Буря в тарелке рамёна

— Мастер, — Франкенштейн двумя руками протянул ему пластиковую карточку, — отдайте это продавцу, когда он попросит оплату. Иргит уже было открыла рот, чтобы что-то сказать, но Ноблесс уже вышел из машины, неслышно закрыв дверь за собой. Благородный зашёл в магазин. Франкенштейн сидел спереди и тихонько постукивал пальцами по рулю. Ведьма откинулась на сиденье, сложила руки на груди и уперлась взглядом в лобовое стекло. Наверно, смысла говорить уже и не было. Один маленький нюанс, который девочка вспомнила только тогда, когда Франкенштейн заговорил об оплате. Маленькая тонкость, которую стоило обсудить заранее. В крайнем случае, Он может воспользоваться своими силами, на что надеялась Иргит, или вернуться ни с чем, что было более благородно и, следовательно, вероятно. Вот, из-за двери наконец показалась высокая фигура Ноблесс, державшая в руках два огроменных пакета, доверху забитыми книгами. Франкенштейн тут же выскочил из машины и направился к нему. Иргит не оценила подобный порыв. Она не знала, кто торговал в этом магазине сегодня, но сверкать лишний раз белокурой макушкой директора явно не стоило. Недовольство испарилось, лишь только Франкенштейн положил пакеты на заднее сиденье рядом с ведьмой. Иргит уже нетерпелось приступить к изучению содержимого пакетов, но делать это в машине было очень уж неудобно. Хоть Иргит и заказывала около пяти книг, с учётом того, что некоторых изданий могло и не быть, благородному за красивые глазки в качестве бонуса накидали сборников ещё на полтора пакета, что вызывало некоторые вопросы. Иргит знала, что природное очарование благородных — штука опасная, но не до такой же степени? — Не пригодилось, — благородный отдал карточку Франкенштейну. А еще Иргит не брала в расчёт, что его просто развели. Слишком щедрое дополнение к основному заказу. Она криво усмехнулась. — Вы имя назвали? — вдруг удивлённо спросила ведьма. Когда есть третий вариант, глупо предполагать, что существо, подобное ему, решится использовать нечестные методы. Ноблесс кивнул. — Какое имя? О чём вы? — поинтересовался Франкенштейн, трогаясь с места. Они въехали в общий поток и уже направлялись в сторону дома. Иргит не хотелось волновать директора, когда тот был за рулём. — Да любое, — пожала плечами ведьма, — а вообще, тебе лучше спросить у своего Мастера, какое имя он назвал. Мне-то откуда знать? Франкенштейн нахмурился, но развивать тему не стал. Если бы Мастер посчитал нужным, то он бы ему рассказал. Или расскажет потом. Или же он спросит у ведьмы наедине. Как обстоят дела с этим вопросом в других станах Иргит затруднялась ответить, но здесь, в отличии от простых смертных, благородным не требовалось вводить своё имя в общую систему. Ведьма предполагала, что эта территория для Ноблесс не была знакома, и его имя на этих землях скорее всего даже и не звучало. В таких ситуациях захожим благородным или же тем, кто просто не хочет лишний раз напоминать о себе, достаточно назвать имя другого благородного, на которого и записывается счёт. А дальше они обычно решают между собой. Такая функция работала только у благородных по понятным причинам — деньги для них не проблема, а подставлять друг друга в таких мелочных вопросах считается очень низким поступком. Хоть Иргит толком ничего и не знала об этом Ноблесс, она удивилась при мысли о том, что у него могут быть в этом месте какие-то знакомые. Поведение Франкенштейна и случайные фразы, вырванные из контекста, были тому подтверждением. Не похоже, что Рей хоть раз до этого бывал в Корее. Особенно этим вечером удивился и не-человек, получивший восьмизначный счёт в местной валюте, подписанный именем благородного, доселе считавшегося мёртвым.

***

Ведьма сидела в сумерках своей комнаты, бормоча под нос проклятия. Лёгкая дорога, на которую она возлагала большие надежды, местами проросла густым терновником её незнания или же попросту уводила её в совсем другие дебри. Дебри эти были интересными, но пользы от них кот наплакал. С самого утра до поздней ночи она занималась вычиткой «подарков», и от прочтённого голова шла кругом. Ведьма потёрла красные от усталости глаза и потянулась за следующей книгой. Она была слишком ленива, чтобы отложить свою работу на потом. От одной мысли о том, что ей снова придётся вернуться к этой рутине, плечи стягивала усталость. Может, это её чему-нибудь научит, и в следующий раз она будет думать перед тем, как браться за непосильные задачи. Две аккуратные стопки книг — те фолианты, которым следует уделить внимание в будущем, и те, которым ещё предстоит пройти сортировку — громоздились подле неё у самых ног. Третью стопку Иргит с досады толкнула ногой, и теперь куча бесполезных эрзацев дополняла общий беспорядок её жилища. По-хорошему их бы вообще следовало сжечь, чтоб не отвлекали от важных дел, но для этого сначала придётся выключить пожарную сигнализацию, дабы не побеспокоить Франкенштейна. Во второй раз директор вряд ли оценит подобную самодеятельность. Листая страницу за страницей, Иргит пробегала глазами по извилистым рядам тоненьких букв. Края страницы украшали пиктограммы, выведенные от руки. Видимо, книжка когда-то принадлежала не очень-то увлечённому своими занятиями ученику, ибо простенькие картинки на полях ни коим образом не соотносились по смыслу с текстовым содержанием. Даже само наличие рисунков свидетельствовало о том, что предыдущий владелец не то чтобы по своей воле изучал содержание — бросать неинтересное учебное пособие прерогатива одарённых, самостоятельно занимающихся своим посвящением. Обычно в тех науках, которым в своё время обучал её Учитель, мнение ученика почти никогда не бралось в расчет, иначе пришлось бы годами толочь воду в ступе. Надо учить — значит надо учить. В отличие от нерадивого ученика, Иргит могла оценить содержание книги по достоинству. Маленький бриллиант в этой по большей части куче макулатуры всё-таки оказался. Кто бы мог подумать. По существу место этой книги было бы в каком-нибудь музее, ибо сейчас Иргит держала в руках бесценную инкунабулу — к ним относились книги, возникшие после рукописей, но ещё до первых словолитных станков. Довольно древняя штука, в общем-то. Название можно было примерно трактовать как «Критика таврации тонких тел». Зачастую подобные «критики», «комментарии», «толкования» и «дополнения» представляли большую важность, чем сами техники. Для Иргит же был важен именно материал, к которому отсылает эта книга: если уж ей предстояло разобраться с этими Ведьмиными зарубками, то был смысл идти с начала, а не с середины. В этой Кртитке акцент был на негативных последствиях каких-либо травмирующих действий с так называемыми духовными телами, будь то те же зарубки или любые другие деформационные практики. Может и полезная информация, но главный же вопрос ведьмы состоял в том, как от них вообще избавляться. Если такое вообще возможно. Морально ведьма уже была готова и к такому повороту событий (правда оставалось только подготовить самого Франкенштейна). Одним из интересных моментов, которые Иргит смогла вычленить из большущей информационной лавины этой книги, было то, что не все подобные отметки, как и их истинную глубину, можно было углядеть без особенных артефактов, а это было довольно важно в избавлении Франкенштейна от его маленькой проблемки. Вот он и первый шаг. Дальше Игрит вычитала то, что, слава богам, искусственные метки зачастую поддаются снятию, но, в зависимости от того, на каком тонком теле находится метка и как глубоко она проходит, техники разнятся. Причём довольно критически. Девочка присела на край кровати и призадумалась. Довольно очевидным ей представлялось то, что подобным артефактом, позволяющим увидеть скрытое от глаз, может выступать зеркало. Оно должно было бы быть и самым простым способом достижения этой подзадачи, так как гораздо проще поработать над отражением, чем изменять суть видимого объекта или же самого смотрящего. Да и это было бы в разы безопаснее, чего уж таить. Откинувшись на кровати и прикрыв глаза, ведьма сосредоточенно вспоминала всевозможные полезные техники и их упрощения, значительно облегчившие бы проблему изготовления артефакта. Чем дольше она думала, тем плотнее становился комок её мыслей. Завернувшись в края зелёного покрывала, Иргит здраво рассудила, что поискать решение можно и завтра, а сейчас главенство брала мысль о сладостности крепкого сна, и как же хорошо, что завтра выходные. На следующий день она услышала от Франкенштейна занимательнейшую историю о событиях миновавшей ночи. Пока Иргит занималась сугубо теоретическим аспектом меченности дражайшего директора, тот, в свою очередь, на пару с благородным успел наказать плохих парней и заключить перемирие с одними из них. Франкенштейн излагал довольно сухо, а Иргит, уяснив суть, унеслась мыслями в остроугольный для них обоих вопрос. Своего мнения она так и не переменила. — И даже после этого вы продолжаете думать, что оставлять школьников в неведении — удачная идея, — проворчала ведьма, — Как минимум, они имеют право знать, с кем водят дружбу. Слова эти были направлены в пустоту, как и все её прошлые измышления по данному вопросу. Франкенштейн в свою очередь не мог понять, что его раздражало больше: неотвязчивость ведьмы или её всё больше проявляющееся стремление к правде. Второе грозило перерасти в дополнительные тяготы, которые в случае чего лягут на плечи его, Франкенштейна. Подобное обременение отнюдь не радовало. — Откуда такое участие в их жизни? Неужели маленькая ведьма решила завести себе друзей? — вдруг произнёс Франкенштейн, усмехаясь. — Вы правда думаете, что подобными заявлениями у вас получится задеть меня? — ведьма упёрлась взглядом в торс собеседника. На его белой рубашке не доставало одной пуговицы, да и сам Франкенштейн выглядел малость потрёпанным, хотя виду не подавал. — Что ты! И в мыслях не было, — иронично сказал он, — Я лишь хотел дать твоей совести последний шанс. Ты думаешь, что сделаешь им услугу, рассказав о благородных, оборотнях, об одарённых в конце-концов. Их самосознанию наверняка пойдёт на пользу знание о том, что они слабейшие существа на это земле, ниже разве что животные. А может, на самом деле тебе просто невыносимо хранить тайны? Ведь это требует определённых душевных сил. — Вот только в малодушии меня обвинять не надо, — Иргит притворилась, что его слова её вовсе не смутили, — И о дружбе… к этому влечет твоего Мастера. А подростки даже не могут сделать полноценный выбор — дружить с ним или нет — ибо они даже не знают, с кем на самом деле связываются. — И что теперь? — этот разговор уже значительно утомлял учёного. — То есть? — опешила Иргит. — Ну и что, что не знают? Ну и что, что дети «не могут сделать полноценный выбор»? — Да ничего, — ведьма пожала плечами, — Просто в следующий раз, когда ваши действия навлекут на них очередные неприятности, они обязательно обо всём узнают, — даже если Иргит придётся использовать пути обхода ментальных воздействий. Это уже дело принципа. «И вовсе не из-за того, что я не умею хранить тайны!» — с долей обиды подумала Иргит. — Следующего раза не будет. — Приму Ваши слова как знак согласия с моими намерениями, — ведьма выпрямилась, положила руку на грудь и театрально склонила голову. Франкенштейн не отреагировал на её позёрство. Этот разговор затеивался не как взаимный обмен колкостями. Он уже закончил ознакомительный рассказ, так что следовало бы переходить к следующему шагу. Улыбнувшись одними губами, мужчина увлёк ведьму в гостиную, где по его словам Иргит ожидала «встреча с новым другом». Новый друг оказался старым знакомым. Следовало бы догадаться, что перемирие может не закончиться лишь словами и вежливыми обещаниями. Перед ведьмой стоял один из тех неудачливых похитителей со странной аурой. Травмированной и уродливой. Теперь она поняла природу множества отметин на их тонких телах — этот термин Иргит невероятно симпатизировал. Само слово «тонкий» в какой-то степени подразумевало хрупкость, что добавляло оттеночный смысл. В Критике, что она читала буквально сегодня ночью, был одно сведение, подтверждение которого она сейчас наблюдала перед собой: есть один способ повредить тонкое тело, не прибегая к особым навыкам, только он был довольно дорог, ибо обходился ценою в жизнь. Кажется, аура сероволосого была поломана подобным способом. Изображение на одном из ксилографных оттисков книги, во всяком случае, было очень и очень похожим. Однако на изображении аура иллюстрировалась всё-таки менее покалеченной. Это маленькое несоответствие объяснялось довольно просто: существовал определённый рубеж, пересечение которого влекло за собой повышенную повреждаемость тонких тел. После сильного травмирования в последующем следы могло оставлять даже убиение очевидного. В результате этого серийным убийцам в мире одарённых жилось не очень-то привольно. — Кажется, ты говорил о перемирии. Не о грядущем соседстве, — Ирит, приоткрыв рот, повернула голову в сторону Франкенштейна, но глаза от М-21 не отрывала. Ведьма почувствовала острую необходимость отвести директора в другую комнату на пару слов. Белокурый мужчина это желание удовлетворил, проводив ведьму в свой кабинет, в котором та оказалась впервые. Ничего общего с директорским это помещение не имело. Было явным, что помещение это было обставлено довольно давно — тяжёлые деревянный письменный стол и стулья, тумбы и многочисленные шкафы, за дверцами которых виднелись однообразные корешки книг, казались чуть ли не приросшими к полу. Естественным образом состаренное дерево и освещение тёплых жёлтых ламп в интерьере личного кабинета шло в явный диссонанс со светлой обстановкой, даже некой белизной директорского. И в том, и в другом самому Франкенштейну было в нужной мере комфортно работать — бесспорный факт. Это определённым образом наводило ведьму на некоторые мысли о личности жутковатого экспериментатора. Любопытство никоим образом не приглушило боевой настрой Иргит, и та приступила сразу к делу, лишь Франкенштейн, мягкой поступью обогнув ведьму справа, подошёл к зашторенному окну напротив двери. — Ты не можешь просто взять, и оставить его здесь! — негодующе произнесла ведьма. — Оказывается, могу, — доброжелательно проговорил он, встав к ней полубоком, — тебя же я оставил. От этого сравнения ведьма на мгновенье потеряла дар речи. Открыв рот, и тут же его закрыв, она возмущённо глянула на Франкенштейна. Они встретились глазами. Она едва не отвернулась, но, наклонив голову вперёд, не без труда выдержала его синий, тяжелый, словно вся вместе взятая морская вода, взгляд. — Да как такое вообще можно сравнивать, — наконец сформулировала Иргит, — в конце-концов у него есть выбор. У меня его не было, — она пыталась звучать менее жалко, получалось плохо. — Именно, — доброжелательность так и не сходила с его лица. Он повернул голову и посмотрел прямо перед собой. Будучи знакомой с натурой директора, Иргит вычленяла в этой маске вкрапления отстранённости и глубинного безразличия. Директор почему-то не позволял этой маске исчезнуть даже при их личном разговоре. В глубине души это даже обижало, — И вы оба, в конечном итоге, находитесь здесь. И этот результат считается последствием ваших собственных действий. Помимо этого, общим является и чьё-либо желание оставить вас здесь, понимаешь? Иргит призадумалась. «Чьё-либо». Ведьма фыркнула. Сказать «моё» было бы прозрачней и проще, а значит желанием одного Франкенштейна дело не закончилось, во всяком случае в вопросе, связанным с модифицированным. Почему он просто не сказал, что такова воля его Мастера? Может потому, что это косвенно давало бы ведьме полноценное разрешение со стороны Франкенштейна предъявить за М-21 самому Мастеру. А это вообще допустимо при их особенных отношениях? А тогда зачем он навёл её на подобные мысли? Только ли для того, чтобы Иргит от отстала Франкенштейна? Однако М-21 такая лафа точно не светит. Слишком уж он очернён в её глазах. Быть беде. С улицы послышалось пение незнакомой птицы. Занавески вдруг заколыхались, играя восточным ветром и солнечными бликами. Двое невольно залюбовались этим явлением. Иргит смутила их схожая с директором реакция, и она отвернулась, нарушив эту маленькую идиллию. Франкенштейн подошёл к двери и открыл её, жестом показывая Иргит её дальнейшее желательное направление. Значит, аудиенция кончилась. Не удовлетворив ни единой потребности этим разговором, ведьма вернулась в гостиную не в самом лучшем расположении духа, хотя могло быть и гораздо хуже. При виде сероволосого её боевая спесь вернулась, пусть и в меньшей степени. М-21 расслабленно сидел на диване, ещё толком не определив, куда стоит себя деть в первую очередь. Судьба помогла ему в этом нелёгком решении, кинув того на передовую их бессмысленного и беспощадного конфликта с маленькой ведьмой. Он повернул голову в сторону одного из коридоров, где едва слышалось тяжёлое сопение. Иргит давила новобранца взглядом. — Почему ты меня так ненавидишь? Я даже не успел сделать тебе ничего плохого. Ну, почти. Ведьма не отвечала. Ей и нечего было сказать ему. Он сам прекрасно знает все свои поступки и проступки, и негодующее всплёскивание руками перед Франкенштейном едва ли изменило ситуацию. Она здесь не решает. Они вздумали дать ему второй шанс, пусть так, но она не обязана наступать себе на горло и давить из себя дружелюбие. Каждый мерзкий шрамик на его ауре равнялся чьей-то боли, а ей приказано видеть это нахальное лицо каждый день. Ведьма допускала, что этот дурной эксперимент мог и не увидеть разницу между очевидным и одарённым — в первом случае ведьма относилась бы более спокойнее, ибо обычным людям свойственно скашивать даже собственный род. Одарённые хоть и вплетались в общий людской строй, но оказывать какое-то влияние стремились минимальное. — Скольких ты убил? — вырвалось из её уст. Она нахмурилась и качнула головой, прогоняя ядовитые мысли. — Не считал, — усмехнулся М-21, понимая, что нормального разговора уже не состоится. Ему оставалось надеяться, что мелкая не вознамерится устроить ему дедовщину. Несмотря на свой раскрывшийся прескверный характер, девочка являлась полноценной частью этого дома, и частью весьма оберегаемой и защищаемой. Если она начнёт устраивать ему пакости, а тот по неосторожности поведётся на провокацию, то управитель этого дома в лице Франкенштейна с большей долей вероятности примет сторону Иргит — так думалось М-21. Тот мог лишь с высоты своего опыта показать пример адекватного поведения взрослого человека этой девчонке. Мужчина глубоко вздохнул и потёр глаза. Мысли меркли под натиском пустоты и усталости. Он не был уверен, что полностью отдаёт себе отчёт в произошедшем. Да даже в происходящем сейчас. Может позже он испытал бы что-то наподобие благодарности за то, что эта сцена отдаляет осознание произошедшего, сейчас же в его голове главенствовала тупая сосредоточенность и раздражение. Отстаивать свою точку зрения, не прибегая к грубости, ему удавалось плохо, но он постарается. Хотя бы в этот раз. Оперевшись предплечьями о колени, он посмотрел Иргит в глаза. — Послушай, Союзу незачем лезть в жизнь обычных людей, и если они и вмешиваются, то эти люди далеко не белые и пушистые, — примирительно начал модификант. — Я не собираюсь в этом копаться, — полыхнула ведьма, давая понять, что с её стороны положительного развития эта тема не получит. Комнату наполнило гнетущее напряжение. — Нам пора идти, — из-за её спины плавно возник благородный, чуть не напугав ведьму. На какое-то время Иргит даже забыла о его существовании. Он сделал несколько шагов в сторону двери и замер в ожидании. Вслед за Ноблесс с дивана поднялся и притихший М-21. — Идти? Куда идти? — непонимающе огляделась ведьма в поисках единственного существа, более-менее устраивающего её в роли собеседника. — Ох, кажется я не упомянул об этом, — в комнату вошёл Франкенштейн, оправляя свой чёрный пиджак, — Из-за недавних событий я нашёл целесообразным поместить детей в больницу. Никаких несовместимых с жизнью травм, можешь не беспокоиться. Мужчина подошёл к ней и с деловым видом поправил несколько выбившихся из пучка рыжеватых прядей её волос. Ведьма скосила на него глаза и даже не шелохнулась. — Вот теперь можем идти, — очаровательно улыбнулся директор, довольный результатом своей работы. Иргит прикрыла глаза и невольно сжала зубы, борясь с нарастающей нервозностью.