голубыми глазами. — Неважно, кто они, важно, кто ты сама. Только ты отвечаешь за свою жизнь, только ты наполняешь её смыслом. Впереди у тебя будет немало моментов, когда потребуется совершать тот или иной выбор, и в эти моменты рядом с тобой будет не голос из воспоминаний, а твоё собственное Я — удивительный сплав знаний, чувств и эмоций, которые делают тебя личностью. Не память и не империя сделают тебя счастливой и самодостаточной, их задача, наоборот, тебя упростить и обезличить. И если ты прислушаешься к себе, то поймёшь, что большинство окружающих вещей, людей и событий вообще не имеют для тебя никакого смысла, они лишь пытаются заполнять вакуум твоих дней. Не позволяй им этого, — тонкие пальцы женщины дрогнули, и с удивительной силой сжали ладони эльфийки, в глазах которой застыли слезы, которым было еще не время сорваться с ресницы. — Заполняй свою пустоту тем, что нужно тебе самой. И ничего не бойся. Это было важным, но Кейтлинт не могла говорить об этом. Не могла сказать, когда именно Гантуриэль стала ее матерью, когда дочь Элронда полностью осознала, что женщина рядом с ней — ее по крови. Это был длинный, сложный и разрушающий путь, в итоге Кэтрин оказалась здесь, на этой могиле, и понимала, что не может рассказать об этом отцу. Слишком личное, слишком ее… Возможно, когда-нибудь, когда эпохе эльфов настанет конец, Кейтлинт поведает эту историю, но сейчас она не была готова. Мало пройдено дорого, а время — оно не лечит. Оно не заштопывает раны, оно просто закрывает их сверху марлевой повязкой новых впечатлений, новых ощущений, жизненного опыта. И иногда, зацепившись за что-то, эта повязка слетает, и свежий воздух попадает в рану, даря ей новую боль… и новую жизнь… Время — плохой доктор. Заставляет забыть о боли старых ран, нанося все новые и новые… Так и ползем по жизни, как ее израненные солдаты… И с каждым годом на душе все растет и растет количество плохо наложенных повязок… И есть только один выход, найти своего единственного проводника, и позволить ему увидеть истинного тебя. И если он не убежит, то ты спасен. — Ее у нас звали… Лорнниэла вроде, — внезапно сказал Элронд. — Странно, только сейчас начинаю вспоминать об этом. — Она говорила, что стерла свой образ из твоей головы, чтобы ты не искал ее. Настолько она хотела защитить меня. А потом болезнь лишила темноты ее волосы и выжгла зеленые глаза. Лора — я назвала дочь в ее честь, чтобы помнить о матери, вечно. Помнить. Кейтлинт закусила губу, и посмотрела в сторону от могильного камня. — Та кукушка, которую увидел Леголас… Это была последняя кукушка здесь, в ней была воля моей матери. Лететь и найти вас, когда она больше не сможет быть со мной рядом. Мама хотела, чтобы я вернулась, чтобы меня нашли, чтобы я снова жила той жизнью, которая у меня была. Но ни она, ни я не жалели о том, что встретились. Я была рада узнать, что мой мама меня любит и что она… просто есть. Моя мама. Женщина, которой, как мне казалось, я была не нужна. Думаю, сначала она считала, что я вернусь сама, но… Ада, я не могла! Я так боялась что потеряла вас навсегда, но при этом, как слабая девчонка, опустила руки и… Элронд обхватил лицо Кейтлинт руками и с волнением заглянул в карие, наполненные слезами глаза дочери. Он ее простил, Трандуил простил, Леголас простил, но Кейтлинт не могла сделать этого. Отпустить, простить, найти оправдание самой себе — это было слишком сложно для этой гордой, стойкой эльфийки. Она считала свой поступок предательством, и не могла простить саму себя. Для Кейтлинт это был не просто побег, не просто порыв испуганной и отчаянной женщины, а настоящее предательство, и… Элронд не знал, как сгладить эти углы. Он хотел верить, что вернувшись домой, к семье, Кейтлинт постепенно отпустит всю свою вину, сможет признать, что прощение, данное ей — справедливое. Печаль и грусть не могли долго находиться в ее сердце, ей было необходимо отпустить себя, отпустить все, и тогда бы она родилась заново. Снова стала Королевой, кронпринцессой, любящей матерью, любимой супругой и нежной дочерью. Кейтлинт прошла все страдания, которые мог пройти бессмертный эльдар, и теперь вновь настал ее черед получать счастье. Так уж получилось, что жизнь делится на черное и белое, и в ней все должно быть поровну — и горя, и радости. Видимо, Кейтлинт опять пришлось платить, но в этот раз, вероятно, она с полна оплатила долг. Дитя Элронда должна была прекратить свои страдания. — Кейтлинт, ты была желанным ребенком. Несмотря ни на что, несмотря на войну, хаос и разрушения, я был как никогда счастлив, увидев тебя на пороге своей палатки. Да, каждый день я содрогался от мысли: а переживет ли моя дочь еще один день в войне. И Элрос, он сразу принял тебя, без каких-либо объяснений. Ты стала моей семьей, и я любил тебя. А сейчас люблю еще больше. Каждый день, пока мое и твое сердце бьется, я буду благодарить твою мать, что она подарила мне такой великий подарок. — Я люблю тебя, ада. — И я тебя, моя прекрасная орхидея. *** — И так, правую ножку назад, потом левую, раз-два-три, и поворот… Да, вот так! Прекрасно! Ты молодец! Нарумиэль весело рассмеялась, и Леголас не смог сдержать довольной улыбки. Он быстро глянул на отца через плечо; Трандуил сидел в тени большого, раскидистого дуба, и смотрел на то, как Леголас возится с младшей сестренкой. Несмотря на то, что Кейтлинт и Элронд задерживались, Лора все-таки вытащила отца и брата на прогулку. Как Трандуил и обещал, малышка прокатилась на олене. Зверь вообще повел себя довольно неожиданно: обычно он агрессивно реагировал на всех, кроме хозяина, а тут подставлял морду под девичье ручки, почти не шевелил головой, чтобы не зашибить малышку рогами, и спокойно выстоял почти все то время, что Лорениин его ощупывала. Но и эльфийка дурочкой не была — касалась аккуратно и ласково, осознавая, что перед ней живое существо, которому тоже можно причинить вред. Такому отношению она, вероятно, научилась у мамы. Мендоз и Наг от прогулки вежливо отказались. Женщина-Змея собрала две корзины с едой и посоветовала взять теплую одежду, поскольку к вечеру могло стемнеть. Лорениин, правда, этого уже не услышала — она была слишком увлечена оленем, а Леголас смотрел за тем, чтобы она ничего себе не повредила, поэтому Мендоз слушал один Трандуил. Если исключить обстоятельства, при которых они познакомились, Королю даже понравилась тетушка и дядя Кейтлинт — спокойные, даже холодные, люди, в которых читается достоинство и честь. С собой на прогулку Нарумиэль взяла Мурривеля, своего кота. Вообще, как заметили эльфы, он действительно ходил за ней по пятам, и безропотно позволял себя тискать, хотя на остальных иногда шипел. На оленя — который сейчас вместе с конем, которого Леголасу дал Наг, пасся чуть в стороне — кот поглядывал с какой-то ревностью во взгляде, будто не довольный тем, что копытное отнимает внимание любимой хозяйки. Сюда он ехал вместе с Леголасом, когтями вцепившись в седло, и обеспокоенно мяукая, когда Трандуил вместе с дочерью отрывались чуть вперед. Зато сам Трандуил Мурривелю понравился. Белый комок мурчал, растягиваясь около эльфа, настоятельно выпрашивая себе ласки, и Владыка Ласгалена почесывал кота между ушей. Сегодня у него на шее был завязан огромный темно-красный бант. — Это самый обычный кот, но он очень умный, — рассказывала Нарумиэль, когда пыталась аккуратно отодрать кота от седла. — Его родила очень красивая, породистая кошечка, и бабушка подарила одного котенка мне. Когда я была маленькой, и начинала плакать, то он качал меня в колыбели, и мурлыкал, устроившись рядом. Мама никогда не боялась оставлять его со мной. Он бывает очень неприятным и агрессивным по отношению к остальным, — она посмотрела на Трандуила и улыбнулась. Кот был таких размеров, что сидев на руках Лоры, его хвост спускался до земли. Или это просто она была такой крошечной. — Но с тобой ведет себя по-другому, похоже, ты ему очень нравишься. Сейчас Лора и Леголас резвились чуть в стороне, на солнце. Малышка сначала вещала что-то про праздники, которые тут проходили — у Змеев, оказывается, праздновался не день зачатия ребенка, как у эльфов, а сам день рождения — и которые они с мамой праздновали. Она особенно распиналась про какой-то праздник осенью, когда Кейтлинт танцевала с яркими листьями в волосах, в зеленом платье. Стоило Леголасу упомянуть, что и у эльфов есть свои праздники, и даже традиционные танцы, глаза эльфийки вспыхнули, и она попросила научить ее. Отличительной чертой Лоры было то, что она почти ничего не требовала, только просила, и была неизменно вежлива. В ней удивительным образом сочеталось то воспитание, которое своей дочери могла дать Кейтлинт, и спокойная сдержанная величавость змеев. Было забавно наблюдать за тем, как Леголас — под два метра роста — учит танцевать Нарумиэль — едва ли в полтора. То, как Принцу пришлось скрючиться, и передвигаться едва ли не на корточках было по-настоящему прекрасно. Вот что значит — брат любит сестру. Несмотря на то, что Лора постоянно была с кем-то, Леголас следовал за ней неотступной тенью. Он давал достаточно времени отцу, чтобы наладить отношения с малышкой, но и сам хватался за каждую возможность быть с ней. Сейчас, перестав стеснятся, сама девочка тоже охотно шла на контакт, и уже окончательно и бесповоротно влюбила в себя брата, отца и дедушку. Она была прекрасной. Намного более прекрасной, чем тот ребенок, которого представлял Трандуил, эти два года думая о своей дочери. Он почему-то знал, что у него девочка, но не мог вообразить себе ребенка, который был бы его и Кейтлинт. Лора превзошла все ожидания —настолько была удивлена. Неожиданно, чуткий слух эльфа уловил скачку лошадей. Всадники явно были близко. Леголас, судя по тому, как он дернулся, тоже услышал, но не стал отвлекаться от разговора с сестрой. Буквально через минуту появилась сначала черная лошадь, которой правила Кейтлинт, потом — каштановая, которую вел Элронд. — Мама! — воскликнула Лорениин, и с необычайной скоростью рванула в сторону Кейтлинт, при этом каким-то образом умудряясь двигаться плавно и будто бы паря. Сама Кейтлинт быстро спрыгнула на землю, похлопала лошадь по спине и быстро пошла на встречу к дочери. Элронд тоже спешился, и лошади отошли в сторону, где паслись олень и конь Леголаса. Эльфийки потянулись друг к другу одновременно, и личико Лорениин озарила ослепительная улыбка. Кейтлинт подхватила ее, дождалась Элронда, и они пошли обратно. Малышка устроилась у Кейтлинт на руках с таким удобством, будто именно для нее они и были созданы. И тут же обвила теплыми ладошками шею матери, утыкаясь носиком волосы. — Какая ты красавица, — выдохнул Элронд, когда они с Кейтлинт поравнялись с остальными, смотря на внучку. Королева Лихолесья поставила ее на землю, но внучку тут же подхватил Элронд. — Спасибо, — польщенно улыбнулась малышка, немного покраснев, но тут же с интересом принялась разглядывать тонкий венец на голове эльфа. Кейтлинт, даже не подумав сомневаться в сказанном, улыбнулась и кинула взгляд на дочь. Она выглядела отлично, совершенно здоровой. Кожа сияет, как подсвеченный алебастр, щечки — лепестки роз. Ее длинные волосы были завиты, и с помощью заколок закреплены таким образом, что кудри доходили только до плеч. Играя с Леголасом, и даже втягивая в свои игры Элронда и Трандуила, принцесса, кажется, еле сдерживала желание прыгать от радости, ее счастливые глаза безудержно блестели, кожа была белее только что выпавшего снега, крошечные пухлые губки пылали ярче самых чистых рубинов, а волосы были золотисты как свежие колосья пшеницы. И вся она была словно ожившая фарфоровая куколка, особенно сегодня, в своем платьице из красного бархата. На губах Кейтлинт расцвела мягкая, нежная улыбка, которая, вероятно, может принадлежать только матери, которая смотрит на своего ребенка. Лорениин. Красавица. Второй такой не найти. Но в какой-то момент Нарумиэль, уже успевшая рассказать дедушке о новом имени, посмотрела на маму, как-то обеспокоенно прищурившись. — Мама, у тебя снег на одежде, — заметила она, и перевела взгляд от Кейтлинт до Элронда, и обратно. — Вы были на могиле бабушки Гантуриэль? — Да. Голос эллет не дрогнул, но ответ прозвучал через чур ровно, будто она говорила уже о привычной, болезненной вещи. Малышка это уловила. Она посмотрела на маму снизу-вверх, а потом отложила недоплетенный венок, встала и обняла мать за ноги, подняв голову и преданно заглядывая той в глаза. Кейтлинт улыбнулась, положив дочери на голову руку, ласково поглаживая светлую макушку. Она спросила что-то коротко и отрывисто, на шипящем языке змеев, и Кейтлинт громко рассмеялась и кивнула. Лорениин тут же понеслась к корзинкам с продуктами. — Что она тебе сказала? — поинтересовался Трандуил, с интересом наблюдая как дочь поочередно достает что-то корзины. — Она думает, что когда я грущу, мне стоит есть сладкое, чтобы поднять настроение, — коротко усмехнулась Кейтлинт. Лорениин довольно быстро соорудила какую-то причудливую конструкцию из бисквита, сладкого масла и фруктов, а потом решила, что папе, брату и дедушке тоже надо это попробовать. Нарумиэль что-то говорила, говорила и говорила. Причем говорила простыми предложениями, и лишь изредка в ее речи проскальзывали какие-то витиеватые слова. Звучала эльфийка все так же спокойно и уверенно, не повышая голос на визг, не обрывая слова и всегда подводя какой-то рассказ к логичному концу. Пока она говорила, ее фактически передавали из рук в руки, и, сидя на коленях Трандуила, она внезапно сказала: — Бабушка Гантуриэль красиво пела. Ни один мускул не дрогнул на лице Кейтлинт. Элронд и Трандуил, не зная, что ответить на это, молчали. — Ты помнишь ее? — аккуратно поинтересовался Леголас, кося глаза на мачеху. Та выглядел так, будто это новость ее не удивила, а малышка кивнула. — Мне была два месяца, когда ее не стало. Но я помню, как она пела мне, и рассказывала сказки. Говорила, что когда уйдет, то будет танцевать в звездах со своими давно ушедшими предками. А мама верит в то, что бабушка попала в Валинор, — Лорениин посмотрела на маму и светло улыбнулась. Губы Кейтлинт дрогнули в ответной улыбке. — А ты как думаешь? — поинтересовался Трандуил, аккуратно разделяя полученный десерт на две части, чтобы ничего не упало, ведь в противном случая вся эта сладость попала бы на волосы Нарумиэль. — О, мне все равно, — пожала плечами Лора. — Главное, чтобы там, где она сейчас, бабушке не было больно, страшно и одиноко. Кейтлинт задумчиво покрутила материнский перстень на руке, и ничего не сказала, давая дочери возможность увести разговор в другое русло. — В Лихолесье красиво? — спросила Нарумиэль. Ей пришлось слегка задрать голову, чтобы посмотреть на отца. Трандуил молчал какое-то время перед ответом. Леголас спиной опирался на Кейтлинт, и женщина как-то растерянно поглаживала принца по волосам. — Очевидно, да, — сказал он. —Эрин Ласгален — огромный лес, остаток первобытного, покрывавшего в древнейшие времена значительную часть Средиземья. — А Ривенделл? — спросила Лорениин, поворачиваясь к Элронду. — Там красиво. Но как правителю, мне сложно судить. — У Нага есть большая детальная книга-карта, я видела там и Леса Ласгалена, и Ривенделл… Действительно прекрасно. — Ну, ты увидишь все это в живую, когда мы вернемся домой, — заметил синдар. Кейтлинт глянула на мужа. Леголас напряженно выпрямился, а Элронд перевел взгляд на дочь. Нарумиэль посмотрела на маму. — Домой? Мы отправимся в Лихолесье? — Посмотрим, — коротко отрезала Кейтлинт. Леголас, Элронд и Трандуил — все как один глянули на эльфийку. Кейтлинт сложила руки на груди, встречая взгляды молча, и видимо что-то такое мелькнуло в ее карих глазах, что мгновенно оставило вопросы. Нарумиэль требовательно дернула Элронда и Леголаса за руки, привлекая внимания. Трандуил же долго и испытующе глядел на супругу, от чего было очень неудобно. В конце концов, Кейтлинт отвернулась, глядя куда-то в сторону змеиного дома, и покраснела. От чего-то стало стыдно, что он вот так пристально и откровенно ее рассматривал. Эллет почувствовала себя не в своей тарелке, и ей отчего-то подумалось, что сегодня ей уже не уйти от серьезного разговора с мужем.