4.
24 июня 2019 г., 17:00
Словно в объятиях страшного сна Средь бела дня опускается тьма. Солнечный отблеск на крышах погас — В небо поднялся последний пегас. «Падение Зефира», неизвестный автор
К северу от Золотого моря небо лежит на вершинах кедров. Или вершины кедров упираются в небеса. Я слышала разные варианты. В устье Торна, где великая река, преодолев горы, превращается в каскад проточных озёр, скалистые берега крошат корни первых кедров. Дальше, к югу, на берегах и островах Великих Озёр, деревья становятся выше. Там, где скалистые стены кажутся слишком ровными, чтобы их могла создать такими природа, поднимается основной массив гигантских кедров. Они огромны, огромнее, чем человек может себе представить, огромны настолько, что из одного дерева можно вырезать целый дом. Так говорят. В основном говорят те, кто никогда не видел Озёрного Края, и, соответственно, не мог оценить размеры кедров. На самом деле это даже не кедры, вернее, кедры они примерно в той же степени, в которой пегасы — лошади. И размером отличаются примерно как тот же пегас от козлёнка. У этих гигантов есть имена. Каждое дерево-патриарх — живое проявление божественной воли для народа Озёрного Края, который не поклоняется ни Единству, ни другим богам, только духу леса, частица которого обитает в каждом гигантском кедре. К духу своего дерева человек обращается каждое утро, просыпаясь на его ветвях и касаясь твёрдой, словно камень, коры. Улетая из дома, жители Озёрного Края берут с собой чешуйку с шишки родного кедра, кажется, даже у Те’Ами где-то припрятана пара, хотя она не особо тоскует по своему дереву. Здесь рожаются на ветвях кедра высоко над землёй, проводят там жизнь и умирать тоже предпочитают там же, в святилище у ствола. За всю жизнь уроженец Озёрного Края может вообще ни разу не ступить на землю. Впрочем, большинство всё же спускается, хотя бы для рыбной ловли на островах и вблизи торнского каскада. На тех же островах, по слухам, растёт брусника размером с кулак, но этого я, в отличие от рыбы, не видела. Зато сушёной, вяленой и копчёной рыбы сейчас было в избытке. Последняя одуряюще пахла на весь настил, на котором мы сидели, а, может быть, и на всё дерево. К запаху рыбы примешивался стойкий аромат смолы, которой здесь пахнет вообще всё, мокрой древесины и грозовой свежести. — Просто удивительно, как тебе не отрубили руку, — бормотал старый Те’Вери, омывая плечо Итаны горячим отваром, терпко пахнущим хвоей. Старик был жрецом, Говорящим-с-Кедром, целителем, главой своего дома, хранителем родового дерева и ещё дедом Те’Ами. Что-то из этого, а, может быть, всё вместе давало ему беспрецедентное право отчитывать Итану, словно нашкодившую девчонку. Та не возражала и даже героически терпела на себе применение прогрессивных техник карательной народной медицины. Впрочем, что-то мне подсказывало, что природа её терпения — сугубо дипломатическая. Пока я принюхивалась к коптильне и давилась слюной, Итана успела вкратце пересказать старику ту часть нашей увлекательной истории, которая казалась нападения на отряд Ванды, истребления пегасов и внешней политики Тальбрэ. Особый упор она, разумеется, сделала на героизм Те’Ами, прорвавшейся сквозь оцепление, чтобы сообщить нам о случившемся. И почему-то ещё на мой, когда я сначала посадила Радугу, а потом добровольно отдалась в объятия контактного телепата. С моей точки зрения, в этом не было никакого героизма, а только суровая бытовая необходимость. Весь Дозор давно привык, что честь взять за руку Те’Ами по умолчанию принадлежит мне, поскольку для меня это влечёт меньше всего последствий. Однако Те’Вери то и дело косился на меня со смесью восхищения и ужаса. Почти так же он смотрел на Селебрити, которая лежала тут же на настиле, чинно подобрав под себя ноги и сложив на спине блестящие чёрные крылья. Когда он спросил, откуда эта кобыла, Итана туманно ответила «с севера». Я подозревала, что старика не удовлетворил такой ответ. — Мы хотим отомстить за Те’Ами, — рассказывала Итана, пока жрец обильно смазывал рану резко пахнущей смолой. — И хотя бы выиграть время для табунов, которые сейчас уводят из Тальбрэ. И для этого мне нужно поговорить с советом старейшин. Некоторое время старик молчал, перебинтовывая её плечо. Я уселась на круп Селебрити и прислушивалась к размеренному шуму кедровой хвои на ветру. Ветер снова донёс головокружительный запах копчёной рыбы. Нужно было спуститься на уровень ниже, найти проклятую коптильню и вцепиться, наконец, зубами в горячую рыбину, но мне было слишком интересно, чего хочет добиться Итана. — Мы не вмешиваемся в дела больших государств, — произнёс наконец Те’Вери, закончив с перевязкой. Итана осторожно потрогала плотную ткань, намертво приклеившуюся к коже. — Вам и не нужно вмешиваться, — возразила она. — Я попрошу совет старейшин сделать только одну вещь. На моей памяти такое уже делали однажды, а ты наверняка помнишь и другие разы. Большего не понадобится. Старик молчал. — Ради белых крыльев Аланка, — напомнила Итана. — Ради ваших пегасов, которые попадут под удар, как только кончатся пегасы в Тальбрэ. Ради Те’Ами, наконец. — Она храбрая девочка, — тихо произнёс жрец, растирая остатки смолы между узловатыми пальцами. — Проклятая, но храбрая. — Разве она для того прорвалась сквозь град стрел, чтобы теперь её дед побоялся шевельнуть пальцем во спасение всего, что ей дорого? Те’Вери покачал головой. Пряди серебристо-белых волос, выбившиеся из длинной косы, упали на его морщинистое лицо. — Я ничего не боюсь. Мы вообще мало чего боимся. Но то, о чём ты просишь… Поможет ли это? — Я гарантирую, что поможет. Итана поднялась на ноги и посмотрела на жреца сверху вниз. — Пожалуйста, Старший. Прошу тебя. Приведи меня в круг старейшин, и, обещаю, я смогу их убедить. — Посторонним людям запрещено ступать на ветви священного дерева… — пробормотал старик. — Ладно, — добавил он уже громче. — Я поручусь за тебя. Итана посмотрела на меня. — А за Никту ты поручишься? Те’Вери усмехнулся беззубым ртом. — Только людям, — повторил он. — Звери, птицы и духи вольны летать, где им вздумается. Я предупреждающе подняла руку. — Старший, я поняла твои туманные намёки. Я не буду сходить с кобылы, так что на священные ветви не наступлю. Ну, а если понадобится, постелю платочек. Жрец рассмеялся. Я расценила это как одобрение. Кедры связывала сеть канатных дорог, хотя «дорогами» их по большей части можно было назвать лишь с большой натяжкой. Где-то это были верёвочные мосты с деревянным настилом, где-то просто пара канатов, по одному из которых можно пройти, держась за второй, где-то «дорога» ограничивалась верёвкой, на которой предлагалось перемахнуть с дерева на дерево. Увлекательный беличий забег через половину массива занял бы весь день, и мне сложно было представить старого Те’Вери перелетающим с кедра на кедр, держась за верёвку. Мы отправились верхом. Жрец свистнул своего пегаса — буланую кобылу по кличке Звезда, у которой на лбу не было даже завитка, не говоря уже о звёздах, что вызвало у меня законное недоумение. — Погасшая Звезда, — пояснила Итана, увидев мою физиономию. Ну, конечно. Я и забыла, что назвать пегаса именем короче двух слов в Озёрном Крае — преступление. Муэтта могла кое-что об этом рассказать. В центре кедрового массива двадцать громадных деревьев росли кругом, в середине которого возвышалось одно. Оно не было выше остальных, скорее, даже ниже — но зато шире раза в два. Древние ветви огромной кроны расходились от ствола на такую ширину, что издалека дерево казалось шарообразным. Это был Гиперион, Второй Сын Солнца — священное дерево и первый храм духа леса. Когда я однажды спросила Итану, где тогда первый сын солнца, она молча показала на первую луну, намекая, что я могла бы и сама догадаться. Мы сели на верхний настил из твёрдых, как камень, досок, от времени утративших свой рябой рисунок. Мёртвая древесина. Кедры Озёрного Края не рубят, это физически невозможно — попробуй срубить эту гору с шишками. Но, если кедр умирает, древесина становится чуть мягче, и его мёртвый ствол необходимо распилить, чтобы частица духа леса могла освободиться. Это тяжёлая работа, но необходимая — гигантские стволы не падают сами, а, если падают, то не гниют. Тем более, древесина кедров стоит баснословно дорого, и мне всегда было любопытно, как Итане удалось заполучить свою столешницу. Говорят, лет сто назад на севере Озёрного Края появились браконьеры, пытавшиеся валить молодые кедры, у которых кора помягче. Я не слишком верю в духа леса, но, по слухам, браконьеров что-то разорвало на очень мелкие куски. Перед нами расстилалась целая площадь, на дальнем конце которой, у серой стены гигантского ствола, возвышалось святилище. Те’Вери сделал Итане знак спешиться. Сам он отпустил кобылу, и та взвилась в небо, спрыгнув с края настила, который здесь ничем не огораживали. Цельс, отпущенный следом, улетать не стал. Вместо этого он пристроился рядом с Селебрити и проскользнул вслед за ней в святилище, куда я проехала, пригнувшись. Святилище оказалось всего лишь прихожей настоящего храма и комнатой для подношений. Впереди, там, где в церкви Единства располагался бы алтарь, чернел провал, похожий на трещину в скале. Сходство со скалами усиливала серая кора вокруг. Те’Вери поцеловал её, прежде чем шагнуть внутрь. Я смотрела на эту пещеру посреди дерева, куда, пожалуй, пролезли бы мы с Селебрити, и чувствовала себя белкой. А кем ещё можно чувствовать себя на пороге гигантского дупла? Дятлом? Те’Вери вернулся через несколько минут. — Вы можете войти, — заявил он. — Все четверо. Итана поцеловала кору при входе в дупло. Я ограничилась тем, что легла на шею Селебрити. Кобыла, поколебавшись, шумно выдохнула и шагнула в темноту. Старейшин было всего шестеро. Семеро, считая Те’Вери. Они сидели полукругом на полу, покрытом мелкой пылью, в которой тонули копыта наших пегасов. Итана поклонилась. — Дух леса сказал, что ты придёшь, — заявил один из старейшин, высокий худой старик с бородой, заплетённой в две жидкие косы. — И приведёшь с собой трёх крылатых. — У нас два пегаса, Старший, — поправила Итана. — Дух леса не ошибается, — возразил старейшина. — Он велит выслушать тебя. Говори. Я отметила про себя, что нас тут, вероятно, ждали. Скорее всего, с того момента, когда патруль над озёрами заметил в небе чужих пегасов и проводил нас к кедру Те’Вери. Естественно, старейшинам немедленно доложили о нашем появлении — мы пару часов проторчали на дереве, пересказывая свои приключения и обмазываясь смолой. У старейшин было время, чтобы подготовиться и изобразить всеведение, хотя, конечно, странно, что они промахнулись с количеством пегасов. Итана в очередной раз начала пересказывать наш путь. Со скуки я рассматривала старейшин в дупле-пещере. Трое женщин и четверо мужчин, таких древних, что Те’Вери на их фоне казался молодящимся щёголем. Я вспомнила, что старейшиной, вроде бы, можно стать только по достижении девяноста лет. Быть может, Те’Вери был не дедом Те’Ами, а прадедом — в Озёрном Крае это не поймёшь. Они ведь не говорят «дед» или «бабка», только «отец отца» или «мать матери». Комбинации «отец отца отца» я не встречала. Мне подумалось, что люди с кедрами прекрасно живут в симбиозе, как птицы или насекомые с деревьями поменьше. Они ухаживают за своим деревом, очищают от старой хвои и сухих ветвей, уничтожают паразитов. Сажают новые кедры, наконец, потому что орехи из шишек слишком огромны, чтобы их переносили на новое место птицы или белки. Прекрасное состояние. Будет очень обидно, если Тальбрэ, Капит или ещё какая-нибудь держава с островными колониями попытается колонизировать Великие Озёра. Разве что дух леса опять покажет себя с лучшей стороны, как с теми браконьерами. — …Поэтому я прошу вас о содействии, — вклинился в мои мысли голос Итаны. — Двадцать лет назад в верховьях Торна месяц шли дожди. Река вышла из берегов, угрожая смести окрестные поселения. Я знаю, что тогда из Торнхольда в Озёрный Край послали гонцов, и вы остановили наводнение, открыв шлюзы в озёрах каскада. Старейшины молчали, сверля Итану выцветшими от времени глазами. — Я прошу сделать это снова, — продолжала она после паузы. — Я знаю, что торнский каскад — не что иное, как сеть искусственных озёр, образованных древними плотинами, построенными, когда Сын Солнца был ещё саженцем. Шлюзы работают и сейчас, и ритуалы, управляющие ими, сохранились. Поэтому, ради всех пегасов, которые сейчас в опасности, ради Те’Ами, ради нашего мира, я прошу вас — сбросьте воду. — Как это поможет? — спросила женщина, увешанная бусами из кости так, что её было едва видно под ними. Итана замерла на мгновение, а потом прошлась туда-сюда перед полукругом старейшин. Звук шагов заглушила мягкая пыль. — Торн — великая река, но у неё сложное русло, — проговорила она, шагая взад-вперёд. — Пороги, отмели, перекаты, опасные стремнины. Каскад озёр в устье поддерживает стабильный уровень воды в низовьях, делая реку судоходной почти на всём протяжении. Именно там по широкому, спокойному Торну поднимаются на север огромные баржи, нагруженные зерном с атраксианских полей. Этим зерном будет кормиться весь север Тальбрэ до весны. Оно стоит дёшево, потому что его много, а затраты на перевозку невелики — баржи буксируются легко, река спокойная. Но у них большая осадка. Я ухмыльнулась, начиная понимать всё коварство этого плана. Итана била без жалости. Но и генерал Вего нас что-то не особенно жалел. — Сбросьте воду, и Торн обмелеет, — продолжала Итана. — Широкое русло распадётся на рукава, покажутся отмели, забурлят пороги. Баржи, которые на три четверти корпуса сидят в воде, не смогут подняться по нему. Север останется без зерна, цены на хлеб взлетят до небес, люди начнут выходить на улицы, недовольные нынешней властью. Они уже знают, что власть можно сменить в любой момент, и положение будет шатким. Генеральные Штаты отвлекутся на подавление беспорядков и закупки хлеба за границей. Им ещё долго будет не до отстрела пегасов. И народу тоже — кому есть дело до целостности Завесы, когда хлеб дорожает день ото дня? Итана остановилась и погладила морду Цельса. — А на юге? — спросил Те’Вери. — Зерно останется там. — И подешевеет, — ровно пояснила Итана. — Это, на самом деле, даже страшнее, чем если бы оно дорожало. Фермеры будут продавать урожай за бесценок, ведь его не сбыть на север, как прежде. У них не будет денег, чтобы платить рабочим — и на полях останутся только рабы. А те, у кого деньги есть, скупят или наймут всех доступных лошадей, благо их много — и двинутся на север по дорогам, раз баржи больше не ходят. Взлетят цены на лошадей, начнётся падёж на дорогах под обозами, цены взлетят ещё больше… А на ком, скажите мне, будут ездить, когда станет не хватать лошадей? Итана развела руками и показала на Цельса и Селебрити, которая задумчиво ковыряла копытом пыль под ногами. — Таким образом мы выиграем от пары месяцев до года, — продолжала она. — В худшем случае у нас будет время до зимних дождей, которые поднимут уровень воды, в лучшем — до следующего урожая. Этого должно хватить. Она посмотрела на старейшин, а те смотрели на неё в ответ. Пауза затягивалась. — Сбросьте воду, — повторила Итана. — Сейчас, когда урожай везут на север, это наш шанс. Старейшины молчали ещё долго. Я задумалась, утратили они дар речи от возмущения или просто пытались осознать глобальность замысла. — Дух леса говорит, что ты права, — изрёк наконец тот самый древний старик с двумя косами в бороде. — Течение принесёт в сети много рыбы, — поддержала его одна из женщин. — Это будет хороший год. — Если хотите продать её подальше, я напишу представителям одного торгового дома, — немедленно предложила Итана. — Он, правда, северный, но у них есть корабли на юге. — Дух леса велит послушаться. Мы сделаем, как ты просишь, — торжественно произнёс Те’Вери. — Мы сбросим столько воды, что в Торне покажется дно.* * *
С приходом тёплых осенних сумерек на деревьях загорелись первые огни. По мере того, как небо в прорехах кроны темнело, огней делалось всё больше. Вскоре кедры светились так ярко, что звёзд на тёмно-синем бархате небес стало почти не видно. Потом из-за горизонта медленно выползла видимая до половины первая луна. — Тебя точно не разорвёт? — уточнила Итана, с улыбкой зажигая вторую свечу в стеклянном стакане. Такие фонари здесь расставляли повсюду — кедры не боятся огня. На верхнем настиле, выше которого была только вершина дерева, понемногу собирались те обитатели дома Те’Вери, которые небыли заняты работой на других деревьях. Они благодарили духа леса за прошедший день. Я принимала деятельное участие в благодарности, пожирая копчёную рыбину. В ней не было костей, только хрящи и мягкое, жирное, одуряюще пахнущее дымом мясо. — Всё нормально, — пробормотала я, проглотив очередной кусок. — Но это уже третья. — Я долго терпела. Итана рассмеялась и поставила очередной фонарик из красного стекла рядом со мной. Мы сидели на краю настила, свесив ноги в бездну между ветвями. Земля была где-то невероятно далеко внизу, невидимая за хвойной кроной. Наверху, над макушками кедров, носились наши пегасы вместе с острокрылыми озёрными сородичами. Я опасалась, как бы они не подрались с кем-нибудь, но Итана резонно заметила, что небо большое — разлетятся. Ветер стих с закатом и пока не вернулся. Пламя свечей в фонарях было высоким и ровным. Где-то позади нас звучала тихая музыка: кто-то играл на октаре, местной вариации гитары с восемью струнами. Девочка лет семи, такая же русоволосая, как Те’Ами, подошла ко мне и остановилась чуть поодаль, не рискуя сделать последний шаг. Я перестала обгладывать рыбьи хрящи и посмотрела на неё вопросительно. — Ты — Никта? — спросила меня девочка, набравшись наконец храбрости открыть рот. Я кивнула, одновременно вытирая жир с губ тыльной стороной ладони. — Это правда, что ты говорила с Те’Ами? Я перехватила выразительный взгляд Итаны и вздохнула. Новость быстро облетела кедр. — Да, говорила, — призналась я. — Ты — её сестра? — Да. Те’Рио, — подтвердила девочка. — Меня так зовут. А ты… Ты покажешь мне? Пришлось покачать головой. — Я не телепат, как Те’Ами. Могу только словами рассказать. Или жестами. С минуту девочка изучала меня восхищённым взглядом. — Тебе было страшно? — спросила она. — Нет, хотя в первый раз было больно. Потом я привыкла. Те’Рио помялась ещё немного, переступая с ноги на ногу. Потом подошла ко мне и протянула чешуйку кедра, держа её за шнурок. Я подставила ладонь, и чешуйка легла на неё. Девочка быстро отдёрнула руку — как бы я ни заверяла, что не телепат, касаться меня она явно не рисковала. — Это с шишки Реи, — пояснила она. — Нашего дерева. Это тебе. Мне ничего не оставалось, кроме как поблагодарить и накинуть шнурок на шею. — Ты теперь тоже моя сестра, — пояснила Те’Рио, прежде чем смущённо улыбнуться на прощание и убежать. Я повернулась к Итане. Та с трудом сдерживала смех. — Это что, так передаётся? — Понятия не имею, — призналась та. — Вижу такое первый раз. — И кедры что, двудомные? — Вроде бы нет, шишка мужская. Видимо, их различают по какому-то другому признаку, — Итана развела руками. Я обратила внимание, что она уже не впервые за день повторяет этот жест. — Командир, как ваше плечо? Итана задумчиво потрогала правую руку, где под тонким рукавом скрывалась приклеенная повязка. — До следующей драки явно заживёт. — Несмотря на смолу? Она вздохнула. — Зато теперь можно помыться без лишней акробатики. Эту смолу разве что вместе с кожей отдерёшь. — Мы полетим для этого на озёра? Итана задумчиво кивнула. — Завтра утром, я думаю. Затем посмотрим, как откроются шлюзы — всегда мечтала взглянуть, — и двинемся на северо-запад. Нужно понять, что прячет от нас Тальбрэ… Тут к нам подошли мужчины дома и пригласили присоединиться, наконец, к остальному собранию. Дети и младшие члены семьи танцевали, образовав хоровод вокруг ствола. Мне удалось отвертеться от танцев, показав недоеденную рыбину — на меня посмотрели с пониманием, а Итана уже не подходила по возрасту. Ей передали октару, с которой она уселась на низкую скамью, неловко обняв инструмент раненой рукой. — И как вы собираетесь на ней играть? — уточнила я, глядя, как она пытается устроить локоть на изогнутом корпусе. — Как-нибудь, — последовал ответ. — Невежливо отказываться от такого предложения, Ники. Она тронула струны, и неожиданно громкая музыка рванулась в небеса, заглушая топот хоровода. Я закрыла глаза. Постепенно все прочие звуки стихли, танец замер на время. Ветра по-прежнему не было. Музыка окутала кедр от вершины до, наверное, вцепившихся в скалы корней. — Она хорошо играет, — сказал мне стоявший рядом старик, с виду едва ли младше Те’Вери. — И у неё хороший голос. Жаль, что она больше не поёт. Это было красиво. «Твой голос всё ещё прекрасен», — прозвучали у меня в голове слова человека в капюшоне. Итана так и не рассказала, кто он. Я вытерла жирные после копчёной рыбины пальцы и приблизилась к Итане, тронув за здоровое плечо. — Командир, а вы споёте? Она подняла на меня пронзительный взгляд. Я ожидала отказа, может быть, даже подробного объяснения, почему нет, но вместо этого она просто ответила: — Да. Я растерялась. — В самом деле? Итана кивнула и опустила взгляд на струны. — Белые пегасы рождаются вороными, — произнесла она негромко, но слышал, кажется, весь настил. — Реже — гнедыми или рыжими. Первые махи разворачиваются из чехлов серебристо-серыми. Я хочу, чтобы мы все вспомнили, зачем мы делаем то, что делаем. Она села прямо, расправляя плечи. Длинные пальцы коснулись струн. Зазвучала мелодия, которую я слышала много раз, но никогда не думала, что на неё есть ещё и слова. Расправлены над миром серебряные крылья, И снова, как и прежде, назад на много дней, Мы поднимаем в небо, пока о нас забыли, Мы поднимаем в небо серебряных коней. Итана пела о серых пегасах Эвра, которые первыми лишились своей базы. Те из них, у кого были всадники, почти все погибли при защите крепости, а выжившие — при атаке на Зефир. Но некоторые выжили, и впоследствии уцелевшие дозорные из Африка с их помощью собрали разлетевшийся молодняк на востоке. Его перегнали в Борей, единственную оставшуюся крепость, куда стекались все выжившие в предыдущих битвах. Тогда кто-то ещё надеялся, что Дозор удастся восстановить в прежнем статусе. Направленный к Борею флот и решение Ксаны погасить маяк поставили крест на этой возможности. — Я верю, друзья, это время придёт, — звучал голос Итаны. — Когда станут битвы лишь сумрачным сном; и серых пегасов последний полёт окончится в доме родном… Это время не настало. Пегасы побелели, но так и не вернулись в Эвр. Никто не вернулся. Теперь песня обрела новое звучание. Серыми пегасами, лившимися дома, с тем же успехом могли быть белые крылья с предгорий Аланка. У Итаны в самом деле был прекрасный голос. Песню подхватили, переложили и унесли на другие деревья в тот же вечер. Я не сомневалась, что она ещё долго будет звучать в разных вариациях на кедрах Озёрного Края — сюда нечасто заносят новую музыку. Много позже, когда мы, уже оставив гостеприимным хозяевам октару, сидели на краю настила, откуда-то снизу ещё доносилось на разные голоса: Под лунами и солнцем, внизу, под облаками, И наверху, над ними, мы мчимся в небеса. Под нашими копытами рассыпались песками Безмолвные пустыни, бескрайние леса. — Вы же не поёте, — не удержалась я, доливая Итане ещё вина. Мы добыли целый мех с красным кальдорским вином. Оно было довольно противным, но ничего лучшего здесь всё равно не водилось. — А я и не пою, — поморщилась она, растирая плечо. — Это случайно вышло. Не выдержав, я протянула руку и коснулась её раны, блокируя на время повреждённый нерв. Итана расслабленно выдохнула. — Спасибо, Ники. — У вас есть соображения насчёт того, что от нас так тщательно прячут в Тальбрэ, верно? Она вздохнула, покачивая в руке глиняный стакан. — Есть. И очень нехорошие. — Достаточно нехорошие, чтобы устроить хлебный кризис, осушая реку? — Достаточно нехорошие, чтобы вообще обратить эту реку вспять, если бы только это помогло, — уточнила Итана. — Вот только не поможет. — И это?.. Она неловко вытащила из-под одежды салернский кристалл на цепочке. — Мы установили, что он подлинный, верно? — Или очень хорошая подделка, — поправила я. — Но, скорее всего, подлинный. Кроме кристаллов Салерно, созданных в пламени из контролируемого прорыва, ничто больше таких нагрузок не выдерживает. А после багрового клинка я тем более уверена, что он настоящий. Кажется, наш знакомый упырь всерьёз занимается археологией. Итана покачала головой. — Вот клинок меня и смущает. Их было тринадцать, этих клинков. Пять потеряно при гибели Салерно, восемь уничтожено, причём уничтожение каждого описано. Лишних быть не может. — Значит, какой-то из пяти не был на Салерно, когда он сгорел, — возразила я. — Здесь есть проблема, — Итана пригубила вино, поморщилась и опрокинула стакан залпом. — Речь идёт о тринадцати клинках, но ты знаешь, что это были за клинки? Я пожала плечами. — А это важно? Пусть и багровая, но это сталь. Она перековывается во что угодно. — Двенадцать кинжалов и бастард, — тихо произнесла Итана. — Бастард уничтожен. Ни из одного кинжала, даже очень длинного, не вытянуть такое подобие шпаги. — А из двух? — На этот клинок ушло бы не меньше трёх. Слишком много случайно уцелевших клинков, всплывших через века, чтобы можно было списать это на простую находку. Я молчала, понимая, куда она клонит. — Я бы поверила в один чудом уцелевший кинжал, — продолжала Итана. — Но не в три, да ещё так бездарно перекованных. — Иными словами, вы хотите сказать, что это новодел? Она кивнула. — Как и кристалл. — Но… — начала я и осеклась. Всё, что я могла узнать о кристалле — его прочность. Если она близка к прочности кристаллов Салерно, значит, это оригинальный камень, созданный на Салерно. Так было всегда. Потому что никто не мог повторить полный цикл формирования салернского кристалла без главного компонента — контролируемого разрыва Завесы в качестве горна. Но… — Вы подозреваете, что в Тальбрэ могли открыть брешь в Завесе, как на Салерно? Итана пожала плечами. — Это самое логичное объяснение среди невероятных. — Но соглашение о безопасности? Ни одно государство, город или колония не может экспериментировать с Завесой под страхом открытого военного конфликта. Это запрещено. Итана улыбнулась, но в её улыбке было мало веселья. — Потому они и прячут свой прорыв от Дозора, верно? Наши одиночные патрули могут засекать прорехи в Завесе на большом расстоянии. Контролируемый прорыв — всё ещё прорыв. Логично запретить Дозору летать близи него, чтобы мы ничего не заметили. — А остальные пегасы в чём провинились? — Отто мог убедить Генеральные Штаты, что пегасы способны чувствовать близость прорыва и поднять тревогу, на которую обратит внимание Дозор, — предположила Итана. — Ему ведь нужно, чтобы пегасов истребляли — в одиночку с таким предприятием не справиться. Люди доверчивы, они поверят в любую чушь, если её городит кто-то авторитетный — например, представитель церкви, а церковь Единства в Тальбрэ подчиняется Генеральным Штатам. Убеди людей, что пегасы — такие же монстры с той стороны, как те, от которых защищают боги, и они буду убивать пегасов и всадников. — Вы думаете, этот человек мог создать контролируемый прорыв? — недоверчиво уточнила я. Итана вздохнула. — Он мог. Создать или взять под контроль уже существующий, но он явно мог это сделать. Особенно теперь, когда он, в общем-то, мёртв. Она опрокинула ещё стакан вина. Лежащий рядом мех быстро скукоживался. — Отчего он умер? Итана помедлила, взвешивая в руке стакан. — Асфиксия, — сказала она наконец. Я подняла бровь. — Его удавили? — Повесили, — уточнила Итана. — Кто? — Я. Молчание, повисшее между нами, стало почти осязаемым. Только где-то внизу ещё звучала разлетевшаяся по деревьям песня: Вскипают океаны, пути не видят птицы, Внизу эфирным пламенем пылают острова. И повернувшись к небу, мы, не скрывая лица, Кричим навстречу ветру прощальные слова… — Позволь, я расскажу тебе сказку, — тихо произнесла Итана. Я забрала у неё стакан и наполнила его вином до самых краёв. — Я слушаю, командир. — Жила-была девочка, — начала она. — Она родилась в богатой и знатной семье. У неё было три старших брата и отец. Отец был хорошим человеком, но гордым и непреклонным, когда речь шла о его решениях. Девочка хотела стать художницей, а отец хотел, чтобы она стала приличным человеком. Её звали Лаура. Я замерла, вся превратившись в слух. — По традиции, старший ребёнок в семье наследовал земли и титул, — продолжала Итана. — Второй сын становился военным, третий мог выбрать карьеру учёного или жреца. Отец чтил традиции и воспитывал детей соответственно. Но младший сын умер, и Лаура оказалась третьей. — Когда отец узнал, что дочь занимается стыдным для дворянина ремеслом, он велел ей выбросить краски и сжечь холсты. Но он был мудрым человеком, и, видя её тягу к искусству, позволил ей поступить в университет и учиться музыке — писать музыку дворянину разрешается. А пока Лаура была ещё слишком молода для университета, она брала уроки у известного профессора искусства. Отправляясь на урок, она вместо квартиры профессора ехала в мастерскую, занималась живописью, и все были счастливы. Но случилось восстание на востоке, и второй сын, адъютант генерала, погиб вместе со своим командиром. — Для отца это был тяжёлый удар. Он любил второго сына даже сильнее, чем своего первенца. Теперь все его надежды обратились на Лауру. Университет был забыт. Она получила великолепный мундир, прекрасное оружие, лучшую лошадь, какую можно было достать в разгар кампании, и вместе со своим лакеем была послана в армию. Но — с условием, что она никогда не окажется на передовой, а будет только красоваться в тылу, на почтительном расстоянии от боя, рядом с генералами и маршалами в таких же красивых мундирах. Итана усмехнулась и пригубила вино. — По пути к линии фронта Лаура продала мундир и коня, а шпагу и рекомендательные письма отца оставила лакею. На вырученные деньги она купила одежду типичного мещанина, остригла волосы и добыла на границе гнедого пегаса. И прибыла в армию, как того и хотел отец — но не как дочь дворянина, посланная в адъютанты, а как мальчишка-доброволец со своим пегасом. Её назначили связным на передовую. Самая неблагодарная и опасная работа — летать туда-сюда, передавая приказы войскам и ответы командирам. Она была счастлива. По прибытию на фронт она взяла себе псевдоним… Итана оглянулась в поисках того, на чём можно было бы писать, и наконец начертила пальцем на влажном от выпавшей росы настиле: Истина Только в Армаде Небес — «Падение Зефира», — пробормотала я. Она кивнула. — Начало первой строфы второй песни. Спустя год, когда отец написал командованию с целью выяснить, как там показывает себя в тылу его дочь, он совершенно не оценил этого каламбура. Лауре пришлось раскрыть своё инкогнито, но о службе подальше от боёв речи, конечно, уже не шло. Она осталась в армии — до тех пор, пока не умер от лихорадки её старший брат. — Отец решил, что его преследует злой рок. Сам он к тому времени был уже не молод. Лауре пришлось покинуть действующую армию, уехать в Сангину и поступить там в Летную Школу — престижное место, где должны воспитывать настоящих дворян. Хорошо, что отец не знал, с какой регулярностью дерутся на дуэлях студенты Лётной Школы — он бы сошёл с ума, осознав опасность, которой подверг единственную дочь. — Навыки, полученные в армии, позволяли Лауре не скучать среди напыщенных детей дворян и разбогатевшего простонародья. Днём она спала на занятиях, вечером подрабатывала, давая уроки фехтования, а ночью рисовала, покупая холсты и краски на деньги, вырученные с этих уроков. Там, в Сангине, она познакомилась с Отто. — Она была молода, наивна и богата, он — молод, красив и амбициозен. Они бились спиной к спине на узкой улице, увёртываясь от летящих из окон цветочных горшков. Она влюбилась, он — достоверно изобразил, что влюбился. Они вернулись из Сангины обручёнными — выпускница Лётной Школы и молодой учёный, талантливый маг и алхимик. Отец сильно сдал после смерти старшего сына. Зная непокорную натуру дочери, он подозревал, что, настояв на политическом браке, рискует остаться вообще без внуков. А, может быть, сыграло свою роль обаяние Отто. Отец Лауры благословил их брак и умер вскоре после совершения обряда. Она осталась единственной прямой наследницей земель, титула и всего состояния. Вино ещё не кончилось? Я показала мех. Итана одобрительно кивнула. С минуту, наверное, она молчала, глядя в пустоту. — Лаура была счастлива в то время. Впервые она могла заниматься тем, чем хотела, не скрываясь ни от кого. Отто не мешал ей в этом, а она, свою очередь, не спрашивала, какие опыты он ставит и какими магическими практиками занимается. А стоило бы. Шло время. Лаура узнала, что беременна. Я прикусила губу. К такому повороту меня не готовили. — Она была несказанно рада. Отто радовался не меньше. Она и помыслить тогда не могла, почему. Она не знала, что человек, которого она любила, заключил соглашение с силами, о которых не следует говорить, лучше даже не задумываться. И уже пообещал им своего первенца. — И через три месяца после рождения он сдержал своё слово. И отдал этим силам своего ребёнка. Её ребёнка. Я молчала. Что можно сказать на такое? Итана мрачно усмехнулась и заговорила снова: — Это высокая плата, невероятно высокая, и то, что он получил взамен, наверняка было грандиозно. Но Лаура в тот момент не интересовалась выгодой сделки. А стоило бы. Но она была ослеплена — горем, яростью, болью от предательства человека, которого любила и который, как она думала, любил её. Одним ударом он отнял у неё всё, что имело значение в жизни — сына, которого она обожала, мужа, который казался ей идеалом. Ничего не осталось, только ярость и боль. — Не могу её винить, — тихо сказала я. Итана покачала головой. — Если бы она хоть на миг остановилась и задумалась, за что расплатился её муж, быть может, она бы действовала умнее. И теперь у нас было бы меньше проблем. Но её вели не умозаключения, а инстинкты. Она повесила человека, который её предал, у вершины самого высокого дерева во всём графстве. Итана забрала у меня мех с вином, из которого мы пили всю дорогу, и, вынув пробку, подняла его над головой. Когда она его опустила, изумрудные глаза нездорово блестели, но голос звучал всё так же спокойно. — Не повторяй её ошибок, Ники. Убивая врага, убедись, что его голова отделена от тела, сердце пробито насквозь, и весь труп сожжён в золу. Кроме черепа, череп можно оставить. — Повесить, отрубить голову, четвертовать в небе и замуровать потом заживо, — кивнула я. — Поняла вас. При следующей встрече с нашим упырём в капюшоне так и сделаю. Итана покачала головой снова. — Едва ли это поможет. Теперь мы его так просто не убьём. Здесь нужны иные средства. Она посмотрела на свои руки. Пальцы слегка дрожали. — Астория? — предложила я. — Она — бывшая жрица Матери Снов, а та, вроде, не любит бродячих мертвецов. Итана вздохнула. — Что ты знаешь о некромантии, Ники? Я пожала плечами. — Ходячие трупы, раскопанные могилы, оживление мёртвых, умерщвление живых. Это запрещено, так что всем хочется. Культ Матери Снов, вроде бы, на них охотится. — Клинки Великой Матери, — поправила Итана. — У культа три ветви — рождение, смерть и возмездие. Последнее ещё называют правосудием. Они — палачи, убивающие по приказу храма. Я никогда раньше не задумывалась о разделении труда в храме Матери Снов, и теперь меня впервые посетила разумная мысль, что Астория в своей прошлой жизни явно не родовспоможением занималась. — У них, скорее всего, найдутся средства воздействия на существа вроде Отто, — продолжала Итана. — Но есть загвоздка. — В чём? — Он вернулся из-за грани, оттуда, откуда нет пути назад, — медленно проговорила она. — Это нельзя сделать без посторонней помощи. Каким бы путём это не произошло, но ему явно помогает нечто, достаточно могущественное, чтобы скрыть его от взора Матери Снов. — Жаль, мы не знаем, кому он… — я запнулась. Всего моего природного цинизма не хватило, чтобы произнести это вслух при Итане. — Кому он принёс жертву тогда. — Да, это упущение. Я внимательно посмотрела на своего командира. Итана была пьяна, насколько только может быть пьян человек, возместивший потерянную кровь залитым в себя вином. Но выглядела она, пожалуй, трезвее многих, не бравших в рот ни капли. Опьянение выдавал только влажный блеск в глазах и то, как спокойно она говорила мне о том, что никогда не рассказала бы в иных обстоятельствах. — Хорошо бы это узнать, — пробормотала она. — Это и то, как он тогда освободился… — А он точно мёртв? — всё же уточнила я. — Если вы его повесили так же, как привязали в посольстве пегасов… Итана посмотрела на меня и вдруг рассмеялась. Звучало это жутковато. — Нет, Ники, — проговорила она, отсмеявшись. — Нельзя стать полноправным некромантом, не побывав на той стороне. Я хорошо его повесила. Ночь давно уже вступила в свои права, когда мы, наконец, устроились в хижине у ствола на верхнем ярусе. Те’Рио, смущённо улыбаясь, показала нам два гамака, которые местным жителям заменяли кровати, и убежала, на прощание украдкой коснувшись моей руки. — По-моему, ты завербовала нового дозорного, — пошутила Итана, забираясь в гамак. Несмотря на явную утрату координации, справлялась она с этим очень ловко. У меня ушло куда больше времени, чтобы разобраться, с какой стороны лезть в похожий на кокон тканевый мешок. — Ей же лет семь. — Восемь. — Без разницы. Она забудет обо мне сто раз, пока достигнет возраста вербовки. Итана покачала головой. — Едва ли. У маленьких девочек хорошая память. Я провалялась в гамаке ещё с полчаса, дожидаясь, пока все заснут. Как только дыхание всех обитателей хижины выровнялось, я тихо выскользнула из гамака. Итана спала как убитая и даже не вздрогнула, когда я осторожно поправила ей одеяло — ночью на такой высоте всегда прохладно. Не удержавшись, я украдкой коснулась пряди золотых волос, упавшей ей на лицо, и только после этого наконец выбралась наружу. Звёзд в небе не было видно из-за густой кроны кедров. Цельс дремал на жёстком настиле, свернувшись клубком, так что морда лежала на ногах, частично прикрытая крылом. Я погладила согнутую золотистую шею. Жеребец фыркнул во сне, но, как и его хозяйка, не проснулся и даже не стал открывать глаза. Я прошла дальше, в темноту, которую больше не разгоняли разноцветные фонари. У края настила тьма была особенно густой, непроницаемой для пробивавшегося сверху света лун. Я протянула руку. Тьма сделала шаг вперёд и шумно выдохнула мне в ладонь. — Ложись спать, — сказала я. Селебрити мотнула головой и прошла дальше. Её копыта ступали по доскам из мёртвой древесины почти беззвучно. Она выбрала место в тени, куда не падал лунный свет, и улеглась там, вопросительно глядя на меня. Я опустилась рядом и облокотилась на крыло кобылы, зарывшись рукой в чёрные перья. Я сплю редко, точнее, почти никогда. Порой мне снятся сны, но наутро я их не помню — они словно проходят мимо сознания, не задерживаясь в нём. В этот раз всё было иначе. Мне снилось падение. Я падала с огромной высоты, зная, что лететь осталось пару секунд, что ещё мгновение — и всё кончится навсегда, но полёт всё не кончался. Падение длилось и длилось, секунды растягивались в минуты, минуты превращались в часы. Я поняла, что буду падать всю оставшуюся жизнь, но так никогда и не достигну земли. И страх, сопровождавший падение, превратился в отчаяние. Потом что-то огромное шевельнулось впереди, расправляя чёрное крыло. Маховые перья на нём были похожи на павлиний хвост, где каждое перо заканчивается синим «глазом». Вот только это были не цветные бородки. Множество самых настоящих глаз на кончиках перьев уставилось на меня, тупо выкатив белки, не скрытые веками. По бокам хлестнул длинный гибкий хвост. С громоподобным стуком переступили копыта. Нечто большое, что невозможно воспринять целиком, являлось по частям, которые не складывались в единую картину. «Лети, — сказало мне что-то впереди. — Расправляй крылья и лети». Я раскрыла свои крылья, и тут же мощный воздушный поток ударил снизу, обращая моё падение вспять. Я открыла глаза. Рафаэль сидела передо мной на сером камне, согнув одну ногу и обняв руками колено. Она смотрела на меня в упор, а облака над её головой неслись по синему небу, словно вспугнутые зайцы. — Ты вообще спишь когда-нибудь? — возмущённо поинтересовалась она. — Редко. — А похоже, что никогда, — Рафаэль поморщилась и оглянулась, глядя на что-то у себя за спиной, чего я не могла видеть. — Чем вы там занимаетесь? — Ну, мы нашли человека в капюшоне, купили тебе салернский кристалл, спёрли багровый клинок и разгромили посольство Тальбрэ в Сангине, — перечислила я. — А у тебя какие новости? С минуту, хотя во сне нет времени, Рафаэль разглядывала меня, будто видела впервые. — Мне нужен проход в Борей, — сказала она наконец. — Как можно скорее. — Ты хочешь, чтобы я сделала дырку в Завесе, и через ту сторону провела тебя в Борей? — уточнила я. Она нетерпеливо мотнула головой. — Нет! Мне нужна стабильная червоточина. Хотя бы на несколько секунд, чтобы провести двух пегасов под всадниками. — Ты нашла отряд, и он не взлетит, — поняла я. Рафаэль кивнула. — Я нашла отряд, он не взлетит, и мы сидим в осаде, окопавшись в храме Фульги. Так что постарайтесь найти нас поскорее. Я помедлила. — Забыла сказать. Тальбрэ запрещает Дозору летать верхом в своих границах. — Я в курсе. — Мы думаем, они что-то прячут. И, скорее всего… Рафаэль снова оглянулась через плечо. — Нет времени, — бросила она. — Поднимитесь выше облаков, если нет другого выхода. Закрой пегасов щитами и лети сквозь град стрел, если понадобится. Вы нужны мне как можно скорее. Я открыла глаза, проснувшись на этот раз окончательно. В прорехах кроны наверху виднелось посветлевшее небо, но среди ветвей кедра всё ещё было темно. Селебрити дремала, вытянув шею и положив голову на доски настила. Я сунула палец ей под крыло и пощекотала мелкие шелковистые пёрышки, смешивающиеся с шерстью. Она дёрнула ухом в мою сторону, но не проснулась. — А потом кто-то будет спрашивать меня, почему я не сплю. На этот раз кобыла приоткрыла глаза и подняла голову, чтобы наградить меня вопросительным взглядом. — Поднимайся, — сказала я ей. — Нужно лететь спасать наш отряд. При слове «лететь», которое поймали изогнутые уши, Селебрити проснулась в мгновение ока. Я поднялась на ноги. Кобыла тоже вскочила, отряхнулась, как мокрая лошадь, и расправила, потягиваясь, поочерёдно оба крыла. Потом нетерпеливо толкнула меня носом. — Погоди, — ответила я. — Сначала разбудим Итану. Вылететь сразу же, как требовала Рафаэль, у нас всё равно не вышло. Хотя Итану мне удалось разбудить без проблем, вместе с нею проснулась и добрая половина клана Те’Вери. Нас вознамерились проводить как положено. Тут же выяснилось, что «как положено» включает в себя завтрак — тут я ничего не могла возразить, — ритуальное прощание с деревом, что тоже не заняло много времени, и обязательное вручение путникам даров, которые пригодятся им в дальнем полёте. Я пыталась отвертеться, напоминая, что нас просили вылететь срочно, а Рафаэль не из тех, кто легко поддаётся панике. Итана выразительным взглядом охладила мой пыл и тихо велела заткнуться и терпеть. Она тоже явно беспокоилась, но старалась не подать виду. Мы прожевали лепёшки, сдобренные кедровым маслом, не чувствуя вкуса, и набили полные сёдельные сумки копчёной рыбы, не ощутив её запаха. Под конец прощания старый Те’Вери вынес из святилища у ствола большой свёрток парусины и преподнёс мне, сказав только: — Это должно принадлежать вам. Я развернула грубую просмолённую ткань, и челюсть у меня поехала куда-то в сторону. У меня в руках, замотанный в парусину, лежал комплект снаряжения на пегаса. Чёрная кожа была отполирована до блеска, расшита серебром и украшена аметистами. Я одной рукой быстро перебрала свёрнутые в кольцо ремни. Здесь было всё, от уздечки с двумя ремнями, охватывающими морду над храпом, до седла без сиденья, состоящего только из ремней и прошитой кожи. На нём не было стремян или сидения, только привязные ремни, так что оно легло бы на любого пегаса, независимо от ширины спины и длины лопаток. Посеребрённые пряжки позволяли подогнать подперсье и подхвостник по размеру. Я оглянулась на Итану. — Командир, мы не можем это принять. Та покачала головой. — Придётся, Ники. Сделай над собой усилие. — Но это же… — Это не тебе, — тихо сказала Итана. — Это ей. Она взглядом показала на Селебрити, которая нетерпеливо ковыряла копытом настил чуть в отдалении. Мне ничего не оставалось, кроме как поблагодарить Те’Вери и пересобрать пегаса, на ходу подгоняя снаряжение по размеру. Пегасы Озёрного Края мельче и легче других пород, хотя всё же крупнее Цельса. Рослая Селебрити на их фоне казалась настоящим монстром, но я держала в памяти слова Рафаэль, что она, скорее всего, ещё подрастёт. Чёрные ремни скрылись в чёрной шерсти и перьях. Остались только серебряные орнаменты шитья и фиолетовые камни на уздечке и подперсье. Я потрогала фиолетовую звезду на серебряной цепочке, вшитой в налобник. — Это ритуальное снаряжение Звёздного Ветра, — пояснила мне Итана, помогая пристегнуть набитые сумки к кольцам на спинных ремнях. — Жеребца, от которого ведут род все пегасы Озёрного Края. Я с сомнением посмотрела на кожаные ремни у себя в руках. — В смысле, он на нём летал? — Не совсем, вернее, никогда. Оно ритуальное, — Итана рассмеялась, глядя на моё изумлённое лицо. — Звёздный Ветер жил много веков назад. Он что-то вроде предка-покровителя для местных пегасов. Так что на каждом дереве для него есть ритуальный комплект амуниции, на случай, если он вдруг переродится и нужно будет чем-то его обвесить. — Серьёзно? — Серьёзнее некуда, — заверила она меня. — Ну а Те’Вери имеет некоторые основания полагать, что Селебрити — это возродившийся в новом теле Звёздный Ветер. Кстати, про него сказано, что он вернётся «на севере», но не уточняется, как далеко должен быть этот север. Я вздохнула. — Но она же кобыла. Итана пожала плечами. — А какая разница? Нигде не сказано, что Звёздный Ветер должен возродиться обязательно жеребцом. Это уже не то пятая, не то шестая его инкарнация. Отнесись к этому с пониманием. Я честно постаралась, но чувство глубокого недоумения сопровождало меня всю дорогу, пока мы прощались с гостеприимными хозяевами и покидали Озёрный Край. Итана взяла курс на атраксианские равнины не сразу. Сначала мы поднимались на север над Великими Озёрами, затем, набрав высоту — над руслом Торна. Наконец восходящие потоки воздуха вблизи гор подняли пегасов на огромную высоту, где земные ориентиры смазывались и теряли своё значение. Остались только небо, ветер, солнце и невидимые в это время суток луны. И чувство направления — тот компас в голове у каждого пегаса, который позволяет им легко ориентироваться в небе при любой облачности и в любое время дня. Мы не стесняемся пользоваться этой способностью. Всех пегасов Дозора рано или поздно обучают команде «покажи север». По команде пегас должен развернуться носом к северу, а хвостом к югу, независимо от того, стоит он в деннике или парит в небе. Итана взяла прямой курс к храму Фульги именно так — зная координаты конечной точки и зная, где мы находимся, она просто велела Цельсу показать север. После этого ей оставалось только повернуть его под нужным углом относительно стрелки воображаемого компаса. Мы понеслись высоко над облаками, нагло игнорируя требования Тальбрэ не летать в их границах. За время полёта у меня сложилось ясное понимание, что я должна сделать. Это ещё не было планом, время планирования придёт позже, но я уже чётко видела перед собой цель и знала, что добьюсь её. Как — было уже не важно. Это похоже на сложную посадку под ветром, когда главное — видеть точку приземления, и тело само приведёт к ней пегаса. Я решила, что убью человека в капюшоне, на сей раз окончательно. За Итану, за Селебрити, за каждого пегаса, так или иначе пострадавшего от его амбициозных планов. Неважно, жив он или мёртв — если понадобится, я выпорю его имя с канвы мироздания.* * *
— Это не храм из воспоминаний Те’Ами. Это было первое, что я сказала, затащив пегасов внутрь по крутому пандусу, сложенному из вытертого от времени белого камня. Пара арбалетных болтов ударилась в ментальный щит за моей спиной, но скорее для проформы — пробить его у стрелков не было ни единого шанса, а подойти ближе им не давал здоровый инстинкт самосохранения. Цельс успел ещё оглянуться и выразительно окрыситься в их сторону, прежде чем Итана затолкала его внутрь. Храм был не тот, потому что тот храм мы пролетели — иным зрением я видела внизу аккуратный шрам, закрывший трещину в Завесе. Те’Ами работала аккуратно. Если повезёт, через некоторое время ткань мироздания к этом месте окрепнет и закроет получившийся шов, вернув себе былую целостность. Но там, где напали на отряд, была, скорее, небольшая часовня. Храм, в который мы ввалились теперь, оказался больше раза в три. По бокам от высокого крыльца тянулись пандусы, чтобы заводить внутрь лошадей — точнее, выводить наружу, потому что подняться они могли и по ступенькам, а вот со спуском возникли бы проблемы. — Эти храмы здесь понатыканы в каждой роще, — отозвалась Рафаэль, принимая у нас пегасов. — Была тут незадолго до Реформации манера ставить их на месте старых алтарей в кругу деревьев. Дуб — священное дерево Фульги. Я не удержалась от смешка. — Ну, она богиня грома, а не мудрости. — Определённо, — согласилась Рафаэль. — Где Тантал? — Носится, — ответила за меня Итана. Тантал, которого Рафаэль выпустила, чтобы встретить нас и провести к храму, затерянному в глубине дубовой рощи, остался снаружи. Болты не могли попасть в него благодаря ошейнику, и мерин этим откровенно наслаждался. Кажется, он успел застояться в храме. — Как вы сюда добрались? — спросила Итана, оглядываясь. — Короткими перебежками, — фыркнула Рафаэль. — Осмотритесь, тут довольно занятно. Следовало признать, она была права. Хотя храм был брошен поколения назад, дары и украшения — вынесены или заграблены, фрески на стенах сохранились. Уцелел каменный алтарь, корыта и ясли для лошадей, стойки для сёдел. Кажется, даже громоотвод в шпиле, проведённый через крышу к жертвеннику, на котором должен был вспыхнуть от удара молнии священный огонь. Теперь, впервые за долгие годы, в поилках была вода, а на площадке вокруг алтаря, посыпанной белым песком, остались отпечатки копыт. Только не лошадей, а пегасов. Реми помахал нам рукой. Он сидел на краю корыта с водой и перебирал арбалетные болты, оттирая их от крови и откладывая те, которые ещё можно было использовать, в сторону. У его ног лежали два пустых восьмизарядника с длинными плечами. На одном не хватало тетивы. — Здравья желаю, капитан, — голос Реми звучал притворно весело, но в глазах плескалась бесконечная усталость. — Извините, у нас тут немного не прибрано. Он показал на арбалеты у своих ног. Итана выразительно подняла бровь. — Трофеи? Реми пожал плечами. — Не оставлять же их врагу. Но в их магазины нормальные болты не лезут. Я пробовал укоротить, толку мало. — Нас тут пару раз пытались взять штурмом, но потом оставили эту идею, — подала голос Ванда. Она сидела, прислонившись к стене, и выглядела чуть лучше, чем в воспоминаниях Ами, но только чуть. В руках у неё был третий арбалет, блочный, и тоже явно трофейный. Наш отряд не терял времени даром, ожидая, пока явится помощь. — Теперь ждут, пока у нас кончится вода, и мы поневоле вылезем во двор к колодцу, — добавил Реми. — С нашим расходом это не займёт много времени. Он показал подбородком на пегасов в дальней части храма. Шира дремала стоя, опустив голову и подогнув одну заднюю ногу. Аякс развалился всей своей огромной тушей на песке, окружавшем жертвенник, разметав крылья. Они застилали половину помещения пернатым ковром. Светлые перья были в пятнах запекшейся крови. Пегас не подавал признаков жизни, только по слабому колебанию боков можно было заметить, что он ещё дышит. — Он выживет? — тихо спросила Итана. — Если мы не облажаемся здесь, то да, — отозвалась Рафаэль. — Хотя поднять его будет той ещё задачей. Тяжёлых ран и переломов нет, но наконечник болта порвал лучевую артерию на крыле. Так что лежать он будет ещё долго. — Он прикрывал взлёт Те’Ами, — пояснила Ванда. — Мы тогда смогли вырваться. Второй раз так не получится. Мне было, что возразить на это. Если выпустить одной волной Цельса, Тантала и Селебрити… — Я тут запустила пару солнечных копий, — ухмыльнулась Рафаэль. — Жаль, на них уходит много сил, но это было красиво. Итана поморщилась. Я её понимала. Нежным эвфемизмом «солнечное копьё» называют одну из самых неприятных боевых техник магии крови, когда маг буквально заставляет кровь оппонента вскипеть прямо в сосудистом русле. — Так вокруг храма из-за этого воняет горелым мясом? Рафаэль фыркнула. — Нет, по ряду других причин. Из-за этого обычно пахнет кровяной колбасой. Свежей такой. — Молчи, — попросил Реми. — Я сейчас бесславно скончаюсь, захлебнувшись слюной. — У нас есть копчёная рыба, — напомнила я. — И вода, но мало. И ещё орехи. Реми поднял на меня взгляд, в котором была вся скорбь угнетаемых племён. — И ты говоришь об этом только сейчас? Я пожала плечами. — Ты не спрашивал. — Сначала едим, потом решаем, как будем прорываться, потом уходим отсюда, — скомандовала Итана. — Ники, доставай рыбу и прочие сувениры. Реми, сколько воды у вас осталось? Тот показал на корыто. — То, что в поилках, и всё. Не мы здесь основные её потребители. Я посмотрела на лежащего, разметав крылья, Аякса. Можно было догадаться. Рафаэль внимательно следила за тем, как я отстёгиваю сёдельные сумки от ремней, опутавших чёрную шкуру Селебрити. — Аметисты? — спросила она наконец. — Предупреждаю, ещё одна шутка про камни под цвет глаз — и я за себя не отвечаю. Она пожала плечами. — И в мыслях не было. Аметист — камень воздуха. Считается, что он помогает сохранить рассудок на краю мира, там, где истончается ткань реальности. — Считается? — Ну, этим поверьям недостаёт экспериментальной базы, — Рафаэль ухмыльнулась. — Возможно, никто из экспериментаторов не выжил, чтобы поведать миру результаты своего удачного опыта. Селебрити повернулась к ней и толкнула носом под руку. Она развела руками. — Ничего нет. Только погладить могу. Кобыла вполне удовлетворилась и этим. Я смотрела на них с тенью ревности. Селебрити проявляла возмутительно мало внимания по отношению к большинству посторонних, но Рафаэль была исключением. Мы устроились на песке у алтаря, разложив на самом алтаре фляги с вином и копчёную рыбу. Ванда уселась на круп Аякса, чего последний, кажется, даже не заметил. — А теперь рассказывайте, что вы нашли, — потребовала Рафаэль, пристально глядя на нашего командира. Итана прищурилась: — Рапорт?.. — Оцените моё милосердие: я ведь не заставляю его писать в двух экземплярах. — Прежде всего, — сказала Итана, — вот. Она стащила с шеи цепочку, на которой покачивался салернский кристалл. — Одобряю, — кивнула Рафаэль. — А где остальной золотой запас? — Сначала выслушай про этот, — посоветовала я. — Потому что это, с огромной долей вероятности, новодел… Вкратце, опуская красочные подробности, мы рассказали почти всё. Вернее, всё, что стоило знать Ванде и Реми. Об истреблении пегасов, о внешней политике Тальбрэ, о существовании контролируемого прорыва и о том, какую роль играл в этом человек в капюшоне — но не о том, что связывало его с Итаной. Быть может, поэтому Рафаэль всё время буравила нас подозрительным взглядом. — Так геноцид не делается, — сказала она наконец. Итана подняла бровь. — Поясни, — попросила она. Рафаэль щёлкнула пальцами. — Истребление пегасов. Их слишком много и они слишком подвижны. Даже если всё человечество хором ополчится на них в один момент, всех в любом случае не убить — останутся дикари на островах Внешнего Кольца, где нормальным людям даже находиться больно. Так можно истребить лошадей, кошек, собак, даже крыс, но ты не перебьёшь силой оружия пегасов, которые просто взлетают и уносятся за горизонт. На планерах их не догонишь, на других пегасах тоже сомнительно. В основном потому, что тот, кто летает на пегасе, в его родичей стрелять не станет. — Ну и отлично, — вклинился Реми. — Значит, план этого помешанного господина обречён на провал. Рафаэль покачала головой. — Едва ли он такой идиот, что верит, будто пегасов можно уничтожить, просто стреляя в них. Я бы точно не поверила. Итана бросила на неё внимательный взгляд. — А как бы ты поступила? — спросила она. Рафаэль поморщилась. — Я бы нашла заболевание, смертельное для большинства заражённых пегасов, но безопасное для людей, и распространила его в популяции. Везде, от континента до островов на краю мира. А потом, когда выжили бы только переболевшие, добивала оставшихся. Мы уставились на неё с ужасом. Она пожала плечами. — Вы спросили, я ответила. — Белые крылья Аланка, — тихо сказала Итана. — Нужно организовать карантин там, куда их перегоняли. — Если ещё не поздно, — мрачно добавила я. Словно в напоминание о белых крыльях, в храм ввалился Тантал. Он выглядел довольным, хотя и слегка взмыленным. Арбалетных болтов из него не торчало. — Однажды ему попадётся незаговоренная стрела, — мрачно предрекла Итана. Рафаэль усмехнулась. — Никто не бьёт по пегасам простыми стрелами, — заметила она. — Это бесполезно. И… — Смотрите, — сказала вдруг Ванда. Мы все уставились сперва на неё, а затем — туда, куда она показывала. У входа в храм, рядом с тем местом, где стоял Тантал, воздух странно дрожал, напоминая рябь над костром. Вот только никакого костра там не было. Я закрыла глаза и взглянула на мир иным зрением. В потускневших, серых стенах безжизненного храма, который утратил смысл своего существования, ярким росчерком светилась трещина в ткани мироздания. Крохотная, меньше ладони, и такая тонкая, что мы бы не заметили её, не встань пегас под правильным углом. Ничего удивительного. Здесь, в роще, Завеса сделалась хрупкой, хотя и не такой тонкой, как на краю мира вроде Плато Морганы. И всё же она истончилась и треснула, как пересохшие губы трескаются на морозе. Такие трещины порой закрываются сами. А порой — расползаются вширь, увеличиваются, и однажды, когда рана в Завесе расходится в стороны, в мир выплёскивается поток не-реальности, заставляя материю вспыхнуть эфирным пламенем, расплавляя её, искажая и превращая в нечто чужеродное. Не открывая глаз, я сделала пару шагов вперёд и протянула руку. Пальцы скользнули сквозь ткань привычного нам материального мира вглубь, внутрь открывшейся трещины. Ногти словно обожгло ледяным пламенем. Я облизнула ставшие вдруг солёными губы. Двумя руками, осторожно, словно соединяя края очень тонкого теста, я сомкнула расползающуюся Завесу. Края трещины слиплись друг с другом, схватились невидимыми нитями и сошлись, чтобы больше не расходиться. Свечение погасло. Перед моим взором, не тем, для которого нужны глаза, осталась лишь тускло-серая стена. — Просто и эффективно, — прокомментировал позади голос Реми. — Даже не задумалась. Я бы вот поостерёгся туда руки совать. Я открыла глаза и оглянулась. Мне запоздало пришло в голову, что Реми и Ванда могли посчитать, будто я рисуюсь, соединяя разрыв голыми руками. — Надеюсь, Завеса здесь идёт трещинами не потому, что мы оскверняем храм, раскладывая харчи на алтаре, — вздохнула Ванда. — Ещё и пегасов притащили. Рафаэль фыркнула. — Вот так и начинают верить, что крылья рвут Завесу, — заметила она. — Я не про это. Первая трещина здесь тоже была в храме Фульги, — Ванда задумчиво посмотрела на алтарь. — Может это быть связано с тем, что её забыли и ушли молиться другим богам? — Завеса часто рвётся вблизи культовых мест, — напомнила Итана. — В них она всегда тоньше, это естественный процесс. И место не обязательно должно быть оставлено. На заре моей карьеры так выгорел целый храмовый комплекс Единства на Фиделисе. А там были толпы паломников. Не все успели сбежать. Я поморщилась. У Итаны есть удивительная способность облекать страшные и омерзительные вещи в очень мягкие слова. Но сейчас в брошенном храме не было посторонних, которых формулировка могла бы ввести в заблуждение. «Не успели сбежать» здесь означало, скорее, «мы долго прорубались сквозь то, во что они превратились». — Это когда тогдашний капитан половину Дозора положил? — насторожился Реми. — Четыре отряда, — подтвердила Итана. — Включая свой. Нас осталось три человека и пять пегасов против восьми полыхающих зданий. Помощи ждать было неоткуда, сбить пламя — нечем, а из-за него мы даже не могли приблизиться к прорыву. Который всё расширялся. Дело явно шло к тому, что Фиделис вскоре станет вторым Салерно. — И что вы сделали? — наивно спросила Ванда. Рафаэль усмехнулась. Она-то знала, что. Итана пожала плечами. — Ну, я спросила епископа, что он выбирает — спасение острова или спасение мира. Он выбрал мир, и я поступила… Нехорошо. Но других вариантов не было. — Нехорошо? — переспросил Реми. Итана вздохнула. — Я рассекла Завесу в другом месте и пустила встречный огонь. Эфирное пламя схлестнулось друг с другом, встретило на пути выжженную землю и погасло. Два встречных прорыва в Завесе сколлапсировали, и целый кусок реальности между ними схлопнулся, как проколотый мяч. Когда пыль осела, оказалось, что за пределами аномалии прошло два дня, которых для нас просто не существовало. Теперь там огромный рубец в пространстве и времени, два храма исчезли вовсе, от одного осталось две с половиной стены. Его даже восстанавливать не стали, так и стоит как пример божественного чуда и наказания смертным за грехи. Паломников стало только больше. Куски разбитых витражей некоторое время продавали как фальшивые салернские кристаллы, но потом эта лавочка всё же прогорела. — А вас попросили стать командиром Дозора, — добавила я. Итана кивнула. — А меня вежливо попросили занять место покойного командира, потому что больше было некому, — подтвердила она. — Наверное, опасались, что, если просто приказать, то я сколлапсирую им ещё что-нибудь. Все рассмеялись. Рафаэль обошла алтарь, чтобы проверить Аякса. — Интересно, — произнесла Ванда, задумчиво глядя туда, где ещё недавно была трещина, — если здесь снова начнут приносить жертвы, это истончит Завесу или укрепит её? — Проведи опыт, — посоветовал Реми. — Только жертву выбирай не сильно крупную, вдруг и правда Завеса порвётся. Интересно, те ребята снаружи не сгодятся? — Не сгодятся, — разочаровала его Итана. — Фульга, в отличие от Матери Снов, человеческие жертвы не приемлет. — Жаль, — вздохнул Реми. — А что она берёт? — Ну, подумай, — предложила из-за алтаря Рафаэль. — Она — богиня, которая мчится по небу на стальном коне, высекая молнии ударами топора. Её священное животное — лошадь, а дерево — дуб. Какие жертвы могли приносить такому божеству? — Жёлуди? — предположил Реми. Мы засмеялись. Рафаэль махнула рукой, как бы признавая, что он безнадёжен. — Конскую упряжь! Лучше дорогую, конечно, но, думаю, любая сойдёт. Сними с Ширы всё и клади на алтарь. — Почему я? — возмутился Реми. — И почему с Ширы? — Она точно не полетит, — пояснила Рафаэль. — И инициатива наказуема. — Это была идея Ванды, — пробурчал Реми. — Ей с простреленной рукой не слишком удобно будет расстёгивать ремни, — вступилась я. — Давай, помогу. — А это ничего, что Шира, вообще-то, не лошадь, а пегас? Я оглянулась на Рафаэль, которая сидела на корточках перед крылом Аякса. — Слушайте, этот культ постепенно забывают уже больше столетия, — фыркнула она. — Храмы пришли в упадок, жертвы не приносят, рощи гибнут. Я бы на месте Фульги не стала придираться к таким мелочам. Она не в том положении, чтобы перебирать харчами. Мы с Реми переглянулись и дружно признали этот аргумент убедительным. Итана освободила алтарь и смахнула с него вековую пыль. Ванда разровняла взбитый копытами песок вокруг. Разоблачённая Шира вместе с остальными пегасами с интересом наблюдала за тем, как мы, чувствуя себя довольно глупо, раскладываем на алтаре кожаные ремни. Рафаэль выдернула у каждого пегаса из гривы по небольшой пряди, связала их и положила получившийся разноцветный шиньон под выход молниеотвода над жертвенником. Затем пальцем начертила на песке шесть охранных рун. — На случай, если что-то пойдёт не так, — пояснила она в ответ на мой изумлённый взгляд. — Ну, Ник, твой ход. — Почему это мой? Рафаэль пожала плечами. — А чей ещё? Ванда ранена, Итана тоже — они жертвоприношением заниматься не могут, Реми нечувствителен, я — маг крови, и тоже не гожусь. Остаёшься ты. Я вздохнула. Следовало ожидать чего-то подобного. Итана коснулась моего плеча и ободряюще улыбнулась. — Давай, Ники. Ты умеешь это лучше всех нас. — Если бы, — пробормотала я. Но слова командира, несмотря ни на что, внушили мне уверенность. Я медленно сжала и разжала кулаки, чтобы протянуть время. Успеть увидеть, вдохнуть, почувствовать опустошённый храм, лишённый самой своей сути, утративший смысл существования. Вместо пляски языков пламени и блеска молний наполненный теперь только пылью и пустотой. В наступившей тишине мне показалось громким собственное сердцебиение. Даже дыхание пегасов, стук переступающих копыт, шорох перьев — всё померкло, утонуло в серой пустоте. Я сделала шаг вперёд и преклонила колено перед алтарём. Ноги увязли в холодном песке. — Прости нас, — сказала я. Где-то в небе, бесконечно далеко отсюда, прогремел первый раскат грома. Я закрыла глаза, но всё равно чётко выдела перед собой потускневший алтарь из серого камня. — Прости, что мы вторглись в твой храм, прости, что привели за собой погоню с арбалетами. Прости, что нам пришлось пролить кровь там, где место пламени. Прости, что не проявили уважения. Прости нас и прими наш скромный дар в благодарность за твоё гостеприимство. Сверкнула молния. Прямо над нами прогремел гром. С неба, затянутого тёмно-синими тучами, хлынул стеной ливень. От удара молнии в громоотвод проскочила искра, запалившая конский волос. Пламя охватило весь алтарь, рванулось ввысь и загудело, освещая серые стены всеми оттенками жёлтого, рыжего и красного. Женщина на огромном коне, закованном в броню цвета зимнего моря, оглянулась и встретилась со мной взглядом. Ветер трепал её длинные, золотисто-рыжие волосы, золотые глаза смотрели на меня, не мигая. В руке она сжимала топор с длинным, как у боевой секиры, древком, по лезвию с треском проскакивали и исчезали голубовато-белые молнии. Конь тоже повернул голову, уставившись на меня выпуклыми зелёными линзами. На нём не было уздечки, только седло, с обвязкой, как у пегаса. У него не было крыльев, но он скакал по облакам, топча их заключёнными в броню копытами. Капли дождя грохотали по крыше, на алтаре полыхало пламя, штормовой ветер рвал листву со священных дубов. Женщина на стальном коне смотрела мне в глаза. Я была в храме, преклонив колено перед алтарём, и одновременно снаружи, где бушевала вдруг налетевшая буря, и нигде, перед лицом всадницы с золотыми глазами. Я находилась везде сразу, и одновременно меня не существовало. Ветер взвыл и ударил сбоку, сбивая с ног человека с арбалетом, тщетно пытавшегося укрыться под кронами деревьев. Молния ударила в громоотвод снова. Тёмные крылья развернулись за моей спиной, инстинктивно ловя ветер. «Чего ты хочешь?» — спросил меня рёв бури снаружи, гул пламени на алтаре и голос женщины с золотыми глазами, который не был голосом. — Прости нас, — сказала я. Женщина кивнула, развернула коня и продолжила свой путь. Стальные копыта ударили по облакам. Ветер стих. Ливень превратился в слабый дождь, который вскоре сошёл на нет. Я открыла глаза. Язычки пламени плясали на алтаре, постепенно угасая. Сбруя пегаса, сделанная из кожи и металла, обратилась в пепел. Но главным было отнюдь не это. Рафаэль стояла на коленях у алтаря, касаясь одной рукой его, а другой — Аякса, лежащего на песке. Я не видела, но чувствовала поток сырой энергии, текущий сквозь её тело. В отличие от меня, принимавшей удар на грудь, как крепостные ворота встречают таран, Рафаэль действовала тоньше и сложнее. Она осторожно пропускала поток сквозь себя, по венам, артериям и нервам, и отдавала пегасу, не оставляя излишков и не расходуя собственные силы. Каким-то образом ей удалось поймать момент, когда молния Фульги коснулась алтаря, и теперь она этим пользовалась. — Вот так, значит, — не удержалась я. — Ты маг крови, и для ритуала не годишься. Рафаэль пожала плечами, ни на секунду не прерывая своего занятия. — Стоило попробовать. Был шанс, что получится. Хотя я тебе скажу, тащить силы из божества, даже слабого и забытого — удовольствие ниже среднего. Итана откашлялась. Ванда вежливо отвернулась и посмотрела в другую сторону. Сложно было её винить — всё же дело было в её пегасе, и она тут была лицом заинтересованным. Реми переводил взгляд с меня на Рафаэль, на Итану, а потом обратно. — Во имя Великой Матери, что здесь происходит? — вопросил он наконец. Я посмотрела на Итану. Та вздохнула. — Напоминание о том, почему магия крови запрещена, — туманно отозвалась она. — Ну, спасибо, командир, — фыркнул Реми. — Исчерпывающий ответ. Мне сразу всё понятно стало. Итана вздохнула ещё раз. — Реми, маги крови способны забирать, грубо говоря, энергию, составляющую жизненные силы любого живого существа. Ты ведь об этом знаешь? — Я предполагал, что это немного иначе происходит, — хмыкнул тот. — Зубами в шею или ножом по горлу. А у богов нет крови. — Ты просто плохо искал, — донеслось из-за алтаря. Реми скрестил руки на груди. — И как она тащит силы из существа, у которого даже материального представления нет, не то что крови? — поинтересовался он. — Импровизирую, — мрачно отозвалась Рафаэль. Я покосилась на неё. Судя по тому, как посерело её лицо, импровизация ей не нравилась. — Ты будешь так сидеть, пока тебя наизнанку не вывернет? — уточнила я. Она усмехнулась и мотнула головой. — Поток слабый. Может, ещё что-нибудь на алтаре сожжём? — На Шире и так одна уздечка осталась, без повода! — возмутился Реми. В этот момент Аякс дёрнул ногой, просыпаясь. Через мгновение подёргивания превратились в сонный галоп. Раненое крыло вздрогнуло и ударило по воздуху, а затем сложилось. Рафаэль в последний момент успела шарахнуться в сторону и перекатиться по песку, уходя от удара. Тантал возмущённо вскрикнул и рванулся вперёд, видя, что на хозяйку вероломно напали. Селебрити по инерции сделала пару шагов за ним, оглянулась на меня и остановилась. Ванда бросилась к поднимающемуся пегасу и с силой похлопала его по шее, не то успокаивая, не то приводя в чувство. Рафаэль, целая и невредимая, поднырнула под второе крыло и оказалась на безопасном расстоянии. Аякс окинул нас всех диким взглядом и издал приветственный вопль. Остальные пегасы тут же откликнулись, и от их криков в замкнутом пространстве у меня немедленно заложило уши. — Думаю, мы можем выбираться! — прокричала Ванда, держась за уши, как только акустический кошмар немного утих. — Погоди, — усмехнулась Итана. — Нужно ведь ещё проверить, стала ли Завеса прочнее или тоньше, разве нет? Я усмехнулась. — Вот на срезе и посмотрим. Разрешите использовать багровый клинок, командир? — Попробуй, но будь осторожна. — Знаю, — я понимающе кивнула. — Если промахнусь, чинить буду сама. — Вот именно, — подтвердила Итана. Но она улыбалась. Я сняла с седла поделку из багровой стали, и, сделав глубокий вдох, глубоко рассекла ткань реальности одним взмахом клинка.
