Буря в тарелке рамёна

Несколько дней комнату Иргит не трогал дневной свет. Процесс восстановления требовал предельно интимной обстановки, стабильно нарушать которую мог только Франкенштейн, когда приносил и уносил оставшуюся нетронутой еду. От любых других услуг своего директора ведьма благоразумно отказалась заранее. Тот, в свою очередь, почти искренне обеспокоился её состоянием и даже едва заметно расстроился, когда ему отказали. Метод регенерации Иргит был донельзя прост и экономичен с точки зрения всяких лекарственных штучек, будь то зелье или какой артефакт. Это чем-то напоминало транс или глубокое опьянение. Сознание словно отделялось от тела, давая тому возможность без отвлекающих мыслей заниматься своей прямой обязанностью — восстановлением. Войти в подобное состояние у ведьмы получалось далеко не с первого раза, так что и отвлекаться на еду с её стороны казалось неразумным. Каждый раз закрывая глаза, она невольно чувствовала лёгкую боль в затылке и отвлекалась на неё, из-за чего и приходилось начинать всё с самого начала. Боль эта не была настоящей. Лишь въедчивое воспоминание прошлых лет, когда её Учитель впервые познакомил Иргит с этой методикой. Тогда-то на практике и выяснилось, что входить в это состояние ведьме безопаснее в горизонтальном положении, дабы свести к нулю расстояние до пола, к которому её голову неуклонно тянуло каждый болезненный раз. И вот, вновь закрыв глаза, ведьма сосредоточилась на своих ощущениях. Она делала это не впервые, оттого и было гораздо проще добиться лёгкого покалывания по всему телу, словно оно одномоментно начало неметь. Учитель говорил Иргит, что если этот способ сработал с ней однажды, то и впредь она будет в состоянии им воспользоваться. Подобная мысль не давала усомниться в собственных силах. Далее процесс требовал особой силы воли. Не так-то просто выводить из-под контроля собственное тело палец за пальцем, сустав за суставом. Иргит пробовала начинать с разных мест: с живота, рук, ног, собственных ушей — последнее было довольно рискованно, так как мозг должен был покидать игру последним. А с ног оказалось эффективнее всего. Ты словно накрываешь себя мягким пуховым одеялом, под которым теряется всякая чувствительность. Невольное сравнение со смертью изредка будоражило воображение ведьмы, а всякое сильное чувство вызывало обратное покалывание по всему телу, и приходилось начинать заново. Зная, как сильно ей приходилось сосредотачиваться, чтобы добиться нужного состояния, никто бы никогда не назвал юную ведьму рассеянной и невнимательной. Она же всё может, просто не хочет. В самом процессе отказа от собственных частей тела терялось ощущение времени, так что Иргит при всём желании не могла бы проверить или как-то засечь, сколько минут? часов? у неё занимает вся эта кутерьма с отмиранием. В глубоком экстазе она уже не чувствовала и радости из-за близости завершения её махинаций. Только где-то на уровне сердца становилось немного боязно. Каждый раз, когда Иргит «отпускала» сердце, то она переставала его ощущать, что было сродни его остановке. Весьма волнительное ощущение, особенно когда ты находишься в сознании. Добравшись до головы, ведьма принялась отпускать контроль и в ней. Тут на помощь Иргит обычно приходило образное мышление. Ведьма как будто на прощание оглядывала свой «дом», и словно бы в тех местах, по которым пробежал её воображаемый взгляд, образовывались густые пустоты, затягивающие в себя и всё остальное пространство. И вот она разворачивается передом к открытой двери, за которой абсолютное ничего. Все когда-либо видимые ведьмой цвета наградили это «ничто» в воображении Иргит абсолютной белизной. Ровно три с половиной шага, и дверь позади. Почему три с половиной? На трёх шагах её воображаемая дверь, закрываясь, бьет ведьме по затылку, — что очень похоже на те злосчастные соприкосновения с полом, после которых приходилось начинать сначала, ибо всё так называемое одеяло уносило лёгкой и неотвратимой волной возвращающихся чувств. При четырех же шагах пропадает ощущение опоры под ногами, и начинается падение вниз словно на аттракционах, где по ощущениям всё тело движется быстрее, чем несчастное сердце, закованное в трепет и первобытный страх. Однако избежав всех подводных камней, Иргит всецело переходила на широкую границу между сном и бодрствованием. Она словно вышла за пределы собственного тела. Едва ли можно описать ту кристальную чистоту мыслей, не обременённых тяготами телесных ощущений. Думать что ты хочешь и как ты хочешь. Это квинтэссенция свободы. Первоэлемент самой жизни. Возвращение в мир насущный было сродни падению. Это происходило всегда в самый подходящий момент. Или же этот подходящий момент для возвращения в действительности являлся любым моментом, проведённым вне тела. Живое хочет оставаться живым, и непременно радуется, когда это соответствует действительности. Первым, что почувствовала Иргит, было прикосновение к своему запястью. Через маленькую щелочку глаз ведьма опознала силуэт Франкенштейна. Мгновением позже к ней вернулся и весь спектр других чувств, что не могло не радовать. И Иргит радовалась, потому что уже могла и было можно. Франкенштейн дотронулся двумя пальцами до того места, где в теории должен был находиться пульс ведьмы. До этого он никаким образом не беспокоил девочку, даже не пытаясь разобраться, что она делает или что уже сделала. Но Иргит провалялась бездвижно слишком уж долго, и, как владелец этого дома, Франкенштейн, как минимум, должен был убедиться в том, что он и его Мастер не делят одну крышу с трупом. Так, на всякий случай. Ведьма деликатным движением перехватила мужчину за руку и не без удовольствия почувствовала, как тот содрогнулся от её внезапного движения. — Ты живая, — констатировал как-то сухо. — Может, я просто притаилась, — Иргит попробовала усмехнуться, но её голосовые связки, оставшиеся без работы на всё это время, издали звук, похожий на хрип умирающего туберкулёзника. — Складки на покрывале оставались неизменными, а еда — нетронутой. Ты бы столько не протянула, — вернулся к своим интонациям Франкенштейн. — Откуда тебе знать, — сила голоса постепенно возвращалась. Хоть и содержимое черепушки работало без перебоев, язык ведьмы пока поворачивался с трудом. — Тебе интересно, сколько ты провалялась в постели? — вполголоса спросил мужчина. Ведьма задумалась. По сравнению с остальным телом, её разум пребывал в некоторой работе, так что назвать проведённое в кровати время бесполезным — язык не повернётся. Хотя он не повернётся и на любые другие сложные слова. В общем, подобный опыт был полезен и, что немаловажно — приятен. — Нет. Разве это важно? — Действительно, — он глянул на неё оценивающе, — как ты себя чувствуешь? Иргит никогда не привыкнет к тому, что о её здоровье может справляться кто-то другой, кроме Учителя. Приятное, но очень уж чужое чувство. Ведьма уверила Франкенштейна, что с ней теперь всё в порядке, но подниматься с кровати и спускаться с лестницы ей пришлось под руку с ним. Свои ноги пока держали плохо, а очередные ушибы на пользу ей точно не пойдут. Оставив Иргит на чёрном диванчике, Франкенштейн переместился в сторону кухни. В гостиной её ждали неловкие переглядывания с благородным. Эта неловкость была лишь с её стороны — Ноблесс смотрел на неё взглядом ровнее самых ровных равнин. Он сидел почти неподвижно на своём месте и с какой-то периодичностью подносил к своим губам чашку из тончайшего белого фарфора. Давящее чувство достигло веса в тонну, когда благородный внезапно, вдруг, неожиданно, и прочие похожие по смыслу слова, которые всё равно не передадут степень нервозности ведьмы в этой ситуации, мягко произнёс: — Я рад, что ты поправилась. И не то чтобы Иргит это сразу успокоило. Некоторые усилия для того, чтобы не сморозить лишнего, и ведьма тихонько пискнула: — Я тоже. А потом, словно по команде, после её слов вернулся Франкенштейн и всучил ей в руки миску с каким-то ароматным супом на курином бульоне. Некоторое время они просидели втроём в молчаливой идиллии, в которой на этот раз нашлось место и ведьме. Иргит похлюпывала супом, а благородный дегустировал свой чай. Затем наступил вечер, они тепло распрощались, пожелав друг другу приятных снов, и отправились на покой в свои мягкие и уютные кровати… но как бы не так. Раздался домофонный звонок. Иргит лишь на половину успела опустошить свою тарелку, и отрываться от неё пока не планировала. Благородный прикрыл веки и отпил из кружки. Франкенштейн не спеша подошёл к входной двери и с легким колебанием ответил. Голоса её одноклассников загалдели наперебой. Директор Ли бы не в силах вставить и слова, оставляя на откуп воображению школьников, почему же он такой молчаливый сегодня. — Скажи им, что я болею чем-то заразным, — ведьма отложила пустую миску, сладко потянулась и громко прохрустела позвоночником. Франкенштейн нажал на какую-то кнопку на пульте управления. Это могло означать, что через минуту дом наполнится громкими голосами и смехом. Ну и дурной аурой Франкенштейна, если ребята совсем разойдутся. — Ну и зачем? — не удержалась Иргит. — Социализируйся.

***

— Ну, это, вроде как, моя комната, — Иргит неловко махнула рукой в сторону двери. Ведьма не понимала, как они дошли до того, что она теперь показывает им собственную комнату. Прямо музей какой-то. Хотя, что касается музея, Иргит проскользила по своей двери взглядом, и не обнаружила «музейной» таблички. Лишь едва заметные отметины от вынутых болтов оставались как знак, что та позорная табличка ей не приснилась. Обескураживающее обстоятельство, надо признаться. Ведьма не успела придти в себя, как дверь комнаты отворилась и подростки вошли внутрь. Иргит поспешила за ними, чтобы в случае чего надавать им по непослушным рукам. Хоть она и просила ничего не трогать, плохо верится, что так оно и будет — очень уж сомнительно. На вопросы о том, зачем ей все эти необычные (для очевидного) предметы, ведьма отговорилась тем, что скорее коллекционер, чем активный пользователь. Слишком уж своеобразное хобби для корейского подростка — Иргит это понимала, но другой вариант ей в голову не пришёл. Что-то она даже разрешила потрогать. Например, пустые склянки. Они и правда были очень красивыми. Или настоящие пергаментные листы — тоже своебытная редкость в нынешний век. Икхан сравнил её убежище с какой-то квест-комнатой. Иргит не поняла, о чем он, но в ответ многозначно покивала головой. Этому парню не свойственно говорить глупости. — Иргит, у тебя, кажется, проросла книга?.. — не веря своим глазам, произнесла Юна. В своих тонких руках девушка держала один увесистый фолиант, который вытащила из небрежной стопки таких же книг в углу комнаты. Кожаный переплёт изнутри пробивали толстые зеленоватые росточки, чем-то смахивающие на измазанные кровью шипы, багровые концы которых едва колыхались. Делали они это сами по себе, но никто из ребят настолько внимательно не вглядывался, само наличие у Иргит «цветущей» книги уже несколько удивляло и вызывало вопросы, которые ребята и поспешили её задать, обступив Юну по бокам и рассматривая книгу. Иргит сначала нахмурила брови, заставляя мозг работать, а потом расслабленно махнула рукой: — А, это язычок Тома. Лучше не прикасайтесь к нему, он ядовит. После её слов Юна первым порывом чуть ли не отбросила от себя книгу, но, к счастью ведьмы, ей хватило самообладания осторожно положить её в ту же стопку. Больше она ни к чему не прикасалась. Конец экскурсии наступил сам собой. Деликатно выпроваживая одноклассников из своей комнаты, ведьма неустанно мониторила всё три пары чужих рук, что норовили на прощание потрогать что-нибудь ещё. Ведьма не имела привычки прибираться — мало ли что, это будет по её вине. — А что это было за растение? Как ты его назвала?.. — пыталась вспомнить Юна — Язычок Тома, — вместо неё ответил Икхан. — Ты его когда-то видел? Выглядел жутко, — прокомментировал Шинву. — Нет, просто запомнил слова Иргит. Они уже спустились на первый этаж. Директор Ли непритворно удивился тому, что они так быстро закончили. — А на что там смотреть? — пожала плечами ведьма. — Не скажи! То растение было прикольным. Чей-то там язычок… — Шинву почесал затылок. — О чём вы? — Язычок Тома, — с интонацией ленивого учителя повторила Иргит, — приоритетно растёт на книжных переплётах из качественной кожи, ну и на самых обычных тоже может прорасти. Паразит, сгубивший не одну библиотеку, — на этих словах она глянула в сторону директора, прикрывшего глаза, — По легенде, Языкастым Томом звали одного провидца, который предрекал всем и каждому час их смерти, и, как ни странно, его предсказания сбывались. Не сложно догадаться, что с ним мог сотворить взволнованный народ за подобное словесное недержание. И сотворил. Говорят, что Том даже не сопротивлялся. Уже после смерти в его доме нашли одну увесистую книгу, в которую он записывал день кончины каждого жителя своего города. Читаемыми остались только последние страницы, остальные же послужили питанием для этого растения, в зрелом виде очень похожим на отрезанный язык. Иргит поведала им почти обо всём. Когда легенда имеет много подробностей, то она перестаёт быть легендой. После убийства предсказателя в его доме и правда нашли книгу с датами ещё не случившихся смертей — уже произошедшие были нечитаемы из-за корней язычка. Почти все оставшиеся страницы — большая часть книги — имели одну дату, а это тысячи имён. В какой-то момент Иргит даже показалось странным, что Юна обратила внимание именно на эту книгу. Это растение не так заметно поразило корешок переплёта, так что внимательности этой девушки оставалось только позавидовать. — А что стало с самой книгой? — поинтересовался Икхан, невольно шурша пачкой с кукурузными палочками. Кажется, что её история произвела особое впечатление на него одного. Шинву прислушивался со скучающим интересом, а Юна с полуулыбкой кивала Иргит каждый раз, когда встречались их взгляды. Иногда Иргит её не понимала её от слова совсем. — Люди испугались увидеть в ней своё имя, и книгу сожгли. Есть поверье, что пока не знаешь точную дату своей смерти, ты к ней не привязан. Иначе говоря, смерть наступает раньше, когда ты готовишься к ней. С таким знанием жить без оглядки уже не выйдет. В моих краях большое оскорбление говорить кому-то когда его жизнь прекратится, — минутка бесполезной истории для очевидных закончилась, и они вернулись к обычным разговором. Ещё какое-то время подростки провели время в доме директора, активно общаясь между собой. Иргит правда не понимала, почему это общение должно происходить именно в этом доме, если учесть, что благородный не обменивается с ними и дежурными фразами, а Иргит редко когда присутствовала на таких сборищах, а когда и присутствовала, то её мысли были где-угодно, но не в комнате с чёрными узорчатыми обоями, огромными окнами и напряженным Франкенштейном. Он как раз-таки и закончил это собрание, сославшись на то, что Иргит устала и Иргит пора отдыхать. Ребята сначала удивились, узнав, что ведьма, оказывается, успела покалечиться и ничего им не сказала. Еще сильнее они удивились, кода в процессе разговора выяснилось, что ведьма не очень удачно упала с лестницы — Иргит, в свою очередь, не постеснялась приплести к этому действу и директора Ли, который, по словам девочки, и был причиной её «полёта». Надо же было как-то реабилитировать свою репутацию цвета мнимой неловкости. Тем более Франкенштейн сам вкинул такой вариант, а ведьма всего лишь приблизила его к действительности. Иргит не требовала извинений, а только подгоняла историю в рамки своего субъективного ощущения справедливости. Только и всего. Когда ведьма возвратилась в свою комнату, она бросила невольный взгляд в сторону стопки с зараженной книгой. Эти язычки росли уж очень неохотно, и интерес к первоначальной идее их использования постепенно угасал. Любые ингредиенты неестественной природы имеют особую ценность, которую затруднительно передать в денежном эквиваленте. Одно дело покупать книги или какие-нибудь артефакты, совсем другое — получить доступ к редчайшим компонентам ещё непридуманных зелий. Особенности, отличающие всех практикующих друг от друга, заключаются именно в этих вещичках неестественной природы. Они позволяют создавать что-то уникальное, несвойственное общей массе практикующих. Общие практики на то и общие, что при определённом желании их может освоить любой одаренный или в некоторых случаях и очевидный, но без определенных инструментов дальше не пройти. Одним из таких инструментов и является ученичество — с определённой долей вероятности какая-нибудь уникальная интересность тебе точно перепадёт. Частично, к таким интересностям и относились её язычки Тома. Практического смысла избавляться от проросшей книги (исключая её временную бесполезность) у Иргит пока не было — на другие фолианты зараза не должна перекинуться, так как… так как это сказал ей Учитель. По правде, точной причины Иргит не знала, и, соответственно, как соотносится общее знание о язычке Тома с тем, что сказал Учитель, так же оставалось вопросом. С одной стороны растение может «губить библиотеки», с другой — её скромные запасы точно останутся в безопасности. Вопрос ещё тот, но к нему она ещё вернётся. Также следовало подумать и о Франкенштейне с его проблемой. Было очевидно, что мужчина мог сталкиваться с некоторыми трудностями. Как и говорила Зоф, Иргит постепенно привыкла к меченому (астральному) телу мужчины, хоть и бывает, что когда он стоит слишком близко, ведьму невольно передёргивает. Хотя это можно было бы списать на его ярко выраженную индивидуальность, на которую у ведьмы аллергия, или всего лишь на её личную непереносимость этого человека. О Ведьминых зарубках она знала лишь то, о чём ей поведала старшая ведьма, а это почти ничего. Учитель, как на зло, ни разу не касался этой темы. Ей срочно необходимо раздобыть новые знания, но каким образом? Спросить у кого-то напрямую не выйдет — ну нет у неё надёжных знакомых, да и в принципе знакомых в этих краях нет. Если устный источник информации недоступен, то стоит воспользоваться письменным. С этой стороны всё тоже далеко не так просто, как хотелось бы. В теории, она примерно представляла в каких сборниках могло бы найтись то, что ей необходимо. Только вот эти сборники находились в том месте, где ранее подрабатывала ведьма. О других местах, где может быть то, что она ищет, Иргит не знала. Да и не будет же она ходить по всем книжным подряд и спрашивать про «особую литературу». Даже в мыслях это звучит очень странно и неоднозначно. В любом случае в такие магазины Иргит соваться побаивается. От Франкенштейна в этом плане тоже пользы мало — одно дело доставать цветочки-корешки, совсем же другое соваться в специализированные места, будучи с особенностью. Это как ходить по улице и размахивать оружием со словами «Смотрите, я опасный!». Ничего хорошего точно не выйдет. Иргит чувствовала нутром более простой способ, но в оформленную мысль её ощущения никак не сходились. Она бы с радостью отправила в это место кого-нибудь другого. Единственный книжный магазин на примете — это магазин Зоф, а значит тот же Франкенштейн будет вдвойне бесполезен. Чисто технически, она могла бы попробовать связаться с Мори, но что-то ей подсказывает, что парень пошлёт ведьму куда подальше (сама Иргит бы так и поступила) — он ясно давал знать, что связываться с ней больше не собирается, а на угрозы второй раз вряд ли поведётся. И что же ей делать? Мысли Иргит пришли в мёртвую точку, от которой её смог отвлечь лишь голос Франкенштейна. — Когда я захожу в твою комнату, ты почти каждый раз лежишь на кровати и смотришь в потолок. — Я так думаю. Вы на что-то намекаете? — Могла бы для приличия создать хотя бы видимость какой-нибудь деятельности. Не забывай о моих просьбах, — он говорил уже не так требовательно, как это было ранее. Его интонация была более мягкой и, что ли, в какой-то степени имела оттенки заботы?.. — Пора ужинать, спускайся. — Кто же знал, что меня припечатает к стене вашим же ударом? — съязвила она, не шелохнувшись, — Мне ещё тяжело двигаться, — устало потянулась ведьма, лукаво поглядывая в сторону двери, где стоял мужчина. К сожалению, когда Франкенштейн носил ей еду в комнату, Иргит была не в состоянии оценить подобный жест, а сейчас такого ей и вовсе не предлагают. Жизнь жестока. — Часом ранее ты скакала по лестнице горной козочкой, а сейчас тяжело? Ведьма вздохнула. С момента ухода одноклассников прошел всего лишь час. Сегодня время тянулось бесконечно долго. Иргит чуть не соскочила с кровати, когда мужчина быстрым шагом приблизился к ней и чуть ли не вознамерился взять ведьму за шкирку. По крайней мере, Иргит растолковала его действия именно так. — Ладно-ладно, я сама! Просто задумалась, — она решила не заставлять мужчину ждать, и вышла из комнаты следом за ним, — между прочим, я размышляла над вашей проблемой. — А у меня есть какая-то проблема? — как ни в чём не бывало спрашивал он. Прошло уже несколько дней с их разговора, но для ведьмы это было словно вчера. — Проблема взаимоотношений с миром одарённых — уже не проблема? Ну ладно, как скажите. Не больно-то и хотелось вам помогать, — ведьма фыркнула и показала язык ему в спину. Для кого она тут старается и тратит свои умственные ресурсы? Видимо, в этом доме по достоинству её оценят ещё не скоро. — Не ёрничай. Иргит бы передразнила его, но они уже спустились и вышли в столовую к благородному, вредность как рукой сняло. Кажется, у неё начинает вырабатывается резистентность к закидонам уверенного в своей неотразимости директора Ё Ран, или же её метод регенерации подлечил ей и ментальные увечья, что тоже неплохо. — Благородным вопросов не задают, — вдруг сказала Иргит, когда села за стол и попробовала салат в своей тарелке. — Это ты к чему? — Если вам и правда больше не требуется решение той проблемы, то ни к чему, — она пожала плечами, делая небольшой глоток вишневого сока. Рядом с Франкенштейном стоял бокал с красным вином, а напротив Ноблесс — чешка с чаем, красным, как ни странно. Иргит показалось это забавным и она усмехнулась. Франкенштейн жестом попросил её продолжить. — Мне нужны определенные книги, и есть они только в одном месте, — Иргит решила не углубляться в тему определённости этого вопроса. Эта идея казалась самой быстровыполнимой. Главное, книги там есть? Есть. Другие места она знает? Не знает. Ну и всё тогда, — Мне там мелькать ну никак нельзя, а вы, директор, для одарённых как магнит, только наоборот. — И ты предлагаешь?.. — мужчина вдруг запнулся в словах и расстегнул верхнюю пуговицу белой рубашки. Он понял, к чему она клонит. — Ну да. А что такого? Благородным вопросов не задают, — по праву силы. И это действительно так. Вопросы бы не задавали и людям огня, но они обычно не ходят по таким местам, как и оборотни. Почему Франкенштейн занервничал? Ведьма этого не понимала. Франкенштейн встретился взглядом с красным туманом глаз своего мастера. Ему было очень неловко о чём-то просить, и он даже не допускал подобной мысли, но девчонка сама подняла этот вопрос прямо за столом. Может, вполне умышленно. Но что взять с этого ребёнка? — Мастер, вы не должны… — начал было белокурый мужчина. — Я это сделаю, Франкенштейн, — он опустил взгляд и притронулся белоснежной салфеткой к своим губам. — Спасибо, Мастер, — мужчина сорвался с места и учтиво поклонился. Иргит наблюдала за этой сценой исподлобья, пожёвывая какой-то безвкусный овощ из своей тарелки. Она в какой-то мере привыкла к подобным представлениям, так что в этот раз обошлось без смешков с её стороны. На мгновение ведьме показалось, что благородного отправляют на войну без шанса на победу, а не закупаться в книжный магазин. Но кто же знал, что в Его случае это синонимы?