политика тела

Когда, возвращаясь домой, я вдруг поднял глаза на обычное ночное небо, Оно почему-то показалось мне не таким, как вчера.

      Подстёгиваемый тишиной, Чонгук принуждает работать свою несоображающую голову. Он обнаруживает себя в комнате, где один только светильник включен, и не понимает, чудился ли ему древесно-мускусный запах, или же Чимин действительно был к нему так близко. Прогнав эту мысль, как надоедливую муху, Чонгук зачёсывает назад волосы, шмыгая носом. Сильный срыв, загнавший его в клетку, в которой ничего, кроме чувства ненависти к себе, нет, не позволил понять, когда конкретно Чимин ушёл. Помнится только, что он нашёптывал какие-то слова, помнится, как осторожно прикасался. Так к Чонгуку никто, кроме матери, не прикасался. По позвоночнику пробегаются мурашки. Он трёт переносицу и чувствует, как стремительно рдеет от одной только мысли о том, что Чимин наблюдал за его падением, и вместо того, чтобы рассмеяться, приласкал.       Приходится встать на ноги. Чонгук озирается по сторонам и убеждается, что один в этой комнате. Глаза разбегаются. Чимин уже приглашал его в эту комнату, но в тот день Чон был слишком усталым, чтобы разглядывать интерьер. Почти у всех комнат в клубе одинаковая планировка, поэтому он не удивляется, когда видит слева дверь, ведущую в ванную. Обставлено здесь всё очень добротно: мебель из темного дерева, массивные кресла, кожаный диван и приличного размера кровать, застеленная стёганным покрывалом, вызывают восхищение и удивленный вздох. Ковер с длинным ворсом цвета оливы удачно гармонирует с паркетом и создает ощущение свежести. Комната из массива дерева — совсем не то, что представлял Чонгук. В его голове интерьер места, так или иначе связанного с Чимином, выполнен в стиле хай-тэк, где минимализм заметен в каждом угле.       Дверь открывается быстрее, чем он успевает зайти в ванную комнату, дабы умыться. Чонгук незамедлительно оборачивается, распахнутыми глазами глядя в сторону входа. Впервые за долгое время он по-настоящему смущается, потому что не знает, как смотреть в глаза тому, кто видел его слабость в её самом чистом и искреннем проявлении.       Чимин сразу находит его. Чонгук стоит в центре комнаты, как испуганный оленёнок, держа сложенные руки у груди. Защищается.       — Как ты себя чувствуешь? — он держится за ручку открытой двери, стоит на пороге, и, видимо, надолго здесь не задержится. Чонгук невольно опускает взгляд вниз, смотрит на крепкую руку и вспоминает, как совсем недавно она ударяла по щеке. Он сглатывает и снова фокусируется на мужской фигуре.       — Эм, — Чонгук пытается выглядеть как можно непринуждённее. — Отлично чувствую.       — Рад слышать, — говорит мужчина, но Чонгуку не кажется, что он по-настоящему рад, потому что уголки его губ не приподнимаются даже не секунду. — Посидишь здесь немного? Я закончу с делами и мы поговорим, — он говорит так, словно уверен в том, что всё пойдет по его планам.       — Мне нужно домой, — ему не нужно. И говорит он это не из-за вредности или личной неприязни, а потому что трусит. Боится оставаться с ним один на один. — Слушай, а… у тебя случайно нет лишней маски или чего-нибудь ещё? Ну, чтобы я мог выйти. Ты понимаешь.       — Понимаю, — кивает Чимин и заходит вовнутрь, прикрывая дверь. — Ты становишься очень приятным мальчиком, когда не грубишь, — подмечает мужчина совершенно обыденным тоном, роясь в своей сумке. Чонгук раскрывает глаза, хотя, казалось бы, куда ещё шире.       Он таращится на чужой разворот плеч и мысленно заставляет себя молчать, потому что и так слишком много дел за сегодня наделал. Сказануть что-нибудь колкое очень хочется, потому что негоже переходить границы дозволенного. Или Чонгук опять преувеличивает? Ему, вроде как, комплимент сделали. Просто в его жизни подобные слова использовались всегда в немного другом контексте. Блять, он слишком грязный. В мыслях всплывают сцены не самого приличного содержания, и Чонгук задумывается на секунду, полностью утопая в них, поэтому не замечает, когда ему протягивают кепку.       — Эй, — говорит Чимин чуть громче, размахивая кепкой перед замершим лицом. Чонгук тут же ойкает и отмирает, принимая головной убор, который поможет скрыть его лицо от шныряющих по коридорам акул. — Задумался о чем-то? — коротко ухмыляется он, и тогда Чонгук сглатывает, полагая, что его раскусили.       — Да, нужно будет зайти в магазин по дороге, — ложь настолько естественно соскальзывает с уст, что Чонгук её даже не замечает. Чимин на его слова только изгибает бровь и хмурится.       — И какая из покупок заставила тебя так сильно покраснеть? — в ответ на этот вопрос Чонгук сжимает чёрную кепку до побеления костяшек.       — Какое тебе до этого дело?       — Ты прав, мне без разницы, с помощью чего ты получаешь удовольствие, просто показалось, что ты был не до конца честен со мной.       Лгун. Снова он — грязный лгун. Да, черт побери, он не до конца честен даже с матерью и Тэхёном, что уж говорить о… каком-то левом человеке. Чонгук и сам не заметил, как ложь пошла по накатанной; сначала он врал о Теме, да заврался настолько, что ложь прицепилась к нему, как сифилис, и теперь от неё не избавиться. Ложь, вылезающая из его рта, стала нормой.       — Хотя, о чём это я… — спустя несколько секунд молчания продолжает Чимин, сделав два шага в сторону недовольного Чона. — Мы же оба знаем, что ты тот ещё врунишка, да, Чонгук-и? — мужчине приходится немного задрать голову, чтобы прошептать эти слова ему в губы. Воспользовавшись чужой растерянностью, Чимин поднимает руку и легонько проводит тыльной стороной ладони по покрасневшей щеке.       — Да иди ты нахуй, — вскипает Чонгук, грубо отмахиваясь от чужой руки. Он отходит назад и громко вопрошает: — Ты, кажется, должен был закончить с делами? Вот иди и заканчивай их.       — Ты прав: дела не ждут, — произносит он елейным голосом и разворачивается.       Чонгук провожает мужчину взглядом до самой двери, до момента, пока он за ней не скроется. Замок защёлкивается с характерным звуком и Чон наконец-то позволяет себе выдохнуть. Контакт с Чимином — американские горки, от которых устаешь не только морально, но и физически. Чонгук устаёт от его взгляда, от его голоса, от его жестов, от его реплик. Чимин сам по себе чересчур тяжёлый человек. Его давящая аура и нечитаемые действия подобны пыткам, а сам он не кто иной, как инквизитор. Заставляет думать и копаться голыми руками в собственной голове в поиске недостатков. Чонгук до сих пор не понимает, какую цель Чимин преследует. Он хочет помочь? Или хочет уничтожить? Чего он хочет?        Нахлобучив кепку на голову, Чонгук натягивает её как можно ниже, чтобы скрыть лицо. Ему до безумия сильно хочется курить, а ещё съесть чего-нибудь сладкого. Он собирается с силами и открывает дверь. Куртка в гардеробной, а в куртке сигареты, поэтому Чонгуку в любом случае придется обращаться к даме, стоящей там, чтобы получить верхнюю одежду обратно.       По дороге до ресепшена ему не встречается ни одна живая душа. Видимо, сейчас в зале происходит что-то настолько интересное, что люди остаются там и никуда не выходят. Чонгук протягивает номерок высокой блондинке приятной наружности, и подмечает, что та на него не посмотрела даже мельком. У неё в руке телефон с непрочитанными сообщениями и множество бумажек, лежащих на столе. Ей нет никакого дела до нервничающего парня. Истина состоит в том, что люди забывают о вас через несколько минут, будучи полностью погружёнными в свои собственные проблемы. И не нужно так сильно переживать о людском мнении, решает Чонгук и принимает протянутую ему куртку. Переживать то действительно не стоит, но Чон всё равно никогда не решится выйти на сцену этого клуба.       Нащупав в кармане пачку, он чувствует облегчение и уже представляет, как глубоко затянется любимыми «Raison Sun Presso». Но, прежде чем выйти из клуба, Чонгук мельком просматривает сет-лист, так, ради интереса, и его взгляд цепляется за написанное «Пак Чимин&Ким Миён» под пятым номером. Сомнения охватывают его быстрее, чем можно того ожидать. Чонгук стоит столбом у дурацкого списка, в котором меркнут все слова, кроме тех, что чонгуков мозг выделил. Чон пялится на них долго-долго, словно надеется, что они пропадут и он уйдёт отсюда с легким сердцем. Судя по тому, что написано рядом с фамилиями выступающих, и тому, что показывают часы, сессия уже идёт. О… блять.       Чонгук же может взглянуть на неё одним глазком? Просто ради интереса. Несколько минуточек постоит и уйдёт. Наденет маску, натянет кепку ещё ниже, встанет где-нибудь в углу, и никто его не увидит. О том, что его может увидеть сам Чимин, он не беспокоится, ведь это априори не возможно; во время сессии Верхний полностью концентрируется на сабмиссиве, и у него нет времени оглядываться по сторонам. Ещё одна противная мысль не даёт покоя: мужчина сам говорил, что видел, как Чонгук проводит сессии. В таком случае, почему бы Чонгуку тоже на него не глянуть? Интересно же, чего скрывать. Хочется посмотреть на этого хвалёного Доминанта, аж руки чешутся.       Чонгук мнётся на месте и криво улыбается девушке, стоящей на стойке, хотя та на него даже не смотрит — копается в своем телефоне и хмурится время от времени.       В зале царит приятная тишина, иногда разбавляемая тихим шушуканьем откуда-то со стороны. Тёплый цвет ламп сфокусирован только на сцене — в остальных местах преобладает мрак. Чонгук осторожно проходит внутрь, двигается вдоль стены, пока не садится на самый дальний диванчик, не сдерживая удивленного вздоха. Ему открывается весьма интересная картина: темноволосая девушка в простом хлопковом белье нюдового цвета — саба — сидит на сцене, поджав под себя ноги, и держит руки сзади. А если быть точнее, то их ей держит Чимин, сидящий по-турецки позади неё. Отсюда видно, что рядом с ним лежат все нужные приспособления: ножницы, небольшая аптечка, аккуратно сложенный плед и светлые верёвки. Он бандажист? Чонгук устраивается поудобнее и понимает, что уйдёт из клуба не скоро.       Какие конкретно веревки использует мужчина, Чон разглядеть не может, но предполагает, что они джутовые. Чонгук испытывает какие-то… смешанные эмоции, наблюдая за тем, как ловко Чимин накладывает теусиро шибари, словно делал это тысячу раз. Обвязка, сама по себе, не трудная, но быстрые и отточенные движения Мастера и то, как уверенно он вяжет узлы, лежащие ровно и без перехлёстов, вызывают искреннее восхищение.       Руки нижней заведены назад и крепко прижаты друг к другу от запястий до середины предплечья. Чонгук задыхается оттого, насколько красиво это выглядит: верёвка огибает правую руку и ведется в обратную сторону, вплотную к предыдущему витку, сделанному на левой руке. Чимин уже почти закончил обвязку, поэтому все находящиеся в зале люди могли лицезреть ромбы, находящиеся в зоне меж рук, что создаются хитросплетением верёвок и узлов. Всё происходящее сродни ритуалу, где Мастер — Бог, в чьих руках сосредоточена жизнь. Чимин затягивает узел посильнее и опускает верёвку к запястьям, желая закрепить работу последним штрихом. Обматывается и закрепляется сначала одно запястье, потом другое, операция повторяется несколько раз, затем веревка крепится узлом к правой руке.       — Напомни мне наше стоп-слово, — говорит Чимин, с упоением проводя пальцами по законченной обвязке. Но это только на первый взгляд может показаться, что мужчина любуется, ведь на самом деле он скрупулёзно осматривает свою работу на наличие покраснений, оценивает симметричность узоров и филигранность узлов.       Чонгук осматривает получившуюся работу тоже. Красота линий, и их совершенство вызывают чувство визуального оргазма. Чимин своими руками, как художник кистью, подчеркнул всё самое прекрасное в девушке — длинную шею, беззащитность груди и хрупкость запястий.       — Красный, Мастер, — выдыхает она.       — Умница, — в ровном голосе его слышны нотки нежности. Чимин прижимается грудью к её рукам, утыкается носом в шею, вдыхая запах человеческого тела. — Хорошо себя чувствуешь?       — Д-да, — ответ для Чонгука еле слышен.       Когда Чимин несильно оттягивает сабу за волосы назад, Чонгук чувствует, как мурашки бегут по его телу. Теперь он частично может видеть её расслабленное лицо, спокойное и безмятежное, прикрытые в удовольствии веки и чуть приоткрытые губы. Кажется, что она находится не здесь. Доверяет своему Мастеру настолько, что позволяет сознанию уплыть в далёкие дали, полностью сбрасывая с себя груз ответственности. Наверное, думает Чонгук, её сейчас ничего не беспокоит, кроме мягкого давления веревок и умелых рук. Смотря на нижнюю, Чонгук признаётся сам себе: всё бы отдал, лишь бы хоть на секундочку почувствовать неземное спокойствие, избавиться от проблем и дум, преследующих его последние несколько месяцев.       Он не видит лицо Чимина, но может поспорить, что в тёмных глазах плещется нежность. Мужчина относится к своей подопечной со всем вниманием и заботой, на которые только способен, потому что она, на данный момент, абсолютно беспомощна. Всё, что она может — чувствовать. Чимин мастерски расслабляет сабу тактильным контактом: ласкает её, как кошку, позволяет сконцентрироваться на ощущении своих тёплых рук, массирует плечи, которые, наверняка, уже чуть подустали.       Чонгук чувствует себя… неестественно. Сейчас он видит совершенно другого человека, чья речь не пестрит едкими и смущающими репликами, а преисполнена нежностью и вниманием. Чонгук неосознанно приоткрывает рот, ощущая расползающиеся по телу мурашки. Ему, чёрт побери, так сильно нравится та алхимия, что творит Чимин со своей сабой. Их ментальный контакт ощущается физически.       — Я сейчас обвяжу твои бедра, детка, — мужчина тронул её за щёку, чтобы привлечь к себе внимание. — Встань для меня на колени.       Саба приподнимается, пока Чимин отвлекается, чтобы взять ещё одну веревку. Он оглаживает тонкую талию ладонями, прежде чем обвязать её скользящей петлёй. Верёвка опоясывает тело ещё несколько раз и крепится спереди. Чимин, сидящий всё это время за спиной девушки, появляется перед её лицом. Закрепив узел и обезопасив себя таким образом от затягивания петли, Мастер прижимает две верёвки друг к другу и пропускает их между ног сабы. О, кстати, теперь Чонгук может видеть его лицо. И, кстати, Чонгуку от этого лучше не становится. Он неистово краснеет от одного только взгляда на сосредоточенного мужчину.       Чимин, удобно усевшись на пятки, смотрит на свою подопечную с закушенной губой, не двигается дальше, обдумывает что-то, а потом резко тянет верёвки, касающиеся промежности, вверх. Нижняя протяжно стонет, чувствуя приятное давление на клитор и вызывая на лице Чимина ухмылку. Он долго не ждет: придвигается к ней ближе, продолжая натягивать верёвки и продлевать удовольствие, целует девушку куда-то в область солнечного сплетения, пока за её спиной пропускает конец под другой верёвкой, облегающей талию.       Чонгук молится, чтобы Чимин не начал обвязывать её дальше. По сути, обвязка бёдер завершена, но Мастер вполне может её дополнить.       Сполна хватает увиденного, ведь зарождающееся тепло внизу живота не сулит ничего хорошего. Чонгук отчетливо чувствует, как стремительно твердеет член, и неловко ёрзает по дивану, схватившись рукой за пряжку ремня. Боже. Не понятно, что конкретно вызвало это чувство: изнеженная саба с тонким голосом или её Мастер. Мастер, чей непринуждённый взгляд скользит по выточенным изгибам с неприкрытым экстазом; чьи движения точны и сотни раз отработаны; чьи руки не дрожат перед толпой Тематиков, собравшихся сегодня здесь.       В рядах зрителей Чонгук находит даже Юнги с Хосоком. Рука последнего покоится на бедре саба, пока сам нижний расслабленно потягивает какой-то коктейль, откинувшись на спинку дивана.       Когда Чимин решает усложнить матанаву, разводя сложенную вдвое верёвку на два конца, Чонгук понимает, что дело плохо. Пора валить. Он уже видел эти симпатичные ромбы на лобке, которые получаются в конце, и слышал, как громко от этого стонут сабы, поэтому причин оставаться здесь нет. Но зато есть очень веская причина уйти. Твердый член неприятно сдавливается джинсами и нижним бельём, вынуждая Чонгука ускорить шаг на пути к уборной. Благо, они недалеко расположены. Многие посетители клуба не гнушаются заниматься самоудовлетворением прямо в зале, но Чон, вспоминая сегодняшний эксцесс, предпочтёт уединение.       Он распахивает двери туалета, облегчённо вздыхая, когда помещение оказывается пустым. Обычно здесь зависают парочки, любящие попрактиковать секс в общественном месте. Чонгук заходит в кабинку и резким движением защёлкивает замок, поражаясь тому, как мало здесь, чёрт побери, места. Джинсы он снимает с себя рывком, не желая тратить ни одной лишней секунды, пока образы перед глазами так свежи. Фантазия работает хорошо, картинки в возбуждённой голове чёткие и яркие, почти осязаемые. На серых боксерах уже образовалось мокрое пятнышко предэякулята, которое появилось, стоило Чимину по-хозяйски огладить тело своей сабы. Эта сцена перед глазами тоже стоит. Стоит так же чётко, как и член, прижавшийся к животу по стойке смирно.       Чонгук сжимает возбуждённый орган у основания и откидывает голову назад, несильно ударившись затылком об стену. Он нетерпеливо проводит по всей длине несколько раз, размазывая естественную смазку, и задерживается на головке. Большой палец ритмичными движениями поглаживает уздечку, пуская по телу разряд прошибающего удовольствия. Чонгук закусывает губу и вспоминает… не тело девушки, а сильные руки, усеянные ниточками синеватых вен. Возбуждённый мозг подкидывает самые разные картинки: вот Чимин шепчет в ухо что-то до безобразия пошлое, пальцами сдавливая шею, а вот он же заботливо ласкает чонгуково тело после того, как развязал все узлы. По красным следам, оставленным верёвками, проводит языком. Чонгук громко выдыхает сквозь стиснутые зубы и закатывает глаза. Он грубыми движениями большого пальца раздразнивает дырочку уретры, чувствуя, как из неё в очередной раз вытекает грузная капля смазки. С каждой секундой его член становится влажнее, а хлюпающие звуки громче. Чонгук тонет в удовольствии, представляет самые грязные сцены, и ни на секунду не смущается того, что видит в них Чимина. О последствиях он подумает потом, сейчас разрядка — самое главное.       Чонгук поджимает пальцы на ногах и надрачивает покрасневший от возбуждения член всё неистовей, слыша неизменные характерные звуки хлюпающей смазки, когда дверь в туалет распахивается. Рука рефлекторно сжимается на органе и застывает, когда Чонгук дёргается, вытаращив глаза. Чон от страха дышать перестаёт, внимательно вслушиваясь в происходящее за дверью кабинки. Вот блядство. Он же почти кончил! Снаружи слышатся голоса двух незнакомых подвыпивших девушек.       — Тебе понравилось сегодняшнее представление, малышка? Могу поспорить, ты уже мокрая, — после этих слов до чонгуковых ушей долетает протяжный стон. О, теперь-то он краснеет. Чонгук вуйеризмом никогда не страдал, поэтому ощущает только стыд, по сути, вторгнувшись в чужую интимную близость. Ради всего святого, он просто хотел кончить. Теперь стоит как истукан с рукой на члене, боясь издать хоть один лишний звук, и подслушивает.       — Красиво Господин Пак свою девочку обвязал, не так ли? Ты бы хотела, чтобы я сделала с тобой тоже самое? — говорит незнакомка и, сама того не зная, вызывает в теле Чонгука новую волну возбуждения. Да… да, Господин Пак такой молодец, отлично постарался. Из крошечной дырочки уретры в очередной раз показывается капля смазки, и Чон сжимает губы в полоску, чтобы не застонать. Снаружи девушки уже во всю развлекаются, слышится звук расстёгивающейся пряжки ремня и несдержанные реплики, но Чонгук их не разбирает, будучи полностью сконцентрированным на своём удовольствии. Он не может двигать рукой, потому что характерные звуки неприменно сдадут его. Чон крепко-крепко сжимает головку в кулаке, повторяя про себя такое ненавистное и до безумия сексуальное «Господин Пак».       Ярчайший оргазм смывает из головы все мысли, прошибает настолько сильным наслаждением, что Чонгуку приходится закрыть рот ладонью, дабы оставаться тихим. В руку толчками выплёскивается сперма, некоторые её капельки попадают на пол и противоположную стену. Давно он не получал таких сумасшедших ощущений от простой дрочки. Вау.       Отдышавшись, Чонгук оглядывает беспорядок, который устроил, и тянется к туалетной бумаге, скромно стоящей на бочке туалета. Вытирая пальцы от спермы, он всё ещё слышит девчачьи стоны и прикидывает, сколько будет здесь сидеть. После того, как пальцы становятся сухими, он отрывает новый клочок бумаги и скрупулёзно вытирает пол и стену.       В любом случае, этим девицам стоит поторопиться, потому что нахождение один на один с собой для Чонгука ничем хорошим не кончится. Стыд за собственные фантазии накатывает равномерно, и если Чон сейчас не отвлечется на что-то, то затопит с головой. А ещё Чонгук так некстати вспоминает, что на его голове сейчас покоится чиминова кепка. Да блять!

∾

      По радио играет какая-то устаревшая песня из 90-х, которую, наверное, ещё слушала мать Чонгука в молодости. На кухне слышится запах жаренной свинины в соевом соусе. Чонгук в быстром темпе нарезает морковь брусочками и тихонько подпевает песне, повиливая бедрами. Готовить ужин самому уже вошло в привычку. Он делал это с самых ранних лет, с тех пор, как у матери отнялись ноги. Некоторым рецептам научила его мама, некоторые он освоил сам. На кулинарные курсы денег никогда не было, поэтому приходилось рыскать способы приготовления тех или иных блюд на нейвере или ютубе. Чонгук откладывает нож и закидывает кусочек шоколадки в рот, берёт немного кунжутных семечек и посыпает ими свинину, перемешивает. Сегодня его женщина снова проводит вечер у соседки, чему Чонгук, несомненно, рад. Даже несмотря на коляску, она продолжает радоваться жизни. Чон очень сильно любит свою мать, поэтому готов радовать её вкусной едой хоть каждый день.       Он накрывает сковородку крышкой и принимается вынимать из кастрюли подостывшую фунчозу, чтобы смешать её с грибами и овощами. Когда Чонгук моет руки под краном, открывается входная дверь. По голосам он узнает свою мать и ту самую пожилую соседку, заставшую его ещё в маленьком возрасте. Чонгук вытирает руки вафельным полотенцем и спешит выйти из кухни.       — Здравствуйте, Богёль-щи, — здоровается он, поклонившись.       — Ох, Соён-а, всё никак не могу поверить, какого вежливого сына ты вырастила, — восхищается старушка. — Здравствуй, Чонгук.       Они улыбаются друг другу ещё раз и Чон принимает пакет с какой-то едой, из которого торчит зелёный лук. Видимо, Богёль снова снабжает их овощами, которые она вырастила на своей даче. Женщины переговариваются ещё о чем-то в коридоре, пока Чонгук заносит тяжёлый пакет на кухню. Он успевает ещё раз помешать свинину, прежде чем мать появляется на кухне, уже закрыв за соседкой дверь. Её хрупкие плечи прикрывает платок с бахромой, в который она кутается, спасаясь от холода, но из-за высокого градуса на кухне его приходится снять.       — Чем сегодня будешь кормить свою старушку, сынок? — женщина улыбнулась, принимаясь разбирать пакет, и Чонгук на секунду уловил усталость в её голосе.       — Хопчэ, мам, всё как ты любишь, — нежно произносит он. — Что она дала нам на этот раз? — Чонгук с любопытством лезет в пакеты, выглядывая что-нибудь вкусненькое.       — Для тебя нет ничего сладкого, — мягко возражает она, отмахиваясь от загребущих рук. — Нечего зубы портить, грызи овощи.       — Не хочу овощи, — Чонгук складывает руки на груди, в шутку насупившись.       Ужин, как и всегда, проходит отлично. На столе расставлено множество маленьких тарелок с закусками: кимчи, рис, острая капуста и токпокки. Ажурные салфетки покрывают чуть грязноватую от времени поверхность стола. Чонгук разглаживает несуществующие складки и вспоминает, как лет пять назад их связала мама. Она тогда бегала как заведённая за разной тканью и толстыми нитями по магазинам, но теперь, к сожалению, не может. Да и вязать она бросила. После смерти отца всё пошло под откос, и как бы сильно женщина не пыталась это скрыть, былую атмосферу больше не вернуть. Они ведь тогда даже переехать планировали далеко на окраину, туда, где нет грязного городского воздуха.       И в мыслях возводится уютный дом на зависть угрюмым соседям, окна которого выходят на озеро. Сочные плоды растут на деревьях, бросающих кружевные тени на траву, они пускают корни им в ребра, приковывая к этому месту намертво. Стены дома заполнены фотографиями, в которых хранится все, что сердцу дорого; на подоконниках и прикроватных столиках расставлены милые кактусы с нежными цветками — мамино хобби. Старые книги наполняют коллекции засушенных растений — хобби Чонгука. Здесь пахнет печеньем с корицей и машинным маслом, потому что отец всегда любил подолгу ковыряться в машинах. Чон видит их маленький рай в гостиной с белым тюлем, где на полу круглый ковер расстелен, а на диване множество мелких подушек, вышитых бисером — ещё одно мамино хобби. Он медленно тонет в бездонной трясине фантазий, бездумно ковыряя палочками в тарелке. Сияние мыслей коптится до серого цвета. К сожалению, этому никогда не бывать.       — Чонгук-а, — вдруг начинает женщина и убавляет звук радио. — Я недавно думала кое о чём…       — Мм? — вопросительно мычит он, откладывая палочки.       — Я давно откладывала этот разговор, но… Ты у меня уже такой взрослый мальчик, а я всё ещё держу тебя рядом с собой в этой глубинке.       — Нет, мам, я здесь по своей воле, — уверенно говорит Чонгук. Он замечает, как резко погрустнела мать.       — Я не хочу, чтобы ты нянчился со мной до самой смерти, чтобы горбатился на автомойке, — она поворачивает голову в сторону, едва сдерживая слезы. — Когда папа был жив… Мы всегда хотели для тебя самого лучшего будущего, а п-получилось, — всхлипывая, продолжает женщина, — а получилось так, что ты остался привязан ко мне. Здесь нет перспектив, солнышко, понимаешь? Я была так напугана, когда мы потеряли папу, и не хотела отпускать тебя, потому что очень сильно боялась потерять тебя тоже, но теперь я понимаю, что была эгоисткой.       — К чему ты клонишь? — спрашивает Чонгук и прикрывает глаза, не в силах смотреть на материнские слёзы.       — Переезжай в Сеул, — в её голосе слышится надежда. — Бери с собой Тэхёна, и если он согласится, переезжайте вместе в Сеул.       — У нас нет денег, — озвучивает очевидное Чонгук.       — Нет-нет, даже не думай о деньгах. Твоя мама молодец, смогла скопить приличную сумму, хоть на что-то сгодилась для своего мальчика, — она ободряюще улыбается, видя, что у сына глаза на мокром месте.       — Но… разве я могу оставить тебя здесь одну, мам? — еле слышно бормочет он.       — Я уже прожила свои лучшие годы, — неожиданно спокойно произносит женщина, и Чонгук видит, как добрые старые руки стирают слёзы со щёк. — Богёль позаботится обо мне, а ты всегда можешь меня навещать. Я очень надеюсь, что вместе с Тэхёном вы найдёте лучшую жизнь, и начнёте по-настоящему жить, а не существовать.       Чонгук заглядывает в глаза матери и видит в них мольбу. Мольбу поступить правильно и не гробить свою жизнь. Он всегда представлял, как приедет в большой город и пойдёт учиться в танцевальную академию, как начнёт жить по-новому. А мать… Её он никогда не считал бременем, камнем на шее, который не позволяет сдвинуться с мёртвой точки, а просто принимал свою судьбу как должное. Чонгук никогда не позволял себе даже заговорить о том, чтобы переехать, оставить её одну, и всегда, наверное, подсознательно ждал этого разговора.       Если говорить о Тэхёне, то этот бадди будет только рад уехать из этой дыры, потому что родных у него нет, здесь его никто не держит. А не уехал он отсюда только потому, что привязан к Чонгуку так же, как сам Чонгук привязан к своей матери. Их дружба была создана на небесах, полагает Чон и крепко-крепко сжимает мамину руку.       Ему уже двадцать пять. И неправильно думать, что отсутствие образования и каких-либо навыков, кроме умения мыть машины и пререкаться с хозяином автомойки, ставят крест на всей его жизни. Может, совсем скоро он, вернувшись домой, застанет в руинах свой дом, может, попадёт под машину или наступит на мину. Умирая, поймёт, что отказался прожить жизнь ярче других. Побоялся. Решил, что уже поздно что-то менять. И будет жалеть. Сожалений Чонгук боится даже больше, чем начинать новую жизнь с чистого листа.       — Я поговорю с Тэхёном, мам, — он искренне улыбается. Чонгук вздыхает и встаёт на ноги, чтобы опуститься перед матерью на колени и взять её руки в свои ладони. — Спасибо.       Спасибо за то, что наконец-то отпускаешь меня.