Пепел прошлого

Солнечные лучи рассветного солнца коснулись моего лица, и в этот момент я окончательно пробудился от беспокойного сна. Оглянувшись, я заметил комнату в серых тонах: расставленные комоды в старом стиле, свою кровать и окно, откуда начинался наш новый день в прошлом. События прошлой ночи заставили меня вздрогнуть, и ощутить неожиданный жар. Мы, неизвестно откуда взятые дети в отполированных костюмчиков, появились в глухомани девятнадцатого века. В голове постепенно всплывали крики и тревожные голоса, рокочущие о неестественных силах. И единственное, что я мог испытывать сейчас — это облегчение. И благодарность благоразумной Эллисон, чей ум догадался взять откуда-то какую-то бумажку, якобы липовое подтверждение властей на наше переселение сюда. Без использования ее талантов не обошлось, конечно. И тогда, мама Руби взяла на себя ответственность за наше нахождение здесь, что истинно подлежит удивлению моему и всей моей семьи, мирно похрапывавшей сейчас в остальных комнатах. Я ещё раз взглянул на рассветное солнце, прежде чем открыть деревянную дверь и выйти отсюда восвояси, чтобы наконец заняться важными делами. Поскрипывая постаревшими половицами , надеясь прогуляться немного и освежить свою голову от этого бреда, я прошёлся вниз по лестнице. Нужно придумать, что же нам делать. Как выбраться и не допустить апокалипсиса? Вопрос для тринадцатилетки. —Доброе утро, милый,—прощебетал сладкий голос женщины в лиловом фартуке. Мариана Гиллис. —Вы так рано проснулись?—удивлённо смотря на зачинающий рассвет, спросил я, стараясь подражать всем вежливым молодым людям. Мариана одарила меня своей кривой улыбкой и пожала плечами, как бы говоря, что в этом нет ничего особенного: —Мы все ранние пташки, дорогой. Дорогой? Милый? Я что ее сладкий сынуля что-ли? Она в очередной раз радостно улыбнулась мне, словно я в самом деле был ее сынулей. В кухню впорхнула на легких крыльях каких-то мыслей Руби, припевая какую-то глупую песенку про горох и чечевицу. Увидев меня, улыбка с ее лица слетела. Одежда в которой она была, очень сильно отличалась от той, в которой я видел ее вчера. Вместо белоснежного пышного платья и сарафана на ней было потертое платье орехового оттенка, наверное, предназначавшееся для сельскохозяйственных работ. Увидев мой интерес к этому различию, девочка неожиданно зарделась и отвернулась, словно я сказал что-то прискорбное в ее адрес. —Дядя Гейб просил передать, что ему нужна помощь на поле,—жизнерадостно сообщила девочка, краем глаза наблюдая за мной. Недвусмысленный намёк принят. Но мне, номеру Пять, возиться в земле и изливаться потом на залитом солнце поле? Это заходит уже далеко. Мариана замерла, словно тоже мысленно соглашаясь со мной. —Руби, детка, гости только с дороги. Разве прилично нам... Звонкий голос миссис Гиллис был прерван жеманным и грубым дяди Гейба, вошедшего через парадную дверь: —Разве прилично жить на чужой хлеб и при этом не работать? Мужчина средних лет, запыхавшийся и в грязной одежонке, прислонился к дверному проему, проводя грязной рукой по слипшимся волосам. Я поморщился. Своими маленькими глазами бусинками он зацепился на меня. И я почувствовал: сейчас мне придётся иметь дело с этим деревенщиной. —А ты, мальчуган, как твоё имя?—он задал этот вопрос таким тоном, что я точно знал, что мое имя — не предмет его интереса. Я же, будучи весьма воспитанным молодым человеком, не обращая на прискорбный тон этого Гейта, ответил после секундного молчаниях : —Пятый. Он захохотал мерзким смехом: —Пятый?Не шути со мной, мальчик, а лучше представься старшему. Злость раздирала нас обоих. Она поднималась с недр, готовая обрушиться несокрушимой волной. —Мое имя- Пятый Харгривз. И советую вам запомнить его, если сможете,—с этой фразой я вышел во двор, прекрасно понимая, что за мой гнев мы можем лишиться жилья, но также неспособный изменить свой натуру. Но выйдя за пределы дома, я более не чувствовал гнев. Он, словно дымка, прорыл между мной и реальностью, окружавшей меня, высокую преграду. Мои легкие наполнились запахами деревенской жизни — подкормкой свиней, запахом сена и свежего воздуха. —Пятый?—среди рассветных звуков послышался голос Руби Гиллис. Ну что ещё? Я раздраженно повернулся к ней, всем своим видом показывая все мое негодование и жуткое раздражение. Она резко остановилась, будто только что передумала разговаривать со мной. Я понимал ее. Моя резкость ко всему, что движется просто не может вызвать каких-то положительных аспектов для коммуникации. — Что-то срочное?— спросил я безразличным тоном. Как будто, кроме апокалипсиса и спасения нас от этой провинциальной жизни, есть что-то срочнее. Руби, может быть, и очень наивна в своей простоте натуры, но она не была глупа. Медовые волосы, закрученные в небрежный пучок, играли на рассветном солнце рыжими прядями, переливаясь цветами теплоты и уюта. На лице — чистая задумчивость. Ничего кроме. Она осознаёт, что наше дело не совсем такое, какое мы описали совсем недавно. Подобную трактовку легко угадать в вечной загадке, написанной на ее лице, сканировании, которое она мысленно проводит у себя в голове. — Ты слишком груб,—говорит правду девчонка. —Я знаю. Руби отвечает: — Моя мама —добрая женщина, Пятый, я не хочу, чтобы она переживала и ссорилась с дядей из-за таких мелочей как ты. В той телеграмме хоть и написано, что после военных действий у вас дома, ожидается приличная плата, но не каждый встречный возьмёт под опеку шестерых и будет уверен, что сможет справиться и не разориться. Что там было обещано? Я не ослышался? Крупная сумма? Походу, дар Эллисон придётся применять ежесекундно в этом странном и блудном прошлом. Иначе — смерть. Или тюрьма. Или чего похуже. — Дядя Гейб тоже у вас не сладенький пирожочек,—морщусь я, когда в сознании встаёт живое лицо озверелого мужчины-деревенщины, ненавидящим меня больше своих грязных носков. В ее глазах вспыхивает на секунду понимание, но уже в следующую она спешит оправдать, что нельзя оправдать: — Вы жили другой жизнью, отличной от нашей. Вы не знаете суровые деревенские реалии, что такое работа, голод или неурожай... — И в чем из этого моя вина, Руби Гиллис?— я осознанно давлю, зная, что это может принести боль.—Я не стану унижаться только потому что у меня была другая жизнь. Каждому что-то дано. Ты либо принимаешь, либо нет. Либо развиваешься и стремишься к лучшему, либо нет. Это жизнь, Гиллис, во всех ее проявлениях. Слезы — признак разочарования. Это я знаю не понаслышке. Трудно иметь дело с правдой, когда живешь в границах собственного мира. Но и я понимал всю абсурдность ситуации. Если бы она была бы мной, человеком, потерявшим массу времени в пространстве, рассчитывающим спасение мира от апокалипсиса, но получившим сплошное ничего, она бы поняла. И я тоже понимаю. Где бы мы не оказались, мы всегда берём с собой себя. Ее не было, этой лучшей жизни, которая была прежней. Ее нет и сейчас. Я только старался дать эту лучшую жизнь семи миллиардам человек, но я проиграл. И этот проигрыш имеет свою цену. — Ты не сносен,— срывается на раздражительность теперь она, желая высказать все те вещи, которые я безоговорочно заслужил услышать. Я снисходительно улыбаясь: —Это я знаю тоже.