breathspace

Четыре дня прошли словно в мареве. Чан плохо спал, много работал, забывал поесть, за что получал нагоняи от Феликса. Чонина не видел, но чувствовал — ежесекундно, будто тот стоял за спиной, притихший-неловкий-смешной. Находиться дома было невозможно, казалось, Чан в любой момент может задохнуться. Увозить Чонина куда-то было поздно, поэтому Чан выпросил разрешения снять комнату в отеле недалеко от студии — никто спорить не стал. Взгляды Чанбина с Джисоном стали откровенно жалостливыми, и Чан всё сильнее не хотел встречаться с ребятами — было стыдно, было так удушающе стыдно… Все знали, как он хочет, насколько это сильное и острое желание. Этого нельзя было спрятать и скрыть, словно огромный билборд, на котором ярко-красными буквами было написано «Бан Чан очень хочет трахнуть Ян Чонина». Бан Чан правда очень хотел. Врача всё-таки вызвали, как передал потом Джисон. Прописали какие-то таблетки, диету, секс — если всё затянется. Чан слушал, но толком не понимал сказанного, только чувствовал, как пульсировала в висках кровь. Четыре дня — Чан написал две хуевые песни, поругался с Минхо — совсем без повода, просто правда был злой и заёбанный (ха-ха) и подрочил столько раз, что стыдно было вспоминать. Хорошо всё-таки, что он съехал, и можно было наконец не сдерживаться, можно было представлять, фантазировать, воображать… всякое. Чонин позвонил ему как-то поздно вечером. Выдохнул дрожащее «привет», задышал в трубку тяжело, а потом простонал тихое отчаянное «хён». Заскулил-захныкал. Чан правда думал, что сейчас просто выскочит на улицу и побежит. Потому что он Чонину сейчас нужен, может быть, жизненно необходим. Нет, не решился. Прижал телефон к уху, прикрыл глаза. Собственное «привет, Чонин-а» показалось каким-то загнанным. Жарко, в комнате стало так жарко, что заболела голова. Чонину и не надо было быть рядом, чтобы у Чана плавились мозги. Чонин так больше ничего и не сказал, только и слышались его вздохи и усталые тихие стоны. Чан стащил штаны с трусами до середины бедра и дрочил, закусив губу. Кончил, не проронив ни звука. В субботу позвонил Феликс. — Ему не становится легче, — без приветствия начал Феликс. — Совсем. Чан молчал в трубку. Ему заранее не нравился этот разговор. — Ты бы мог, — торопливо выпалил Феликс. Ты бы мог что, раздражённо подумал Чан. Ничего он не может. — Он бы перестал мучиться. Тебе бы тоже стало легче, — голос Феликса смягчился. Чан представил его обеспокоенное нежное лицо. А что было бы потом? После того как это закончится? Чан не задал этих вопросов вслух — хотя стоило бы. Думать о будущем было страшно. После всего, что случилось. И что ещё хуже — после всего, чего не произошло. — Если бы Чонин попросил, — начал Феликс. Его голос слабо дрожал. — Если бы Чонин попросил, ты бы согласился? Если бы Чонин попросил, Чан бы сделал всё, что угодно. Чан хмыкнул в трубку. Помолчал. Потом всё же заговорил: — Я бы сделал. Если бы ему это помогло, я бы сделал. Даже если потом будет хуже. В квартире дышать было нечем. Ещё с порога Чана захлестнуло тяжёлым неприятным запахом течной омеги. Затошнило, захотелось развернуться и уйти прочь. Остановил только взгляд Феликса, застывшего у порога. — Набери, если что-то случится, — попросил он и осторожно тронул Чана за локоть. — Я волнуюсь. Все волнуются. Чан кивнул. Как смотреть потом в глаза ребятам, он не знал. Хорошо, что все они разошлись до его прихода. Даже Феликса было много, но без него Чан бы сломался, как ломаются старые часы. — Увидимся, — мотнул головой Чан. Оттолкнулся от дверного косяка и на ватных ногах пошёл на запах. Он взмок, стоило только зайти в комнату, не помогал даже кондиционер. Открывать окна было опасно, порой у людей отшибало мозги достаточно, чтобы сделать какую-то дикую херню. Чонин свернулся посреди кровати, одеяло скомкано в ногах. Совсем голый, с влажной порозовевшей кожей. Он выглядел как человек, страдающий от лихорадки. Сердце сжалось от жалости — Чан сделал шаг вперёд, а за ним ещё и ещё один. Он опустился на колени у кровати, тронул Чонина за горячее мокрое плечо. — Хён, — веки Чонина дрогнули, приоткрылись. Его взгляд был совсем поплывший, неосмысленный. — Ты пришёл, — сухими губами прошелестел он, и Чану честно захотелось расплакаться от того, как больно было на него смотреть. — Я помогу, обязательно тебе помогу, — зашептал Чан. Тронул чонинову щеку, алую, пылающую, блестящий от пота лоб. — Хорошо? Чонин выдохнул едва различимое «пожалуйста», и Чан правда поверил, что живым из этой комнаты уже не выйдет. Он забрался на кровать к Чонину, осторожно толкнул его в плечо, чтобы он перевернулся на спину. Чонин послушно перекатился, а потом развёл ноги в стороны, будто только его и ждал. В горле пересохло, Чан тронул его коленку, провёл ладонью вниз по икре. Чонин задрожал под его пальцами и попытался раскинуть ноги сильнее — простора для фантазии уже просто не было. Какой он был откровенный и искренний, на всё готовый. В тот момент он ведь тоже хотел Чана, даже если всего лишь альфу в нём. От этой мысли всё поплыло перед глазами, Чан прижался губами к дрожащему от напряжения бедру и целовал и кусал его, пока Чонин не заскулил в прижатую ко рту ладонь. Чан торопливо разделся, только носки снимать не стал, навис над распластавшимся под ним Чонином. Какой он был красивый, самый красивый мальчик, правда, Чан каждый раз поражался, что можно быть — вот таким. Чонин тяжело дышал и ёрзал на месте, простыня под ним была мокрая от пота, смазки и спермы, хотя Чан точно знал, что её меняли сегодня с утра. Из Чонина текло — прозрачной смазкой были запачканы его анус и ягодицы. Чан осторожно тронул пальцем кожу над входом — Чонин замотал головой и заскулил, попытался податься ближе, будто хотел насадиться на пальцы. Чан выдохнул сквозь зубы, сжал член Чонина в руке — твёрдый и пунцовый, его страшно хотелось взять в рот. Чонина била сильная дрожь, он вцепился рукой в скомканную простынь и, кажется, готов был расплакаться. — Тише, — забормотал Чан. — Я сейчас. Сейчас будет лучше. Возбуждение кружило голову, Чан растёр в ладони смазку, сочившуюся из Чонина, взял в руку свой член, налившийся от крови, тяжёлый. Ткнулся головкой в пульсирующий порозовевший вход — растянутый, влажный, Чонин трахал себя, Чонин ведь точно себя трахал… Член вошёл на треть длины так легко, что Чан честно испугался, вытащил его, сунул в Чонина два пальца и тяжело задрожал, когда понял, что в Чонина сейчас можно было бы засунуть небольшой кулак. Снова прижался членом ко входу, толкнулся — член скользнул внутрь до самых яиц. Горячие гладкие стенки обхватили член, сжались, Чонин застонал, забился под Чаном, подхватил себя под ягодицы, приподнимаясь, раскрываясь, подставляясь… Член ходил в нём легко и свободно, громко и неприлично хлюпала смазка при каждом движении. Чонин мотал головой из стороны в сторону по и без того сбившейся простыни. Лицо у него было такое… будто он едва понимал, хорошо ему всё-таки или плохо. А ведь это его первый раз, успел подумать Чан и зло обессиленно застонал. Как это… вообще. Вцепился пальцами в дрожащие скользкие бока, задвигался быстрее — Чонин под ним не стонал, а издавал тихие, почти мяукающие звуки. Захотелось его поцеловать, но Чан не решился, будто это слишком личное и интимное, а то что у них сейчас — это так, пустое. Разрешил себе наклониться и прижаться губами к порозовевшей блестящей груди, между чётко проступивших под кожей ключиц. С ума сойти, а. Голова была тяжёлая. В какой-то момент показалось, что Чан вот-вот умрёт, так всё было на грани, запредельно, много-много. Чан, может, и был бы не против — вот так. Чонин всё не знал, куда деть руки, то цеплялся за простынь, то мял подушку, то скрёб дрожащими пальцами чаново запястье. Взгляд его совсем перестал фокусироваться, казалось, что Чонин и не здесь вовсе. В какой-то момент он просто напрягся всем телом и кончил, тихо и быстро, залив спермой свой живот. Будто по голове ударили — Чан задышал, тяжело, хрипло, задвигался быстрее, член ходил легко и стенки мягко обволакивали его при каждом движении. Чонин совсем затих — между бровей залегла складка, под ресницами мелькнул белок закатившихся глаз, открытый рот всё пытался втянуть воздух. Смотреть на него было невозможно. Чан зажмурился, провалился в блаженную темноту, только и слышалось, как хлюпала в Чонине смазка и шлёпала кожа о кожу при каждом толчке. Чонин совсем обмяк, раскрылся навстречу и крупно вздрагивал всем телом, когда член Чана скользил внутрь. Чан кончил в него — захлебнулся воздухом, напрягся весь, показалось, что какая-нибудь мышца в его теле вот-вот да точно лопнет. Чонин тихо замычал, замотал головой, когда Чан вытащил член, и из его входа вытекла белёсая струйка спермы. Не конец, подумал Чан, это далеко не конец. От этой мысли странно заболел живот — как от нервов перед экзаменом. Чонин под ним с усталым вздохом вытянул ноги — его бёдра слабо дрожали от скопившегося напряжения. Чан погладил его по колену, тронул мягкую кожу на внутренней стороне бёдер — не удержался, прижался ртом, прикусил. Чонин кажется, прошептал его имя, Чан не был уверен, он ничего толком в тот момент не понимал. Собственный член не опал толком и быстро затвердел снова — и Чан, не задумавшись даже, толкнулся в Чонина снова. Про узел он знал только из интернета — и порно, и только смутно представлял, каково это вообще. Член набух, напрягся от прилившей крови. Чан и не понял сразу, что это именно узел — всего было так много, что он просто терялся в ощущениях. Только всхлип Чонина — абсолютно разбитый, сдавшийся на секунду привёл его в чувство. — Блядь, — выдохнул Чан. — Чонин, прости, пожалуйста, прости меня Чонин-а… Он навалился на Чонина сверху, обнял его за плечи — кожа была горячая-горячая, будто он только вышел из сауны. Узел набухал чуть ниже головки, распирал изнутри и без того растянутые стенки. Стало страшно — вдруг Чонину будет больно? Чан же уже не вытащит… Больно Чонину не было — всё, что угодно, но только не больно. Он обхватил Чана за шею, попытался неловко податься навстречу, насадиться глубже на член. Кажется, узел давил ему прямо на простату — Чонин дёргался и хныкал, всё пытался поёрзать на месте, то раскидывал ноги, то сжимал ими бёдра Чана. Чан не сразу понял, что Чонин всё это время тихо бормотал его имя куда-то Чану в шею. Захлестнуло, затопило на несколько долгих секунд тяжёлым мрачным чувством — Чан и не знал, что влюблённость можно чувствовать так. Он коротко поцеловал Чонина в покрасневшее нежное ухо, ткнулся губами в мокрый висок. Показалось, что с языка вот-вот сорвётся глупое и ненужное «Я люблю тебя», и Чан раздражённо сцепил зубы. Двинул бёдрами ещё и ещё, обнял Чонина крепче, пока они не превратились в потный жаркий клубок из человеческих тел. Узел, кажется, прекратил расти. От давления стенок на него, темнело перед глазами. Чонина наконец перестала бить дрожь, и он просто изо всех сил цеплялся за Чана. Снова кончил — абсолютно беззвучно, только сжал в пальцах волосы у Чана на затылке. Сколько им теперь так? Пару часов? Чан устало выдохнул, отбросил с глаз влажную чёлку. — В порядке? — спросил он, заглядывая Чонину в лицо. Осторожно погладил Чонина по макушке — его растрёпанные волосы под пальцами были совсем мягкими. Чонин ничего не ответил — только слабо улыбнулся. Остро кольнуло сердце — что будет, когда всё закончится и им придётся выйти за пределы этой комнаты? Наверное, Чан уже точно никогда не признается. Куда там — непонятно, как потом Чонину в глаза смотреть… Чонин будто уловил его настроение — поймал его ладонь и неторопливо переплёл их пальцы между собой. — Ещё, хён, — тихо, но твёрдо заговорил Чонин. — Мне нужно ещё. Чан тяжело сглотнул и медленно кивнул.