Мой любимый друг.

Она перестала появляться на людях, все время сидела в своей комнате и рисовала однотипные, но страшно заворажмвающие картины. В них всегда фигурировала одна деталь - все люди улыбались. Улыбались неприлично не по-человечески. Рты их исказила неприятная усмешка, а взгляд был таким ясным и пронзающим, что, казалось, люди смотрели прямиком в душу, выжигая ее изнутри. Картины обвалакивал мрак, точно такой же, какой был в сердце девушки. Иногда, когда в голову ударяла усталость и глаза начинали болеть от напряжения, Ева ложилась и закрывала глаза. Она начинала думать о несбывчивом прошлом, о том, что скажет ее отец, когда увидит шрам. Она думала обо всем и ни о чем одновременно. Но каждый раз, когда все мысли сводились к плохому, перед закрытыми веками возникала его фигура. Он стоял в полный рост спиной и слегка повернутой головой смотрел прямиком в глаза. "Разве друзей предают?". Он был предателем. Он предал ее. Предал всех. В глубине сердца вновь начинало что-то шевелиться, что-то черное и зловещее. Оно пугало, отталкивало, рождало на свет мрачные мысли и чувства. Это что-то вновь начинало хватать своими огромными лапами все существо Евы, пожирать его и расти, расти, расти парадоксально быстро. -Дорогая, я тебе принесла твои любимые конфетки. По приходу мамы чернота успокоилась и нехотя отпускала Еву, давая той возможность здраво мыслить. Все плохое сразу же растворялось под натиском родного и приятного голоса, но не исчезало. Оно крепко засыпало и ждало следующего сигнала к пробуждению. -Спасибо, мамочка. Девушка взяла одну из круглых, обрамленных розовой глазурью конфет, и радостно положила в рот, принявшись ее рассасывать, словно леденец. Мама к тому времени удалилась, принялась за уборку и больше не беспокоила дочь. Мисс Лоувел прекрасно понимала, что ее чадо переживает не лучшие времена, - это было видно по ее рисункам, по ее продолжительной апатии. Ева практически не ела, но не худела, оставалась прежней. Единственное, что мать заметила, это была чрезвычайная бледность. Порой она спадала и на щеках дочки появлялся легкий румянец, но на следующий день все исчезало. Доктор говорил про некоторые изменения в характере, в привычках и поведении. Но женщина не думала, что ее дочь станет социофобом и побоится попросту выйти из дома. Несмотря на шарфик, который был куплен для скрытия недуга, Ева наотрез отказывалась куда-либо ходить. По этой причине ее перевели на домашнее обучение. "Ненавистный дневник," писала она, поудобней устроившись на мягкой перине, "сегодня мой день стал еще отвратительнее и хуже. Ровно в четыре часа вечера приступ вновь посетил мое тело и сбил рассудок с пути истинного. Такого раньше не было. Я боюсь, что совсем скоро совершенно сойду с ума. Но я стараюсь бороться. Я не хочу быть другой, не хочу быть такой же, коим является он. Каждый новый день для меня это 24 часа ада. Я устала так жить. Мои друзья - виртуальные люди из интернета. Моя жизнь - рисование. Но даже картины выходят не такими, какие рисуются в моей голове. Я пытаюсь нарисовать нечто светлое и доброе, но выходит одна чернота. Они все страдают...они все так похожи на меня...я хочу, чтобы оно исчезло, но ничего не выходит...Мама этого не понимает...мне не помогает даже психотерапевт. Оно не подпускает никого к себе и заставляет меня говорить чушь. Я...я обессиленна. Не знаю, напишу ли я завтра, но буду надеяться, что эта тварь покинет мое тело." Она громко захлопнула тетрадь и откинула ту под кровать, закрываясь до носа одеялом. Даже ночью она скрывалась от всех. От старых игрушек, от учебников и зеркала. Ей казалось, что в ночи они все обретают глаза и смотрят на нее. На ее шрам и безмолвно смеются. Ужасаются. Они все. Все... Словно все это сплетается в одну огромную и холодную паутину, липнет и намертво прижимается к телу, высасывая силы и саму жизнь кусок за куском. -Хм? - она удивленно вскинула брови и посмотрела на окно, которое закрывала занавеска. На секунду ей показалось, что что-то или кто-то стукнул в тонкое стекло и оно зазвенело, неприятно вибрируя в голове. А потом звук повторился и Ева по уши ушла под одеяло, предварительно закрыв глаза. Что-то внутри, прямиком за белыми ребрами, начало шевелиться и биться о грудную клетку так сильно и быстро, что вскоре стало больно дышать. Воздух застревал в горле, не выходил и не входил, просто встал, словно стоячая вода в озере. А потом холодная и сильная рука стянула одеяло цвета фуксии до талии и легла на изуродованную щеку, повернула голову так, чтобы девушка оказалась лежащей на затылке, и исчезла. Но не исчез сам ночной гость. Слившись с мраком комнаты, который страшными тенями падал от различного рода мебели, он невидимкой встал рядом с кроватью и любовался плодами своих рук. Что-то неистово приятное и тягучее, словно патока, обволокло его сердце и он довольно оскалил зубы. Белоснежные, местами сверкающие в тонкой полоске лунного света. Он был рад, безумно рад тому, до чего довел девушку. И хронический азарт при виде ее прекрасного лица вновь начал разогреваться на медленном, но не менее жгучем огне жажды крови. Нож сам лег в руку, словно влитой, и медленно опустился в область шеи, ложась вдоль нее. И теперь его отделял лишь один шаг от желаемого. Но в тот же момент он понимал, что удовольствие растянется на жалкие секунды. Что это будет не простое убийство, совершаемое им почти ежедневно, это будет нечто другое. Нечто такое, которое он испытывал лишь однажды - при убийстве своей семьи. Это неописуемое влечение в неожиданной смерти, в любовании глазами, наполненеыми слезами непонимания и немой боли. Боли физической и душевной. И этот искривившийся рот, из которого отрезками звучит ни то крик, ни то хрип. Слабая дрожь от ярких картин прошлась по холодной спине и скрылась в области паха. Представление того, как хрупкая шейка окрашивается в алый и как хрустят хрящи и сухожилия под напором стали возбудили его почти до предела. Внезапно ширинка начала предательски давить и ночной гость выругался, крепче сжимая в тонких пальцах уже разгоряченную рукоятку. Прекрати колебаться. Это всего лишь кусок мяса. Кусок прекрасного мяса. Какого черта? Просто надавил на этот проклятый нож! -Почему ты медлишь? Его рука даже не дрогнула, хоть это было и неожиданно. Позволив себе думать, что она спит, он допустил большую ошибку, которая могла обернуть против него не лучшим образом. А теперь, глядя в ее...озлобленные глаза? Нет, он ожидал другого. Мольбы о пощаде, слезы, крики, стоны, тягу к жизни и большую, просто бесконечную строптивость. Но никак не спокойный тембр голоса и озлобленность. Непредельную, жгучую, ядовитую, словно у дикой змеи. Яд ее глаз пробирался под бледную кожу, проходил по багровым венам и иглой впивался в самое сердце. Это все было неправильно. Эта неправильная реакция на его появления вызвала у Джеффа непонимание. Чертова дура! -Тебе что-то нужно? Если нет, то спокойной ночи. Ева почувствовала, как под напором его леденящего взглядя за ребрами что-то зашевелилось и заскреблось острыми когтями. В глазах помутнело, но она продолжала сопротивляться этому притуплению. Закрывая глаза и видя искаженное изображение лица убийцы, Ева тяжело выдохнула из-за резкой боли в груди и поморщилась. -Ты на меня плохо действуешь, Джефф, убирайся из моего дома. Около трех месяцев я о тебе не вспоминала. Будь добр, исчезни с утроенным сроком из этого места. -Что ты себе позволяешь, женщина? Власть далеко не в твоих руках, а я - ключ к твоей жалкой и гребанной жизни. Еще слово, прекрасная моя, и шрамов на твоем теле станет втрое больше. - его нож прошелся по дугообразному шраму и лег прямиком у виска. -Мои сердце и душа уже стали такими же черными и гнилыми, как и твои. Только сейчас Джефф почувствовал, как что-то острое упирается ему в живот. Скользнув взглядом до эпицентра странных ощущений и усмехнувшись, он одобрительно покачал головой и развел руками. -Вижу, времени ты зря не теряла. Неужели хочешь расправиться со мной моим же оружием? -Всего одно движение. Не важно, плавное или резкое. Ты смертен, как и все. -Угу, но не забывай, что и ты у меня на мушке. - он покрутил острием у ее виска, слегка надавливая на кожу, и громко рассмеялся. Звонко, безумно и очень жутко, очень. А потом все было как в тумане. Он почувствовал резкое жжение в животе и согнулся, прервав хохот и превратив его в сдавленное мычание. И был удар прямиком в пах. Слабый, словно у ребенка, но хорошо отразившийся на его лице. И кровь. Собственная кровь на его ладони, на его теле, сочившаяся из неглубокого пореза. Но и это движение далось ей с трудом. Не понимая, что сейчас произошло, Ева вскочила с кровати и побежала в комнату к маме, чувствуя, как сердце сейчас выпрыгнет из горла. Но комната оказалась пуста. Лишь одиноко лежащая записка на столе с кривыми буквами, гласившая, что ее мама у него в плену. И что за ее жизнь он хочет получить жизнь самой Евы. В доме стихло. Слышался лишь бой часов.