Серое небо, черные крылья

Над обрывом чёрной бездны не найти пути иного, Окровавленные крылья не поднимут нас двоих. Боль, отчаянье и вера отковали душу снова, Только нет ей больше места среди мёртвых и живых. «Война в Небесах»

             Мы падали, и падение длилось вечность.       Перед нами проносились звёзды, у которых не было названия, и луны, сияющие в чужих небесах. Солнце погасло и вспыхнуло снова, ярче, чем тысячи других солнц. Ткань реальности рвалась и разрасталась, как побеги пшеницы под весенним дождём.       Я открыла глаза там, где не на что смотреть, потому что «чего-то» не существует. Как и самого понятия существенности. Как и бытия.       Тонкая серебристая граница отделяла хрупкий пузырь реальности от пылающего небытия. Нить упорядоченной энергии в царстве хаоса, сшившая два разреза в ткани вселенной, создавая подобие рукава.       Я не могла продержать червоточину долго, но по ту сторону нет времени. Происходящее длилось вечность, и одновременно меньше мгновения. Напряжение разрывало моё тело на куски, но при этом его не существовало.       Потом кто-то окликнул меня. Окликнул там, где нет воздуха, чтобы произнести слово и чтобы его услышать.        Я оглянулась — не физически, потому что это было невозможно. Но моя воля обратилась на что-то иное, кроме удержания червоточины, и от этого груз, приходившийся на неё, возрос в разы.       — Я тебя недооценил, — сказал человек в капюшоне, откидывая капюшон.       Его не было здесь — если уж на то пошло, то и никакого «здесь» тоже не было. И всё же я слышала его, видела, могла протянуть руку и почувствовать — эхо, отголосок бытия в небытии.       Я видела свет за его спиной, словно он стоял у окна, а вокруг подкрадывалась тьма, в которой шевелились не оформившиеся тени. Пока что не оформившиеся. Мёртвые глаза смотрели на меня, хотя не могли видеть.       — Рада видеть, что ты откопался, — ответила я, не произнося слов, которые всё равно нельзя было услышать. — Теперь не придётся доставать тебя из руин, чтобы расчленить на куски помельче.       Он не обратил внимания на эту угрозу.       — Я недооценил тебя, — повторил он. — Но всё ещё можно исправить. Ты можешь быть мне полезна.       — В деле расцепления твоей никчёмной души с мёртвым телом — несомненно.       Мертвец рассмеялся хриплым лающим смехом.       — Я, по-видимому, должен принести извинения, — заметил он, отсмеявшись. — Я был несправедлив. Мне следовало отнестись к тебе иначе.       — Ты в самом деле думаешь, что можно наворотить что угодно, потом сказать «ой, я искренне сожалею» — и всё будет в порядке? — заинтересовалась я. — Понимаю, почему Итана тебя прикончила.       Он поморщился, кривя мёртвое лицо в неестественной гримасе.       — Ты не знаешь подоплёки произошедшего.       — Я знаю вполне достаточно, чтобы не одобрить её решения. Тебя следовало не повесить, а расчленить, сжечь и развеять прах по ветру.       — Это было бы недостаточно мучительно, — он усмехнулся. — Взгляни на меня. Я — прекрасная иллюстрация того, что Лаура делает теми, кого любит.       Я фыркнула — насколько это возможно было сделать.       — А ты сам, конечно, к этому никаких усилий не приложил? Может, это она тебе на ночь читала неправильные книжки?       — Не будь её, — отозвался он, — того, что ты видишь, никогда бы не случилось.       — Ясное дело. У тебя способность брать на себя ответственность за собственные косяки, похоже, отрицательная. Даже сдохнуть нормально не смог.       Он покачал головой.       — Я понимаю тебя. Когда-то я был таким же — молодым, наивным и влюблённым, — он усмехнулся. — Хоть и не таким молодым, как ты сейчас. Эта женщина казалась мне идеалом. Но в душе она хладнокровное и жестокое существо.       — И ещё какое, — подтвердила я. — Ты себе даже не представляешь. Но ручаюсь, на моём фоне она просто невинная маргаритка. Когда я до тебя доберусь, покажу разницу.       — Тебе известно, кто был её отец? — спросил человек в капюшоне. — Куда делись её братья?       — Ты на них женился, что ли?       — Кто был её отец? — повторил он. — Почему она осталась одна, последней наследницей всего состояния? Что за проклятие уничтожило трёх старших братьев, но оставило в живых девушку?       — Не иначе как они были такими же сообразительными, как ты.       — Она не безгрешна, — поведал он мне как великое откровение. — Она может казаться невинной, но это не так.       — Да ну ладно, а я-то и не догадывалась.       Человек в капюшоне вперил в меня пронзительный взгляд мёртвых глаз.       — Она лгала тебе, — произнёс он. — И лжёт прямо сейчас.       — Все лгут, — отозвалась я.       Удерживать червоточину становилось тяжелее. Я понимала, что разрываюсь между странной беседой на границе сознания и растянувшимся на века мгновением перехода от одной прорехи в Завесе к другой. Но прекратить происходящее не могла.       — Ты помнишь, откуда ты? — спросил человек в капюшоне. — Что было с тобой прежде?       — Нет.       Ответ вырвался сам собой, прежде чем я успела задуматься.       — С чего начинаются твои воспоминания?       — Я пробираюсь через мангровые заросли, — и снова я отвечала, не задумываясь, не желая этого и одновременно чувствуя, что должна сказать. — Руки скользят по корням. Я иду по колено в солёной воде, затем по пояс. Заросли кончаются, я выхожу на белый песчаный пляж. Там разбит лагерь, пегасы спят у костра. Раздаётся сигнал тревоги…       …Все вскакивают, люди, пегасы, здоровые и раненые. Рафаэль с удивительным проворством вскидывает лук, хотя на пляже темно, источник света у неё за спиной, и ей придётся стрелять за звук. Астория поднимает топор, Меценат за её плечом храпит и роет копытом белый песок. Итана делает шаг вперёд, убирает шпагу и произносит какое-то слово, которого я не могу разобрать. Астория пытается удержать её за плечо, но она с лёгкостью вырывается из стальной хватки и быстрым шагом направляется ко мне…       — Что она сказала? — спросил человек в капюшоне.       — Я не помню.       — Что было до мангров?       — Я не помню.       — Вспомни.       Я попыталась вспомнить, дотягиваясь до тех уголков сознания, которые обычно спят, ненужные в повседневной жизни. Вспомнить всё, по крупице выковыривая воспоминания на свет.       — Кровь…       Мёртвый человек вскинул брови.       — Кровь. Тьма. Чёрные перья на чёрном камне.       — Что было до этого?       Я подняла голову — бессмысленный жест там, где жесты вообще не имеют смысла.       — Ничего.       — Ты так уверена в этом?       — Да. До этого меня не было.       Человек в капюшоне покачал головой.       — Ты ошибаешься.       — С чего ты взял?       — Я навёл справки. Я знаю, кто ты.       Против воли я подалась вперёд, теряя концентрацию на поддержании коридора.       — Да ладно. Этого даже я не знаю.       — Пожалуй, — согласился он. — Но я знаю, кем ты была прежде. То, о чём лжёт тебе Лаура.       «Её зовут Итана», — хотела поправить я, но не смогла.       К чему бы ни стремился человек в капюшоне, одного он достиг: у меня зародились сомнения.       — Так скажи, если знаешь, — предложила я. — Кто я? Кем я была раньше?       Мертвец усмехнулся.       — Пойдём со мной, — предложил он. — Мы с тобой оба не принадлежим к этому миру. Ты можешь быть мне полезна. Твои силы иного рода, чем я предполагал — это интересно, и это можно использовать. Ты не умеешь с ними обращаться как следует, но я могу тебя научить.       — Спасибо, мне это уже предлагали.       — Они предлагали, а я сделаю, — он не заметил сарказма или сделал вид, что не заметил. — Вместе мы можем добиться большего. Ты получишь силу, власть, знания.       — Путём ковыряния дырок в реальности и ковки стали в эфирном пламени? — я фыркнула. — Не интересует. У нас с тобой маловато общих интересов.       — Ты сможешь узнать, чем являешься, — добавил он.       Я поняла, что колеблюсь. Возможно, он был прав. Возможно, с помощью сил, которым он вверил себя, я и в самом деле могла бы узнать…       — Нет, — сказала я твёрдо. — Это я выясню и без твоей помощи.       Он скорчил печальную гримасу на своём неестественном лице.       — И тогда Лаура сделает с тобой то же, что раньше сделала со мной.       — Она могла сделать это уже сотни раз, начиная с того момента, как я вышла на пляж безоружная, не зная, кто я и где нахожусь. Астория предложила убить меня сразу. Она могла просто согласиться.       — Нет, не могла. Она жестока, но не расточительна. Лаура из тех, кто трепетно относится к своему имуществу, — человек в капюшоне покачал головой. — Разве ты не замечала? Скажи, тот её раб, со шрамом на горле, он ещё жив?       Я почувствовала дурноту — то ли от отвращения к этому существу, то ли потому что силы, уходившие на удержание червоточины и этого контакта, были уже на исходе.       — Он не раб.       — Это она тебе сказала?       — Он не раб, — повторила я. — Она ему платит. И на нём нет ошейника. Итана ненавидит рабство.       — Таким, как она, не нужен ошейник, чтобы удержать в покорности своё имущество, — мертвец покачал головой. — На тебе ведь ошейника тоже нет, а смотри, ты и сейчас тявкаешь, защищая свою хозяйку.       Дурнота, подступавшая к горлу, стала до отвращения материальной в этом лишённом самого понятия о материи пространстве.       — Заткни пасть.       Он сокрушённо развёл руками.       — Видишь? Как я и говорил. До отвращения предана без всяких ошейников. Ты будешь обожать её, даже если она начнёт втаптывать тебя в грязь. Я говорю тебе, что ты живёшь среди лжи, но ты и мысли не допускаешь, что твоя любимая хозяйка может лгать. Как думаешь, там, в посольстве, почему она так взвилась, когда я упомянул рынок?       Я вздрогнула. В самом деле, Итана решила драться в тот момент, когда он сказал, что она, быть может, меня купила…       Это было бредом, абсурдом, лежало за пределами всякой вероятности — но почему же я сомневалась?       — Скажи мне! — потребовала я, борясь с тошнотой. — Кто я? Кем я была?       — Ты пойдёшь со мной?       Это было легко. Я не колебалась ни секунды.       — Разумеется.       И он рассказал.       Кусочки паззла сложились вместе, собравшись в целостную картину, которую я предпочла бы никогда не видеть.       — Спасибо, — выдохнула я.       Он протянул руку, приглашая меня сделать шаг навстречу — прорвать ткань вселенной там, где он находился по ту сторону Завесы. Моя рука всё ещё сжимала багровый клинок. Нужно было сделать всего один взмах…       Я повернулась схлопнула коридор между двумя прорывами в реальность, удерживаемый серебристым сиянием щита. Держать его всё равно больше не было сил. Ткань вселенной срослась под моей рукой, отрезая проход к храму Фульги.       — И прощай, — добавила я, ныряя во второй прорыв за мгновение до того, как прочная и сильная ткань Завесы в этом месте зарастила повреждение.       Реальность встретила меня солёными камнями и холодным ветром. От невыносимо громкого шума прибоя и яркого запаха очутившихся на камнях водорослей закружилась голова. Багровый клинок выскользнул из ослабших пальцев. Я рухнула на камни, не понимая, где верх, а где низ. В мутно-сером небе носились и орали чайки.       Чьи-то руки, горячие, сильные, невероятно живые после пульсирующего вокруг небытия, подняли моё тело с камней. Меня окутали запахи лаванды, копчёной рыбы, кедрового масла и выделанной кожи.       — Слава богине, Ники, — прошептала Итана, прижимая меня к себе, как ребёнка. — Слава богине, ты жива. Ты так долго не возвращалась… Теперь всё хорошо, — она поцеловала меня в лоб. — Мы дома. Всё будет в порядке…       Я оттолкнула её от себя и, пошатываясь, поднялась на ноги. Перед глазами всё плыло. Я видела Рафаэль, Ванду, Реми и других дозорных вместе с пегасами, стоявших в стороне. Ревел прибой, волны кидались на каменный берег. Итана смотрела на меня с изумлением.       — Ники?       — Не прикасайтесь ко мне, — предупредила я, выставляя вперёд безоружную руку в защитном жесте.       Итана замерла. Потом отступила на два шага, создавая дистанцию между нами — как пегас, которому указали в табуне, что следует соблюдать личное пространство. Цельс подошёл к ней сзади и тронул за плечо. Она не шелохнулась.       — Ники, что случилось?       Я поискала глазами Селебрити. Кобыла стояла в отдалении, настороженно принюхиваясь.       — Вы лгали мне, — сказала я. — Я верила вам, а вы всё это время мне лгали.       Итана смотрела мне в глаза. В её взгляде не было ни страха, ни злобы.       — Объясни, — попросила она.       — Вы знаете, кто я, — проговорила я тихо. — Вернее, кем я была. Вы всё время это знали.       — Не совсем так, — возразила она спокойно. — Всё несколько сложнее.       Но меня было уже не остановить.       — Каллисто, — произнесла я. — Девочка, всадница Эскары, которая с ней разбилась. Она ведь не умерла, верно? Погиб только пегас. Вы солгали мне, солгали остальному Дозору, представили меня как чудесную находку — и никто не задал вопросов. Правду знали только вы, Рафаэль и Астория, или вы сказали кому-то ещё? Эфирное пламя изменило внешность, обесцветило волосы, глаза выгорели до лилового — и, глядя на потустороннюю тварь, которую вы притащили в Борей, никто бы не подумал на Каллисто, верно?       Итана покачала головой.       — Ники, всё не так просто…       — Слишком просто, — пошептала я. — Слишком просто, чтобы я догадалась. Никто не узнал в твари из Бездны девочку, которую вы купили на невольничьем рынке в Пьезо.       Итана вздрогнула.       — Ты помнишь это? — спросила она.       — Я ничего не помню, — отрезала я. — Но мне рассказали. Мне следовало догадаться самой. Вороная кобыла, верно? Девочка, которая могла оседлать любого пегаса? С которой вы говорили о Лётной Школе, а потом забыли, что сказали это не мне, вернее, не теперешней мне?       — Ники…       — Вот, зачем Рафаэль таскала меня в Пьезо, — продолжала я. В сознании вспыхивало озарение за озарением. — Ей хотелось проверить, вспомню я рынок или нет. Вот, почему вы взвились, когда услышали про покупку. Ведь всё так и было, верно? Вы купили меня на рынке, как новую игрушку!       — Нет, — твёрдо сказала Итана.       Я замолчала, переводя дух. Она воспользовалась паузой, чтобы продолжить.       — Я никогда не покупала тебя, и уж тем более не покупала как игрушку. Каллисто умерла. Ты не была ею, а она не стала тобой.       — Но вы купили её, — прошептала я. — На рынке. Вы не выносите работорговли, но сделали это. Вы запрещаете держать рабов в крепости, но сами используете раба!       — Всё не так просто, — повторила Итана.       Она сделала шаг мне навстречу и протянула руку.       — Пойдём. Я могу рассказать тебе, как всё было на самом деле.       — Как я могу вам верить?       Она пожала плечами.       — А как ты веришь тому, кто рассказал тебе обо всём этом?       — С трудом, — призналась я. — Но это стыкуется с фактами. Вы уже лгали мне. Как я могу быть уверена, что вы не солжёте снова?       Итана покачала головой. Она держалась спокойно, невероятно спокойно для человека, которого только что обвинили во всём, в чём её обвиняла я. Только левая рука крепко стиснула эфес шпаги.       — Я не лгала тебе, — возразила она. — Но это теперь не имеет значения. Я расскажу тебе всё, как видела это своими глазами, так, как у меня не будет возможности солгать.       Я замерла, осознав, что она собирается сделать.       Итана обернулась к Рафаэль.       — Раф, — произнесла она спокойно, — мне понадобится, чтобы ты подстраховала нас в будущем предприятии. И ещё мне нужна будет Те’Ами.

* * *

      — Кто-нибудь из вас уже проходил через это? — строго спросила Рафаэль, переводя взгляд с Итаны на меня и обратно.       Я помотала головой. На мой взгляд, наш предшествующий опыт не имел особого значения. Те’Ами беспомощно посмотрела на меня и, как обычно, жестами, выразила крайнюю степень сожаления о том, что вскоре случится.       — Я проходила, — безмятежно сообщила Итана. Она сидела, откинувшись на высокую спинку кресла, и расслабленно следила за действиями Рафаэль. — Не самое приятное, что мне довелось испытать в жизни, но и не самое страшное.       Рафаэль подняла бровь.       — А могу я узнать, что было самое страшное? Исключительно в целях адекватной оценки рисков.       — Адекватной оценки неадекватных рисков, — добавила Астория. Она стояла тут же, скрестив руки на груди, и вся её поза выражала глубокое неодобрение. — Если мне позволено будет высказать своё мнение, это бессмысленная затея. Вы напрасно подвергаете опасности всех участников этого предприятия.       — В тот самый момент, когда ты нам нужна как никогда, — добавила Рафаэль, обращаясь к Итане. — И ты, Ник, — она повернулась ко мне. — И Ами, и, в общем-то, все члены Дозора. Но вы двое — нужнее прочих. Неужели нельзя решить вопрос иначе?       — Расскажи словами, как это произошло, — вторила ей Астория. Удивительно было видеть трогательное единодушие этих двух абсолютно полярных личностей, ни в чём не способных прийти к соглашению. — Мы выступим как свидетели и подтвердим, что сказанное — правда.       Итана покачала головой.       — Ники имеет право не верить вам, — сказала она. — Как и мне.       — Мы можем использовать присягу, — предложила Астория. — Ручаюсь, она будет очень надёжной.       — Или клятву на крови, — ровно добавила Рафаэль. — Ручаюсь, она будет надёжнее.       Астория посмотрела на неё с плохо скрываемым возмущением. Рафаэль приподняла другую бровь. Течение событий понемногу начало возвращаться к своему привычному руслу.       — Вас там не было, — просто возразила Итана. — Вы присутствовали не всегда и не везде, так что не можете свидетельствовать. Идея скрыть от Никты предшествующие события была моей и только моей, следовательно, я несу за неё полную ответственность.       — Достаточно полную, чтобы вынести себе мозги? — уточнила Рафаэль.       Я отстранённо поймала себя на мысли, что мне до отвращения всё равно, что станет теперь с Итаной. Боль от осознания, что я всю жизнь верила человеку, который беззастенчиво мне лгал, была ещё слишком сильна. Мне хотелось бы отомстить, ударить в ответ, но я не могла придумать ничего, что стало бы достойным ответом. В груди поселилась странная ледяная пустота. Как будто меня в один миг лишили чего-то очень важного, что составляло смысл жизни, но не сказали, чего именно.       — Достаточно полную, чтобы принять все меры для исправления этой ошибки, — твёрдо сказала Итана. — Ами, пожалуйста, дай знать, когда будешь готова.       «Я готова», — показала та, бросая на меня нерешительный взгляд.       — Со мной всё будет в порядке, — постаралась я её успокоить.       — Не могу этого гарантировать, — холодно отозвалась Рафаэль. — Как и тебе, командир. Вы обе не в лучше форме, чтобы ставить такие опыты.       — Я не буду повторять насчёт неадекватного риска, — мрачно добавила Астория, — но, исключительно из практических соображений — где лежит печать Дозора на случай, если передачу власти придётся организовывать в обычном для нас порядке?       Итана усмехнулась.       — В шкатулке с перламутровой крышкой, правый край стола, возле пресс-папье, — сообщила она спокойно. — Я её далеко не убираю. Моё завещание на второй полке с холстами, за натюрмортом с яблоками. Пегас принадлежит Дозору. Остальное моё имущество, не оговоренное в завещании, можете разделить, как вам понравится, только не деритесь.       — У меня завещания нет, как и имущества, — отозвалась я, обращаясь ко всем, кроме Итаны.       — Чудненько, — произнесла Рафаэль, разминая пальцы, словно собиралась сесть за клавесин. — В таком случае, займёмся же делом.       Те’Ами опустилась на колени между нами. Я видела, как побледнели её скулы, как сжались в нитку от напряжения губы.       — Думаю, можно начинать, — проговорила Итана. — Ники?       — Начинайте, — отозвалась я.       Те’Ами, глубоко вдохнув, взяла за руки нас обеих. Мгновение я смотрела на неё, не понимая, что происходит, и почему я ничего не чувствую. Затем комната поплыла в сторону, и всё исчезло.              Я шла по мостовой из серого булыжника, слишком тщательно вымытой, чтобы считаться грязной, и слишком замаранной, чтобы сделаться чистой на самом деле. Левой рукой я придерживала эфес шпаги, так, чтобы та лежала в портупее почти горизонтально, правой прижимала к груди огромный букет белых лилий. Сладковатый запах цветов не мог заглушить вонь застарелой крови, гнили и разложения, но, по крайней мере, мог сделать его терпимым. Если без букета рынок вонял падалью, то теперь он пах падалью посреди клумбы.       Ворон, низко пролетевший у меня над головой, издал глухое кваканье. Здесь на них не обращали внимания. Я не повернула головы.       — Девочки с Балтоса! Мальчики с Кальпиди! — протяжно выкрикивал паренёк лет пятнадцати, размахивая руками — на всяком рынке продавец старается погромче рекламировать свой товар, не важно, что этот товар собой представляет. — Миледи, желаете девочку? Мальчика?       Я сделала глубокий вдох, зарывшись лицом в лилии.       — Мальчика. Ты подойдёшь.       Паренёк скрылся быстрее, чем я успела рассмеяться и сказать, что шучу. Мне не было его жаль.       Я с деланным безразличием оглядывалась по сторонам, повсюду встречая влажный блеск в глазах продавцов. Скованные люди сидели, но чаще стояли, вытянув руки по швам, у многих глаза были пусты, как у лошади, спящей стоя — я узнала действие популярного на рынке наркотика. Детей было мало, преобладали женщины и мужчины средних лет — молодёжь продавали в другом ряду. Там многие рабы предлагали себя сами, громко расхваливая свои достоинства. Женщины, прикрытые лишь тонкой прозрачной тканью, полулежали на столах, демонстрируя потенциальным покупателям свои прелести, мужчины поигрывали мускулами, один даже играл на скрипке. Там не было цепей и кандалов, только ошейники, и то не на всех — у кого-то на шее была просто легко снимаемая тонкая цепь.       Этот ряд, если можно так выразиться, был скучным. Здесь не продавали примечательного по меркам Пьезо товара. Он напоминал блошиный рынок — многие рабы выглядели так, что продавцу стоило бы самому доплатить покупателям, лишь бы те их забрали. Но делать этого никто не собирался.       Я понимала, что многие из этих людей вскоре умрут, а ещё больше будут куплены по дешёвке и умрут тоже. Мне следовало думать не об этом, а только о цели своего визита. Какой бы она ни была омерзительной — во всех отношениях.       Ребёнком, гуляя с воспитателем по центру Сангины, я часто проходила мимо девушки на углу Мельничной улицы. Девушка держала в руках корзинку с котятами и раздавала пушистые комки за небольшую плату. Я никогда не видела, чтобы в Сангине был большой спрос на котят, но каждую неделю у девочки был новый выводок, и я ни разу не видела в нём котят старше двух месяцев. Многие дети, проходя мимо, плакали и упрашивали родителей или гувернёров взять для них живую игрушку. Я гордилась тем, что никогда этого не делала, хотя мне тоже очень хотелось котёнка.       Если я могла сдержать себя тогда, то смогу и сейчас. В конце концов, меня окружали не котята.       «Найди кого-нибудь, кого стоит пустить на это дело, — напутствовала меня Рафаэль. — Поверь, меня тоже не радует смерть людей, которые мне лично ничего плохого не сделали, даже если их не назовёшь невинными. Так что найди что-нибудь как можно более отвратительное. Беглого каторжника с парой грабежей за плечами, убийцу, разбойника, что-нибудь из ассортимента последних рядов рынка. Они обычно скованы надёжнее, чем цепями, но для нас это не принципиально».       «Точно не хочешь заняться этим сама? — уточнила я, внимательно глядя на неё. Рафаэль было известно моё отношение к рабству как никому другому. — Ты знаешь, рынок выводит меня из равновесия».       «Я готовлю комнаты, ты — угощение, — фыркнула она. Потом развела руками. — Прости, командир, я физически не успею сделать всё здесь, а потом ещё прошвырнуться на рынок за мясом. Схвачу там кого-нибудь, кто попадётся первым, ты будешь расстраиваться. Лучше выбери сама, чтобы не было потом проблем».       Она ушла, подкидывая на ладони кусочек мела, а я отправилась выбирать, прижимая к груди огромный букет.       Беглого каторжника, убийцу, грабителя… Рафаэль хорошо знала последние ряды рынка.       Здесь продавали неликвидный товар — тех, кого почти не было шансов продать или не по карману было выставлять в более дорогих рядах, куда покупатели добираются раньше. Слабых детей. Увечных взрослых. Строптивых стариков. Некрасивых и бесплодных женщин. И, конечно, преступников, чей приговор включал возможность продажи в рабство.       Есть не так много преступлений, за которые можно сделать свободного человека рабом. И, как правило, их нужно совершить не единожды. Рабство считается участью хуже смерти, и многие острова и государства запрещают продавать своих преступников на своей территории. Тогда их привозят в Пьезо.       Разумеется, никто не продаёт беглых каторжников и галерных гребцов как работников по дому или на производстве. Но их покупают. Покупают для совсем иных целей, как я сейчас.       Меня передёрнуло от отвращения — к запаху рынка, к людям, здесь собравшимся или собранным, и к самой себе.       Я была здесь, была одной из них. Я должна была играть по их правилам.       Несколько крупных мужчин сидели на земле, скованные по рукам и ногами. К стальным ошейникам на их шеях тянулись толстые цепи, прикованные к столбам, похожим на коновязи.       — Сколько? — спросила я у надсмотрщика, зорко следившего за рабами.       Он махнул хозяину. Тот обернулся ко мне, оглядел с головы до ног, и, похоже, остался доволен увиденным, поскольку расплылся в улыбке:       — Миледи, эти отбросы недостойны вашего высочайшего внимания. Позвольте, я покажу вам по-настоящему хороший товар.       — Ты будешь мне показывать то, что я скажу, — мне не хотелось вступать в долгие дискуссии. — Кто они, за что были проданы и какую цену ты за них хочешь. Я слушаю.       — Мятежники с Софара, — торговец вздохнул. — Это колония Тальбрэ на юге Внутреннего Круга. Бунт, попытка убийства законного представителя интересов колонии, вице-консула Тальбрэ на острове. Их взяли с оружием в руках, — он помедлил и добавил: — Для охраны не подойдут. Хотя мы можем провести для вас ритуал связывания...       Я устало вздохнула. Запах лилий показался вдруг ещё более душным, чем прежде.       — Я сама проведу Связывание для кого угодно, — торговец слегка вздрогнул. — Мне нужен один человек. Убийца, рецидивист, насильник, что-нибудь максимально непригодное ни для чего, кроме использования в качестве ресурса.       Торговец понимающе кивнул. Он не стал спрашивать ресурса для чего. Здесь такие вещи понимали без слов.       — Пройдёмте сюда, миледи. Вот здесь, пожалуйста, самые отборные ублюдки во всём Пьезо! Лучше нигде не найдёте.       Я оценила каламбур и последовала за ним под навес. По знаку торговца надсмотрщик ударил палкой в погнутый бронзовый гонг.       — Поднимайтесь, сукины дети! Подъём! Стройся!       Рабы вяло зашевелились. В следующий раз палка ударила уже не по гонгу, а по спине одного из самых неповоротливых. Он вскрикнул и поспешно вскочил на ноги. Палка не останавливалась, пока все рабы не оказались стоящими на ногах, держа руки по швам. Впрочем, швов на их одежде не было. Мужчины и женщины были замотаны в набедренные повязки. На худых телах многих виднелись кровоподтёки.       Я отвлечённо подумала с каким-то чуждым, не свойственным мне цинизмом, хватит ли Рафаэль крови из таких истощённых тел. Хорошо, что она не планировала жертвоприношения — тогда эти люди бы не сгодились. Жертва должна быть здорова, или как минимум цела.       Надсмотрщик по очереди заставлял скованных людей делать шаг вперёд, а торговец называл их имена, возраст и прегрешения. Адриан, тридцать два года, четыре убийства и разбой. Камилла, сорок лет, запрещённые ритуальные практики, жертвоприношения детей, убийства. Кендр, двадцать лет или около, поджог, ограбление, приговорён к двум годам на галере, сбежал с галеры, снова ограбление. Петер…       Я переводила взгляд с одного лица на другое, размышляя, кого выбрать. В глазах большинства рабов была злоба, ещё двое смотрели безучастно, явно под действием наркотиков, один проявил показное равнодушие. Наконец весь товар был представлен мне. Торговец посмотрел вопросительно.       — А меня ты себе оставишь, по всей видимости? — раздался сбоку хриплый, но явно женский голос. — Ребята, засранец Кевви ко мне привязался, видали?       Надсмотрщик замахнулся палкой, но торговец неожиданно остановил его.       — Как я мог забыть, — он широко улыбнулся, глядя на меня. — Миледи, позвольте показать вам…       Надсмотрщик вытащил из-за ящика девушку, если не девочку, с виду не старше четырнадцати лет. Давно не мытые и не расчёсанные чёрные волосы сально блестели. Чтобы они не свалялись, девушка заплела их в две толстые косы, доходившие ей до талии. Она также была обнажена, но синяков на ней было значительно больше, чем на других. Правое бедро перечёркивала глубокая рана, явно нанесённая прошедшей вскользь палкой. Однако на повреждённую ногу девушка встала так же уверенно, как на здоровую, ничем не выдав боли.       Цепи, не скреплённые с цепью остальных рабов, приковывали её к чугунному кольцу в камне.       — Мэлис, — произнёс торговец. — Шестнадцать лет.       Он провёл пальцем по впалой щеке девочки. Клацнули зубы, и торговец в последний момент успел отдёрнуть руку — иначе пальца он мог недосчитаться.       — Втяни щупальца, — посоветовала девочка. — Все.       В этих словах прозвучало нечто большее, чем рекомендация не распускать руки. Меня передёрнуло.       — Что она совершила?       Торговец открыл рот, чтобы ответить, но Мэлис опередила его.       — Вам всё перечислить, или только избранное? — поинтересовалась она. — Сжать зубы в разговоре с драконом вот этого хмыря — достаточное преступление?       Надсмотрщик занёс палку для удара.       — Стоять! — рявкнула я, как на пегаса, собирающегося пройтись с незастёгнутым седлом. Он замер.       — Так что она совершила? — повторила я, хмурясь.       — Побег, — с явным удовольствием начал торговец, — от нового хозяина после продажи, угон пегаса, кража, кража со взломом, снова побег после перепродажи, снова угон, кража, разбой…       Я подняла бровь.       — Разбой?       — Я сшибла пегасом какого-то жирного ублюдка на дороге, заставила отдать мне деньги, раздеться и проваливать с глаз долой, — отозвалась Мэлис. — Потянет на разбой?       — Ты была вооружена?       — У меня был пегас.       Я до боли сжала в ладони эфес шпаги.       — Ты умеешь летать на пегасах? Каких?       Она подняла на меня взгляд ярко-синих, как сапфиры на просвет, глаз. В них не было страха. Только мрачная решимость бороться до конца — а конец, похоже, был уже близок.       — На любых, — произнесла она спокойно. — Дайте мне пегаса, и я на нём полечу.       Я стиснула зубы, стараясь ничем больше не выдать своего волнения.       — Не давайте, — предупредил торговец. — В прошлые разы так и было, когда её продавали — дорого продавали! — конюхом для пегасов. Она улетит и не вернётся.       — Разумеется, не вернусь, — фыркнула Мэлис. — Кто бы вернулся?       — Но все прошлые разы тебя поймали?       — Только потому что я это позволила, — она мрачно усмехнулась. — Неудобно летать в ошейнике.       Я посмотрела на торговца.       — Почему её не сковали, как всегда делают в таких случаях?       Мэлис расхохоталась хриплым, и истерическими нотками, смехом.       — Кто сказал?       — Её сковали, — мрачно подтвердил торговец. — Она сбежала всё равно.       Мэлис дёрнула цепи в стороны — она развела бы руками, если бы могла.       — Оказывается, Связывание действует не на всех, кто бы мог подумать. Сюрприз!       — Но она всё равно скована, — протянула я. До меня постепенно начал доходить смысл плана Мэлис, столь же отчаянного, сколь и безумного. — И если она сбежит снова…       — Это моя последняя попытка, — подтвердила девушка. — Если я сбегу ещё раз, меня не станут перепродавать. Просто казнят.       Её глаза сияли яростным, безумным блеском.       — И чего ты добьёшься этим? — спросила я, заранее боясь услышать ответ. — Ты ведь будешь мертва.       Она мотнула головой. Звякнула цепь, тянувшаяся от ошейника.       — Нет. Я буду свободна.       Свободна.       Я смотрела на исхудавшую девушку, почти девочку, перед собой, а та улыбалась безумной улыбкой человека, который точно знает, что худшее уже позади — потому что впереди только смерть.       — Сколько? — спросила я торговца.       Мэлис широко распахнула невозможные глаза.       — Серьёзно?       Торговец назвал цену. Девушка распахнула глаза ещё шире и вдруг фыркнула:       — Нет, в самом деле? Кевви, тебя поколотят, помяни моё слово. За такие цены в этом ряду бьют по тому месту, которое у тебя осталось только благодаря моей оплошности. Ты и в самом деле ко мне привязался, похотливая свинья?       Надсмотрщик переводил взгляд с торговца на меня и обратно, не зная, как ему поступить. Палка в его руке дрожала.       — Подходит, — спокойно ответила я, и он отступил на шаг назад, убирая палку.       Хорошие продавцы не портят свой товар сверх необходимого.       Я вытащила кошелёк — в Пьезо принимали только наличный расчёт. Мэлис следила за мной со смесью любопытства и недоумения.       — Паршивая покупка, миледи, — заявила она. — Тем более за такие деньги. На них можно купить десяток девчонок и ни в чём себе не отказывать.       Я бросила на неё внимательный взгляд.       — Ты ценишь себя ниже?       — Я не ценю себя никак, поскольку не имею цены, — она фыркнула. — Я всё равно сбегу от вас. Убьёте вы меня после этого или нет, вы выбросили деньги на ветер.       Я покачала головой.       — Нет. Ты никогда от меня не сбежишь.       В синих глазах на долю секунды мелькнул страх. Боялась она меня — или того, что не сможет обрести свободу в смерти? Но страх исчез так же быстро, как и появился.       — Я так не думаю, — произнесла Мэлис, кривя губы.       — Ты не сможешь от меня сбежать, — повторила я.       — Почему?       — Узнаешь.       Надсмотрщик отсоединил цепи от кольца. Затем, повинуясь моим распоряжениям, снял их. Тяжёлый металлический ошейник сменили на лёгкий кожаный.       — Нежнейшая кожа, миледи, — заверил меня торговец. — Подбита войлоком. Не натрёт даже чистокровному атраксианскому скакуну!       Я поморщилась и велела дать девушке одежду. Та натянула серую робу, в которой ходят грузчики на овощных рынках, и растёрла запястья — уже в третий раз с тех пор, как сняли кандалы. Я заметила у неё на руках тёмные синяки.       Прошло не меньше получаса, прежде чем мы покинули последние ряды рынка и скрылись в тёмном переулке, подальше от любопытных прохожих.       — Спасибо, — произнесла Мэлис, глядя мне в глаза. — Вы зря это сделали, но всё равно спасибо. Этот похотливый мудак уже начал порядочно утомлять. Теперь я смогу сбежать от вас.       Я покачала головой.       — Нет, не сможешь.       — Вы это уже говорили, — девушка поморщилась. — Да, я вижу, что вы не очень-то похожи на этих скотов с рынка, но в последних рядах публика вообще другая. Цветы, кстати, красивые. Так что, хотите рассказать сказку о том, как мне у вас будет хорошо, что я не захочу бежать?       — Нет, не хочу.       — Я допускаю, что вы лучше других, — сказала Мэлис спокойно. — Мои прежние хозяева тоже были не сказать, чтобы плохими. Но это всё не для меня. Я не умею жить рабом. Будете разубеждать?       — Нет, не буду.       В её глазах мелькнул неподдельный интерес.       — Тогда почему вы сказали, что я не смогу сбежать?       — Вот поэтому.       Я протянула руку. Мэлис инстинктивно отшатнулась, но я успела схватить ошейник и, прошептав пару слов, рывком сорвать его с шеи девушки.       Звякнул сломавшийся замок. Ещё громче зазвенели, разбившись, невидимые оковы. Я отшвырнула ошейник в сторону и полюбовалась на результат своего труда.       Мэлис схватилась за шею и с изумлением уставилась на меня. Она, несомненно, чувствовала, что ошейник — лишь внешнее проявление. Цепи, которыми её сковали, чтобы подавить волю, но которые не сработали как должно, разбились вместе с замком на нём.       — Вы… — прошептала она. — Вы…       Я кивнула.       — Ты не можешь сбежать от хозяина, если будешь свободна. Мэлис, если таково твоё имя, я возвращаю тебе его, а также твою свободу, твою волю и твою суть. Ты можешь идти, куда пожелаешь, делать, что пожелаешь, и не принадлежишь отныне никому, кроме самой себя.       Она стояла посреди переулка, держась за шею, и дышала рывками, как выброшенная на берег рыба. Казалось, призрак ошейника стиснул ей горло и пытается задушить.       Я бросила лилии в грязь, переступила через них и обняла девушку за плечи. Она не плакала — на лице не было ни слезинки, но её ещё несколько минут трясло от сухих рыданий.       — Оно не моё, — прошептала она, успокоившись.       — Извини?       — Имя, — Мэлис, если только её так звали, отстранилась от меня. — Оно не моё, я просто взяла его и воспользовалась.       — А какое твоё?       Она посмотрела на меня с сомнением, явно колеблясь, стоит ли мне это говорить.       — Оставь в тайне, если хочешь, — предложила я. — Ты свободна, и можешь это сделать. Как и всё, что пожелаешь.       С минуту она смотрела на свои руки, покрытые синяками и потёртостями от кандалов. Затем покачала головой.       — Я одна, в стране, которой не знаю, без денег, без дома, без работы. Едва ли я многое успею сделать. Но спасибо, что освободили.       Она удивительно быстро успокаивалась, возвращаясь к прежней манере держать себя — циничной, нагловатой и отстранённой. Я не могла сказать с уверенностью, хорошо это или плохо.       — Я могу дать тебе немного денег и совет насчёт того, куда можно пойти, — предложила я. — Если ты действительно умеешь обращаться с пегасами, ты не пропадёшь.       — Умею, — девушка слегка дёрнула плечом. — Лучше, чем многие, кого я знала.       — Что с ними случилось?       — Их убили, — она посмотрела на меня как-то странно. — И, думаю, сожгли, хотя это не важно. Если это место, куда я могу пойти, не слишком далеко, можете не давать денег. Я справлюсь.       — Есть ещё один вариант, — сказала я тихо.       У меня не было уверенности, что я имею право говорить это сейчас. Однако Мэлис, вернее, не Мэлис, но это не имело значения, уже смотрела на меня с интересом.       — Какой?       — Ты можешь пойти со мной.       — Чтобы служить вам, только без ошейника? — уточнила она. — Так себе идея. Слуга из меня паршивый.       — Служить, — подтвердила я, — но не мне.       — Кому тогда?       — Всем, — я обвела рукой тёмный переулок, куда солнце не стремилось заглянуть даже в самый жаркий полдень. — Миру, людям, богам, вселенной.       — Как-то многовато, — с сомнением протянула девушка. — Платят хорошо?       — Работа в основном за еду.       — Отпуск дают?       — В основном по тяжёлой болезни или при серьёзных ранениях.       — Работа тяжёлая?       — Да, — я усмехнулась. — И временами смертельно опасная.       Мэлис смотрела на меня, тщетно ища признаки того, что я шучу. Но я не шутила.       — И вы предлагаете мне пойти туда, потому что?.. — протянула она.       — Там есть пегасы, — я подумала о Цельсе, оставшемся в гостинице, и не сдержала улыбки. — Много пегасов, и все разные. У некоторых крылья так велики, что они парят над водой, как буревестники, редко спускаясь на землю. Другие разгоняются, как преследующий добычу сокол.       Она слушала меня, как заворожённая, пока я рассказывала о пегасах севера.       — Что это за место? — спросила она наконец.       — Небесный Дозор.       Мэлис кивнула, взгляд сделался задумчивым.       — Я слышала о нём.       — Мало кто не слышал.       — Положим, я слышала чуть больше и чуть чаще, чем большинство, — она решительно мотнула головой, как пегас, отгоняющий муху. — Хорошо. Я иду с вами. Хотя сомневаюсь, что командир Дозора меня примет.       — Я… — начала я и запнулась. — Думаю, мы сможем его убедить.       Мэлис задумчиво кивнула.       — Тебе понадобится имя, — сказала я. — Не обязательно твоё, ты можешь выбрать любое. Но мне же нужно к тебе как-то обращаться.       — Каллисто, — произнесла она, глядя в пустоту. Потом оглянулась на меня. — Подойдёт?       — Хороший выбор, — одобрила я.       Она кивнула и сосредоточенно прикусила губу, думая о чём-то своём.       — Так звали… А, впрочем, не важно, — она махнула рукой. — Просто так меня теперь и называйте.       — Хорошо, — кивнула я. — Ты готова? Идти предстоит довольно далеко. И в конце меня некоторое время будут отчитывать — по-дружески, но с очень большой долей сарказма.       Каллисто посмотрела на меня чуть искоса.       — В чём же вы провинились? Тоже сбежали от кого-то?       — Хуже, — призналась я. — Я не купила того, за чем, вернее, за кем меня послали. Это очень огорчит одну мою хорошую знакомую.       — Вместо этого вы купили меня, — Каллисто усмехнулась. — А деньги ещё остались?       — Наличных почти нет, но можно обналичить чеки здесь неподалёку.       Она кивнула своим мыслям.       — Ладно, услуга за услугу. Говорите, кто вам нужен, и я покажу, где найти дешевле и лучше. Я тут уже неплохо ориентируюсь.              К месту встречи мы подошли втроём, хотя третий участник шествия не особенно интересовался дорогой. По-моему, он не интересовался вообще ничем, пребывая во власти грёз, вызванных наркотиками. Меня это вполне устраивало. Что бы ни сделал в прошлом этот человек — а продавец подробно перечислил, что, — он всё равно не заслуживал такой судьбы. Никто этого не заслуживал — ни стоять голым, в цепях, на рынке, ни того, что должно было вскоре произойти.       Этот район Пьезо не слишком отличался от других рабочих районов, разве что был чуть потише и почище. Снятая Рафаэль лачуга выглядела ровно так же, как все остальные, и я бы не узнала её, если б не белоснежный пегас, привязанный у дверей.       Тантал встретил нас возмущённым криком — он не любил, когда его привязывали.       — Вау, — прошептала Каллисто.       Она замерла, разглядывая пегаса, но не решаясь подойти ближе. Потом оглянулась на меня. Кажется, если до этого у неё и были сомнения в моих словах насчёт Дозора, то сейчас они развеялись.       — Это ваш? — спросила она. Синие глаза сверкнули, как сапфиры.       Я покачала головой.       — Моей знакомой. Мой остался в конюшне.       Она снова перевела взгляд на недовольного Тантала, переминавшегося с ноги на ногу.       — Аланканец? Или лиарец?.. Слишком ровный профиль для лиарца, — она чуть наклонила голову. — А у «белых крыльев» короче махи и круп должен быть массивнее.       Она оглянулась на меня снова.       — Откуда он?       Я развела руками, в одной из которых была зажата противно звякающая цепь. Цепь тянулась к ошейнику на шее нашего приобретения, вызывая тошнотворные ассоциации с быками и собаками.       — Спроси об этом его хозяйку.       Каллисто помедлила мгновение и решительно двинулась вперёд. Я не успела её остановить. В два прыжка оказавшись перед пегасом, она протянула руку.       — Привет, парень. Дружить будем?       Тантал, без восторга относящийся к посторонним, предупреждающе прижал уши. Боевое прошлое в нём до сих пор иногда проглядывало.       — Осторожно! — крикнула я за мгновение до того, как клацнули зубы.       Каллисто рассмеялась, когда челюсти пегаса сомкнулись на том месте, где ещё секунду назад были её пальцы.       — Всё в порядке, — отозвалась она. — Ладно тебе, расслабься. Я тебя не обижу.       Ничуть не смущаясь, она снова протянула руку. И Тантал, на чьём счету, как я помнила, было немало жертв, некоторые из которых были случайными, спокойно опустил голову, позволяя погладить себя по носу.       — Я же сказала, — усмехнулась Каллисто. — Всё в порядке.       Она подошла вплотную и почесала Тантала у плеча, где шерсть смешивалась с мелкими перьями. Пегас расслабленно вздохнул. Уши он больше не прижимал.       Скрипнула дверь, и голос Рафаэль из недр лачуги торжественно провозгласил:       — Безумству храбрых — костёр со скидкой.       — Спасибо, — ничуть не смущаясь, отозвалась Каллисто. — Мне не привыкать.       — Где тебе удалость откопать столь юное и столь мало дорожащее своей жизнью создание? — поинтересовалась Рафаэль у меня, выходя на улицу.       Я постаралась сдержать смех.       — Поверь, в сравнении с тем, что было недавно — это она ещё очень дорожит своей жизнью.       Цепкий взгляд Рафаэль, которым она окинула Каллисто, явно не оставил ей никаких сомнений насчёт того, где я могла найти девочку. Синяки, ссадины и следы крови на руках и шее она ни с чем бы не спутала. Так что вопрос был сугубо риторический. Я посмотрела на неё вопросительно. Взгляд, который она мне вернула, был красноречивее любых слов.       — Так и знала, что нельзя отправлять тебя за покупками, — вздохнула она.       — Я предупреждала.       — Да, помню.       — Каллисто, — позвала я девушку. — Познакомься с Рафаэль. А пегаса, которого ты так храбро гладишь, зовут Тантал.       Она обернулась.       — Какой он породы?       — Никакой, — ровно отозвалась Рафаэль. — Просто серый пегас. Он мерин, так что ему это неважно.       Каллисто выглядела удивлённой, но Рафаэль уже переключила своё внимание на нашу покупку.       — Хорош, — заключила она, осматривая раба со всех сторон. — Тебе его точно не будет жаль?       Я заверила, что не будет. Она задумчиво кивнула.       — Ладно, тогда прошу всех внутрь. Надеюсь, ни у кого нет предрассудков относительно настенной росписи.       Предупреждение было не лишним. Стоило нам перешагнуть порог, как «роспись» обступила нас со всех сторон. Рафаэль не пожалела мела, чертя на стенах руны и контуры. Потолок тоже не остался без её внимания. Я заметила, что все силовые линии, прочерченные в единственной комнате лачуги, ведут к стоящему в центре стулу.       Стул Рафаэль на всякий случай привинтила к полу.       — Сажай, — велела она, с явным удовольствием наблюдая, как вытягивается моё лицо. — По этому художеству можно ходить. Я же хожу.       — Это не показатель, — возразила я.       Она вздохнула, забрала у меня цепь и потянула раба за собой. Тот послушно поковылял следом, тупо глядя перед собой. Он был выше Рафаэль на две головы и шире в плечах вдвое, но у меня осталось ощущение, что, даже не будь разум бедняги затуманен наркотиками, он шёл бы за ней точно так же — послушно и обречённо.       — Что вы здесь призывать собрались? — выдохнула наконец Каллисто. Первые несколько минут она просто смотрела в потолок, приоткрыв рот.       Рафаэль оглянулась через плечо.       — Ничего, — сообщила она так, словно речь шла о погоде. — Всё, что нам нужно, придёт само. А это просто страховка на случай, если оно будет плохо себя вести.       — Ты умеешь читать контуры? — спросила я Каллисто.       Та мотнула головой.       — Не особо. Но вот этот я узнаю, — она ткнула пальцем в звёздчатый многоугольник, занимающий добрую половину потолка. — «Кольцо Тройного Огня». Но оно построено в обратную сторону.       — Потому что оно должно не защищать круг, а не выпускать из круга, разумеется, — отозвалась Рафаэль. — Смышлёная девочка. Дорого за неё отдала?       — Раф, — сказала я укоризненно.       — На сдачу дали вот к этому, — огрызнулась Каллисто, показывая на раба, которого Рафаэль приматывала цепью к стулу. Потом она повернулась ко мне: — Здесь куча всего, но эти контуры — просто линии. У них нет источника, чтобы они заработали.       Рафаэль фыркнула.       — А чем, по-твоему, я тут сейчас занимаюсь?       Каллисто посмотрела на неё широко распахнутыми глазами. Кажется, она начинала понимать.       — У нас осталось не так много времени до заката, — продолжала Рафаэль. — Если уж на то пошло, оно измеряется в минутах. Так что будьте любезны, побулькайте там между собой, пока я не закончу.       — Давай отойдём, — предложила я Каллисто. — Это не займёт много времени.       Мы отошли к стене, где не было меловых линий, но девушка продолжала неотрывно следить за манипуляциями Рафаэль.       — Кто она? — спросила она меня шёпотом.       — Если я скажу, ты не поверишь, — так же тихо ответила я. — Так что просто смотри.       — Зачем привязывать раба? Он ведь скован, — Каллисто машинально потёрла шею. — Он не дёрнется даже под топором, если вы ему прикажете.       Я вздохнула.       — Тебе ли не знать, что Связывание не всегда действует правильно?       — Если Связывают с ошибками, — донёсся голос Рафаэль как будто издалека.       — Не ты ли просила тебе не мешать?       Вопрос остался без ответа.       — Нормальный человек, сковывая раба, отбирает у него имя, свободу, волю и суть, — продолжала Рафаэль. — Выкини из этого одну деталь, и работать будет неправильно. Например, если нет имени.       — Раф, мне пришлось освободить больше сотни рабов, — напомнила я. — Из них больше половины были так или иначе скованы. И у большинства были сохранены имена, но всё работало.       Каллисто с изумлением посмотрела на меня.       — Вы что, возглавляли какую-то кампанию за отмену рабства?       Я поморщилась, прогоняя непрошеные воспоминания.       — Нет, получила наследство.       — Над твоим наследством поработал профессионал, — отозвалась Рафаэль. — А в Пьезо преобладают зарвавшиеся любители. Это же рынок, здесь продавцы экономят на всех этапах. Качественный товар продают иначе.       Я сделала глубокий вдох.       — Мы можем сейчас это не обсуждать?       — Не знаю. Попробуйте, — судя по голосу, Рафаэль усмехалась. — Кинь мне рюмку, будь добра. Сумка в углу.       Внимательно глядя под ноги и избегая наступать на линии — даже пустые, контуры не вызывали у меня доверия, — я подошла к неприметному холщовому мешку у дальней стены и вытащила на свет то, что Рафаэль пренебрежительно называла «рюмкой». В действительности это была чаша — большая, так что можно было держать только двумя руками, чаша из позолоченной латуни и, как я приучила себя называть этот материал, кости. Тёмные гранатовые «слёзы» на стенках чаши в полумраке напоминали настоящие капли крови.       Бережно держа эту красоту в руках, я передала её Рафаэль. Каллисто присвистнула, увидев чашу.       — Чей это череп? — поинтересовалась она, ничуть не смущённая открывшимся зрелищем.       — Мой, разумеется, — фыркнула Рафаэль. — Видишь здесь кого-то ещё, кому может принадлежать эта штука?       — Я имею в виду, чьим он был до того, как его отделили от остального скелета и ободрали, — уточнила девушка.       — Его носил в качестве головы один любитель задавать слишком много вопросов.       — А, — Каллисто усмехнулась. — Вроде меня?       — Нет, тот человек задавал вопросы с глазу на глаз, в запертой комнате, расположившись так, чтобы источник света был у него за спиной, — Рафаэль с преувеличенной нежностью погладила чашу. — Если ответы ему не нравились, он звал специалистов, чтобы те убедили собеседника дать другие. А если нравились, то провожал гостя очень тепло — под мерный треск поленьев, гул пламени и аплодисменты восхищённой публики.       Она подняла чашу на уровень своего лица и заглянула в пустые глазницы, под которыми темнели гранатовые капли кровавых слёз.       — И что случилось с его черепом? — бесстрашно уточнила Каллисто.       Если, отметила я про себя, она так спокойно расспрашивает человека с оправленным в латунь черепом в руках, то научить её направлять пегаса к столпу эфирного пламени будет сущей ерундой. Похоже, инстинкта самосохранения у неё после всего пережитого просто не было.       Или, подумалось мне тут же, она просто видела вещи похуже.       Рафаэль слегка улыбнулась.       — Однажды этот любопытный господин задал не те вопросы не тому человеку, — сообщила она. — И от этого слегка потерял голову… Между тем, солнце почти село.       Она подошла к прикованному рабу, держа тяжёлую чашу одной рукой. В другой свернул её любимый ритуальный нож — узкий клинок не длиннее ладони, острый, как скальпель. Кровь из рассечённого предплечья потекла в чашу.       Рафаэль наполнила череп не меньше чем на треть, прежде чем остановила кровотечение.       — Ну, стол накрыт, — заявила она, демонстративно вытирая нож носовым платком с вензелем, который не мог ей принадлежать. — Можем принимать гостей.       Гость, которого мы ждали, отойдя за пределы защитных контуров на полу, появился вскоре после заката. Крадущейся, немного неровной походкой он проскользнул в тенях узкого переулка. Дверь не скрипнула, поддаваясь нажатию его руки.       — Заходи, — гостеприимно пригласила Рафаэль, и гость переступил порог. Высокая, но сгорбленная фигура казалась неестественно худой для человека такого роста, как будто высохшей.       Он шагнул внутрь и остановился, глядя на защитные контуры и явно сомневаясь, куда здесь лучше поставить ногу. Затем он бросил быстрый взгляд на привязанного к стулу раба и снова склонил голову, пряча лицо в тени низко надвинутого капюшона.       — Зачем всё это? — поинтересовался он низким, охрипшим голосом с шипящими нотками.       — Просто мера предосторожности, — буднично отозвалась Рафаэль. — Добро пожаловать в наш гостеприимный хлев.       Она протянула гостю свою чашу. Несмотря на прошедшее время, кровь в черепе не свёртывалась — она даже не образовала сгустков. Гость взял чашу обеими руками и движением головы отбросил на плечи капюшон.       Когда-то его лицо наверняка было человеческим, быть может, даже не так давно. Но путь, на который ступил этот человек, изменил его навсегда. Бледно-жёлтые глаза тускло светились в полумраке, зрачки в них вытянулись, как у кошки. Мертвенно-серая кожа, давно не видевшая солнечного света, отдавала в синеву. Скулы заострились, как у покойника, но лицо при этом осталось живым, подвижным, по-моему, даже слишком. Ушные раковины вытянулись к затылку, приобретя заострённую форму. Длинные клыки, которые не могли больше скрыться за тонкой линией губ, выступали наружу. Они плотно смыкались, попадая в просветы между зубами на нижней челюсти, где клыки были короче — прекрасный инструмент хищника, созданный, чтобы кусать и рвать плоть. На правой щеке краснели три свежих шрама, как от удара когтистой лапы.       — Ты пал ниже, чем я предполагала, — с плохо скрываемой брезгливостью констатировала Рафаэль.       Гость ничего не ответил. Он поднял чашу и жадно припал к ней, как моряк, переживший штиль, припадает к ручью на долгожданной земле. Череп опустел очень быстро. Думаю, будь это возможно, наш гость облизал бы его изнутри.       Наконец он отнял чашу от губ и посмотрел на Рафаэль. Затем — на прикованного человека за её спиной.       — Слишком мало, — произнёс он глухо.       — Это аванс, — ровно отозвалась Рафаэль. — Оплату получишь по факту. Если меня устроит твоя работа.       Он поморщился, кривя тонкие губы.       — Ты не изменилась.       — Не могу сказать того же о тебе.       Гость слегка прищурил кошачьи глаза.       — Ладно. Что я должен сделать?       — Для начала — перестань вызывать у меня отвращение, — посоветовала Рафаэль.       Это прозвучало как её дежурная шутка, но собеседник неожиданно кивнул, соглашаясь с этим требованием.       В следующее мгновение его лицо начало меняться. Глаза потемнели и из жёлтых сделались карими, утратив неестественный свет. Зрачки раскрылись до нормальной человеческой формы. Шрамы на щеке побелели, сгладились и наконец исчезли. Ушные раковины словно втянулись в череп, скругляясь на концах. Клыки уменьшились и перестали торчать наружу, хотя едва ли пропали полностью.       Перед нами стоял человек, без волос, с челюстями странной формы — не красавец, но, по крайней мере, он действительно походил на человека.       — Так лучше, — констатировала Рафаэль. — Друзья, позвольте представить вам Эрика Маршо — вернее, то, что от него осталось.       Гость усмехнулся, показывая, что клыки уменьшились всё же не так сильно, как того явно хотела Рафаэль.       — Эта женщина невыносима, не правда ли?       — Как ты справедливо заметил, — отозвалась я, — она не меняется.       Он рассмеялся.       — Да, пожалуй. А теперь говорите, что вам от меня нужно. Должно быть, что-то важное, если вы нагородили такой огород.       Он окинул помещение выразительным взглядом.       — Я слишком хорошо помню, что ты можешь устроить, — спокойно пояснила Рафаэль. — Именно поэтому оплата — по факту. Теперь я хочу знать…       Она прошлась взад-вперёд по комнате, скрестив руки на груди.       — Фалесский разлом, — произнесла она нараспев. — Как далеко он продолжается?       — Почему ты считаешь, что я могу об этом знать?       Рафаэль остановилась, глядя на своего собеседника в упор. Её глаза, как это обычно бывало, начали чуть заметно светиться.       — Потому что ты был на Фалесе, и я об этом знаю, — она бросила на меня быстрый взгляд, предупреждая, что лучше пока молчать. — Ты, вернее, вы изучали разлом — слабое место в Завесе, которое перечёркивает карту, как шрам. И ты мне скажешь, как далеко он протянулся.       Эрик усмехнулся, вновь показывая клыки.       — Что ты знаешь о разломе?       — Что мы знаем, — не выдержала я. — Шрам на ткани вселенной, келоидный рубец на Завесе, оставшийся, возможно, с тех пор, когда она едва не была разорвала в клочья пожаром Салерно.       Он покачал головой.       — Нет. Разлом существует намного дольше, чем пепелище Салерно. Тут, скорее, наоборот — не шрам остался от пожара, а сам контролируемый прорыв возник на разломе… Карта у вас есть?       Я вытащила тубус из той же сумки, в которой Рафаэль принесла сюда чашу, и хотела подойти ближе, чтобы передать карту Эрику. Однако взгляд светящихся голубых глаз буквально приковал меня к месту. Я вздохнула и перебросила тубус Рафаэль, не сходя с безопасного места.       — И грифель, — добавил наш гость, разворачивая карту, отпечатанную на дешёвой бумаге. — Пожалуйста.       Он покосился на раба, привязанного к стулу, и быстро облизнул тонкие губы.       — Не уверен, что вам всем будет видно, — добавил он, глядя на нас с Каллисто. — Может, всё же подойдёте ближе?..       — У них хорошее зрение, — холодно отозвалась Рафаэль. — Продолжай.       — Верхняя замеченная нами точка, где разлом пересекает сушу — на условном северо-востоке, — он отметил грифелем точку где-то на Ледяной Тропе. — Севернее определить края разлома уже невозможно — Завеса истончается настолько, что уже нельзя понять, где кончается ткань реальности и начинается какая-то мешанина.       — Как ты оттуда вернулся? — поинтересовалась я. — Чувствительные к той стороне не выживают так далеко на севере.       Он бросил на меня высокомерный взгляд.       — Ты знаешь, кто я. У нас есть свои способы. И всё же, признаю, мы были там недолго. И нам это не понравилось.       Он прочертил грифелем тонкую линию к юго-западу.       — Затем разлом пересекает собственно Фалес, — грифель остановился на острове и оставил там жирную точку. — Здесь мы за него и взялись. Хорошее место — мало заселённое, тихое, после второго прилива можно зайти в бухту на западной оконечности острова и заниматься там чем угодно. Нас никто не беспокоил.       — Пока вы не взялись за местное население? — мрачно уточнила Рафаэль.       Эрик поморщился, как от зубной боли.       — Это была досадная случайность. Мы не за этим туда пришли.       — Конечно.       — Случайность, — повторил он. — Ты не поймёшь. Ты никогда не испытывала ничего подобного.       Рафаэль бросила на меня быстрый взгляд.       — Ладно, это не важно, — бросила она. — Что дальше?       — Разлом проходит через континент, — Эрик продолжил грифельную линию. — Предположительно, вот так, но я не могу сказать точно, какой ширины он здесь достигает. Это могут быть сотни километров, а могут быть десятки. Он достигает Золотого моря, проходит его…       — Фиделис, — вспомнила я. — Он попадает на линию разлома?       — Скорее всего, да. Но не могу сказать точно. Разлом пересекает южную оконечность континента и выходит к Внутреннему Кольцу уже с другой стороны, — наш гость усмехнулся, показывая клыки. — Ну, кто угадает следующую точку соприкосновения с сушей?       — Салерно,— сказала я, не глядя на карту.       — Это было слишком просто, но да, Салерно. Вернее, место, где он располагался. Кто-нибудь был там?       Я подняла руку. На лице Эрика мелькнуло нечто, похожее на уважение.       — Моя очередь спрашивать, как тебе удалось выжить.       — Не скажу.       — Не больно-то и хотелось, — хмыкнул мой собеседник. — В любом случае, после Салерно крупные острова не попадают на линию разлома до самого Внешнего Кольца. Единственное, что он задевает — архипелаг Десять Колец, маленькие острова вокруг Инферно. Дальше на юг мы продвинуться не успели, но, думаю, разлом на Десяти Кольцах не заканчивается…       Он замолчал и посмотрел на меня.       — Ты думаешь, что он вообще нигде не заканчивается, — спокойно перевела я. — И охватывает огромным кольцом весь мир. Так?       Эрик пожал плечами.       — Этому нет доказательств, но это возможно. К слову, многие не верят в существование разлома. Предыдущее командование Дозора, например, не верило.       — А нынешнее? — спросила вдруг Каллисто.       Наш гость рассмеялся.       — Не похоже, чтобы оно сомневалось, да? Иначе меня спрашивали бы, существует ли разлом, а не что я о нём знаю.       — Мы догадывались о существовании разлома довольно давно, — призналась я. — После пожара на Фиделисе мы в первый раз подняли архивные карты и наложили их друг на друга, ища, где чаще всего случаются крупные прорывы Завесы. Кроме некоторых исключений, большинство точек оказывалось на косой линии с северо-востока на юго-запад.       — Гениально, — скривился наш гость. — Даже представить не могу, какая причина мешала вам сделать это раньше.       Я пожала плечами.       — Не было доступа к архивам.       — И что же произошло, нашли ключ от подвала?       — Командование сменилось, — ответила за меня Рафаэль. — Итак, точных границ разлома ты не знаешь, только напрасно портишь нам кровь.       — Я не говорил, что знаю точные границы, — оскалился её собеседник. — Я сказал, что знаю, где он проходит. И я был на Фалесе.       — Да, вы неплохо там погуляли.       В выражении лица Эрика вновь проступило что-то хищное, чуждое неизменённой человеческой природе.       — Ты видела, на что похожи там люди? Фалес не просто так закрыт для посещения.       — Тем не менее, тебе удалось пролезть туда с целой экспедицией, — Рафаэль усмехнулась. — Что ж, спасибо за вклад в наши труды.       Эрик бросил на меня неприятный взгляд.       — Зачем вам это? — поинтересовался он. — Даже зная точные границы разлома, вы ничего не сможете изменить. Он слишком велик.       Я развела руками.       — Мы можем нарисовать его на карте. Мы ведь дозорные, картография — наша страсть. Зная границы разлома, мы можем планировать маршруты патрулей так, чтобы они охватывали самые опасные зоны. Кроме того, Борей расположен не слишком удачно — он лежит в стороне, слишком далеко к западу. Мы могли бы расположить несколько форпостов непосредственно в границах разлома, чтобы они реагировали на прорывы Завесы быстрее.       — Вам этого не позволят. Повторения битвы за Зефир церковь не допустит.       Я слегка улыбнулась.       — С церковью мы как-нибудь сами разберёмся. От лица всего Дозора, я благодарю тебя за помощь. Раф, думаю, ты можешь отдать нашему гостю то, за чем он пришёл.       — Погоди! — Эрик шагнул вперёд, глядя на что-то позади меня. — Эта девочка… Кто она?       Я невольно сделала движение, закрывая Каллисто от его взгляда.       — А вот это уже не имеет к нашей встрече никакого отношения.       Он шумно потянул носом воздух, как принюхивающийся пегас.       — Нет, не думаю. Можешь думать обо мне что хочешь, но я разбираюсь в людях.       — Да, Рафаэль мне жаловалась.       Эрик усмехнулся и шагнул ещё ближе, судорожно облизывая губы.       — Как тебя зовут, малышка?       — Следи за языком, — посоветовала я. — Если он тебе дорог.       Каллисто плавным движением выбралась из-за моей спины и посмотрела на нашего гостя в упор.       — Моё имя тебе ничего не скажет, — спокойно сообщила она. — Как уже не сказало многим до тебя.       Эрик вновь принюхался и усмехнулся.       — На тебе кровь, — произнёс он. — Много крови. Ты убила того, кого любишь? Кого?       — Не твоё дело, — отозвалась Каллисто.       — Кого? — повторил он.       — Всех.       Я посмотрела на неё. На лице девушки застыло выражение мрачной решимости. Я поняла, что ещё мгновение — и она бросится вперёд, чтобы нанести нашему гостю удар, вероятно, в какое-то уязвимое место. Возможно, в горло, но, с учётом разницы в росте, скорее всего, в пах. И это будет последним, что она сделает, потому что силы слишком неравны.       Я схватила Каллисто за плечи и удержала в момент рывка. Она забилась у меня в руках, пытаясь вырваться, и ей это почти удалось. Непонятно было, откуда берутся силы в худом, ещё почти детском теле. И, тем не менее, пытаясь вырваться, она не ударила меня и не вцепилась зубами, хотя могла это сделать.       — Так, достаточно, — произнёс где-то сбоку властный голос Рафаэль. — Забирай свою награду и проваливай. Здесь будешь, или тебе с собой завернуть?       Наш гость вздрогнул, словно очнувшись ото сна, и медленно обернулся.       — Здесь, — выдохнул он и, забыв о Каллисто, плавно двинулся к привязанному рабу.       — Можете выйти, — обратилась ко мне Рафаэль, убедившись, что гость пересёк последний контур. — Зрелище будет так себе.       Каллисто вдруг перестала вырываться и расслабилась в моих руках.       — Я хочу посмотреть, — сообщила она совершенно спокойно, только сбитое дыхание выдавало недавнее напряжение.       — Смотри, — разрешила Рафаэль. — Если хочешь служить в Дозоре, тебе стоит выработать в себе спокойное отношение к вещам, от которых нормального человека стошнит.       Девушка подняла на меня вопросительный взгляд. Я пожала плечами.       — Как я уже сказала, работа тяжёлая и обычно за еду.       Она кивнула.       — Мне подойдёт.       Наш гость склонился над рабом и бросил последний взгляд на Рафаэль, демонстративно повернувшуюся к нему спиной. В его лице вновь проступили звериные черты, глаза сверкнули жёлтым.       Я порадовалась, что рассудок человека, которого мы отдали в обмен на сведения о разломе, был всё ещё затуманен наркотиками. Тот, кажется, даже не понял, что случилось, когда острые клыки вцепились в его шею, разрывая артерию. Брызнула кровь, пятная лицо и одежду нашего гостя, который этого даже не заметил. Он припал губами к ране. Со стороны могло показаться, что он целует свою жертву.       — Судя по выражению твоего лица, это выглядит омерзительно, — констатировала Рафаэль, которая так и не обернулась.       Я видела гораздо худшие вещи, Рафаэль их тоже видела. И даже делала. И всегда при этом её лицо оставалось спокойным — хирург не может быть брезглив. Теперь же она выглядела как человек, наступивший белым сапогом в сточную канаву.       — Вроде бы ничего особенного, — задумчиво протянула Каллисто. Она явно ожидала чего-то более впечатляющего.       — У меня вызывает отвращение не то, что он делает, — пояснила Рафаэль. — А мотивы, которые вынуждают его это делать. Это как наркотик — есть разница между смертельно больным, который жуёт зёрна игни, чтобы избавиться от боли, и здоровым ублюдком, который делает то же самое, чтобы посмотреть цветные сны. Когда человек, которого ты знаешь как умного и образованного, превращается в опустившегося наркомана, который клянчит милостыню, чтобы наскрести на очередную дозу — на это невозможно смотреть спокойно.       Каллисто смотрела на происходящее как человек, которого только что осенило гениальное решение, и он не может понять, как не додумался до него раньше.       — Магия крови… — пробормотала она. — Я должна была догадаться. Сразу, как только увидела, что у контуров нет источника…       — Молодец, — похвалила её Рафаэль. — Можешь взять с полки пряник. Потом, когда поблизости будут полки и пряники.       Девушка с явным трудом оторвала взгляд от сгорбленной фигуры над телом раба и посмотрела на нас.       — Для чего он это делает? — поинтересовалась она у Рафаэль.       Та пожала плечами.       — Для того же, для чего опустившийся наркоман жуёт зёрна — просто не может без этого жить.       — Но ведь ты можешь.       — Кровь — это жизнь, — размыто пояснила Рафаэль. — А жизнь — неисчерпаемый источник силы. Магия крови — это власть, ограниченная только ценой, которую ты готова заплатить. Поначалу кажется, что цена не так уж высока, но чем дальше, тем сильнее жажда, тем больше её власть над тобой. И в конце не останется ничего, только иссушающая жажда, безумие и полная утрата разума. Мы все там будем так или иначе, вопрос лишь в том, как скоро это произойдёт.       Я посмотрела на Эрика, который разделывался с рабом. Он оторвался от обескровленного тела и выпрямился, но лишь затем, чтобы нанести удар длинным кинжалом вроде того, который носила с собой Рафаэль. Клинок рассёк грудь и живот человека так легко, словно вошёл в тёплое масло, прочертив кровавую линию от ямки между ключицами до лобка. Облизнув кинжал, наш гость взялся за края раны, с хрустом отламывая рёбра от грудины.       — Теперь сердце, — прокомментировала не видевшая этого Рафаэль. — Потом печень и селезёнка. А потом он обнаружит присутствие поблизости ещё трёх источников тёплой крови, которые не худо бы пустить в дело, раз уж первый закончился…       Эрик медленно обернулся к нам, усиленно работая челюстями: сердце — довольно жёсткий орган. Его глаза светились жёлтым, вытянувшиеся зрачки расширились, как у кошки, готовой к прыжку. Он сделал плавный шаг в нашу сторону.       — Кажется, ты ошиблась насчёт печени, — констатировала я. — Свежая кровь привлекла его раньше.       Рафаэль поморщилась.       — Я была о нём лучшего мнения. Снова.       Существо внутри контура оскалило окровавленную пасть, показывая хищные зубы, и рванулось вперёд с явным намерением вцепиться Рафаэль в спину. Но не успело.       Все контуры, которые только что были всего лишь начерченными мелом линиями на полу и потолке, вдруг вспыхнули ровным красным светом. Вспышка отбросила существо назад, так что оно ударилось о привинченный к полу стул. Звёздчатый многоугольник на потолке, «Кольцо Тройного Огня», заиграл пляшущими язычками пламени.       — Кровь пролита, и да будет так, — прокомментировала это Рафаэль, удовлетворённо наблюдая, как вытянулись наши лица.       — И надолго его это задержит? — уточнила я.       — Не навсегда, но уйти мы успеем, — она задумчиво потёрла переносицу. — Надеюсь, разум к нему вернётся прежде, чем кто-нибудь сюда зайдёт. Ведь, как справедливо заметила Каллисто, контуры инвертированы — выйти из них нельзя, но войти можно.       Тварь, уже ничем не напоминавшая человека, всё ещё бессильно кидалась на пылающие охранные контуры, когда мы покидали дом. Вслед нам раздался полный ярости вопль хищника, упустившего свою добычу.       — Не говори Астории, — попросила меня Рафаэль, возясь с замком.       Я пообещала ей, что не скажу. Каллисто в стороне от нас чесала под крылом Тантала, который довольно щурился, развесив уши. Потом она оглянулась на меня. В сапфировых глазах отразился свет первой взошедшей луны.       Мне пришло в голову, что этот день, несмотря ни на что, был не так уж и плох.              Безоблачное небо Борея было обманчиво. В любом другом месте неестественная голубизна над головой означала бы штиль, но только не здесь. Ветер не стих — он затаился, прячась за башнями замка, таясь за скалами и неожиданно вырываясь из-под воздушных мостов, чтобы подкараулить расслабившихся всадников.       Каллисто стояла на крыше донжона, держа пегаса в поводу. Она обрезала волосы так, что те не доходили до плеч, и теперь даже слабый ветерок мог растрепать их, как ему вздумается. Крупная вороная кобыла у неё в руках смотрела на меня без восторга. Это было естественно. Я не помнила, чтобы в последние годы она хоть на кого-то смотрела одобрительно.       — Вижу, вы нашли общий язык?       Девушка кивнула и погладила кобылу по носу. Та не прижала уши — неслыханное для неё дружелюбие.       — Признайтесь, вы ждали, что она меня сожрёт? — усмехнулась Каллисто, наблюдая за моей реакцией. — А сейчас вы думаете, что это странный выбор.       — Не буду отрицать, — призналась я. — Выбор и правда странный. Ты могла взять практически любого пегаса.       Каллисто пожала плечами. Она знала, что могла. Это было понятно каждому, кто хоть раз видел её в небе — казалось, она родилась в седле. Но почему-то из всех пегасов Дозора она выбрала Эскару — пятнадцатилетнюю кобылу, два года назад потерявшую своего всадника.       У всех пегасов, однажды вернувшихся домой без седока, неоднозначная репутация. Они не умеют говорить и не расскажут, как это случилось. Эскара вернулась с пустым седлом, на котором остались застёгнуты оборванные ремни. Мы так и не узнали, что произошло.       Разумеется, Каллисто об этом знала. Но это никак не повлияло на её выбор.       — Но я хочу летать на ней, — пояснила она совершено спокойно. — Вы мне запретите?       Я покачала головой.       — Я обещала отдать тебе любого свободного пегаса, и у меня нет привычки брать свои слова обратно.       Она кивнула, мгновенно став серьёзной.       — Роксана завтра отправляется на юг. Мне нужно разлетать кобылу, а с ведущим это сделать проще, чем в одиночку. Я могу полететь с ней?       — Если она не против.       — Не против.       Я посмотрела на Эскару, покорно стоявшую рядом с новой всадницей. Мне не хотелось это признавать, но все мы успели поставить на кобыле крест. Пегасу с таким характером нелегко найти всадника, а с таким пятном на репутации — просто невозможно.       — Ты уверена, что она выдержит?       Каллисто серьёзно кивнула.       — Я смотрела карты. Южнее Штормхолла мы отклоняемся к западу от курса и встаём в тёплое воздушное течение. А обратно уж как-нибудь дотянем. К дому лететь всегда легче.       Я вздохнула.       — Лети. Но, если утонете в океане — домой не возвращайтесь.       Каллисто рассмеялась.       — Есть, командир!       Она закинула повод на шею кобыле и прыгнула в седло. Глухо щёлкнули карабины на ремнях. Эскара подобралась, присев на задние ноги, как лиарец, и прыгнула в небо, расправляя крылья. Каллисто помахала мне рукой, заводя кобылу на вираж вокруг башни. Таившийся ветер вырвался из-за зубца и подхватил их, унося в небо.       — Неплохо летает, верно?       Я оглянулась. Рафаэль поднялась на крышу, щурясь от яркого света.       — Ты о ком из них?       — О всаднице, хотя радует, что и кобыла не разучилась махать крыльями, — Раф смотрела не на меня, а на удаляющуюся чёрную точку в небе. — Я навела для тебя кое-какие справки. Рассказывать, или сохраним элемент таинственности?       — Скажи, — попросила я.       Чёрная точка в небе всё ещё была видна — Каллисто пустила кобылу вокруг Борея, пользуясь мощным воздушным потоком, огибающим остров. Мне показалось, что она специально держится в пределах видимости с донжона. Не было никакого регламента, предписывающего разминать пегасов вблизи замка — она могла лететь куда угодно.       — Источник с континента напел мне одну сказку, — протянула Рафаэль. — Вроде бы не имеющую к нам никакого отношения, но это на первый взгляд. В ходе революции в Тальбрэ агрессивная общественность разграбила государственный архив, включая Тайную Палату. И в разведку просочились сведения, что в одной из островных колоний Тальбрэ таилась до недавнего времени монастырская община численностью в полторы сотни сестёр. Только вот молились они Великому Единству богов очень своеобразно, почитая совершенно особенную его форму.       — У формы были крылья? — предположила я.       — А также четыре ноги и хвост. Довольно неканоничный образ, надо сказать. В общем, община занималась тем, чем не может заниматься Дозор — готовила боевое подразделение верхом на помесных пегасах. Разумеется, только девочек — община же сестринская. И, как можно догадаться, они их не затем учили летать, чтобы подарить нам на какой-нибудь юбилей.       Я кивнула, отвечая одновременно её словам и своим мыслям.       — Слётанное отделение — хорошая поддержка с воздуха. Мне приходилось служить с боевым пегасом на передовой.       — Но ведь в разведке.       Невольно мне вспомнилось яркое солнце, поднимающееся над туманом, шорох серых перьев и пронзительный крик пегаса, вырвавшегося из облачной пелены. Я улыбнулась своим воспоминаниям.       — В разведке и связи. У нас не было слётанного звена. В разное время разные армии пытались использовать пегасов, но оказалось, что такие отделения невыгодны: дорого обходятся, сложны в координации, а если решат дезертировать — их никогда не поймаешь. Последнее большое сражение с участием пегасов — мясорубка в небе над Зефиром. С тех пор повторить успех Анакси, создавшей боевые отделения Дозора, никому так и не удалось.       Рафаэль покачала головой       — А вот здесь ты ошибаешься, командир. Судя по разведданным, тому, кто создал боевой орден на островах, это если не удалось окончательно, то неплохо давалось поначалу. Они использовали опыт Лётной Школы и дневники Анакси, и хорошо продвинулись. Когда об ордене стало известно, у них было не менее тридцати слётанных всадников, точнее, всадниц.       — Неплохо.       — Плохо, — вздохнула Рафаэль. — Потому что рассекреченная община не пришла в восторг от нового правительства. А правительство не пришло в восторг, обнаружив у себя в тылу боевое отделение, способное в считанные часы оказаться над шпилем дворца и высказать свой громкий протест против смены режима. Сестёр поспешно обвинили в ереси, местное отделение церкви устроило небольшой очистительный поход на остров и приговорило весь орден к покаянию за поклонение Единству в неподобающем образе. А всех боевых пегасов — к уничтожению, как живые символы еретического поклонения.       — Какой бред, — вырвалось у меня.       Рафаэль развела руками.       — Вот и сёстры так сказали. Вместо того чтобы смириться и каяться, они выпустили пегасов. К сожалению, те не пожелали улетать и попытались защитить своих всадниц, так что их перестреляли. А потом принялись за сестёр. Те ясно показали, что они всё-таки боевой орден, и знатно проредили атакующих. Почти все в результате погибли, но шестнадцать раненых девочек-послушниц и старшую сестру-инструктора всё же удалось взять живыми и перевезти на континент для суда. Суд, как обычно бывает в таких ситуациях, не затянулся, и всех приговорили к искуплению через мученическую смерть. И на следующем же рассвете, быстро, пока храм Матери Снов не заявил свой протест, сожгли преступниц на шестнадцати кострах.       Я внимательно посмотрела на Рафаэль.       — Шестнадцать послушниц с сестрой-инструктором — это семнадцать костров. Кого жгли вдвоём?       Она широко улыбнулась.       — Никого. Так и знала, что тебе понравится. И вот ещё любопытная деталь — приговорённые были, по свидетельству очевидца, привязаны к столбам в коленопреклонённых позах, и на протяжении всей казни проявили удивительную стойкость убеждений. Они не только не раскаялись, чтобы их мучения прекратили раньше — они вообще не издали ни звука.       Я подняла голову, ища взглядом тёмную точку в небе.       — А имён девочек не сохранилось?       Рафаэль покачала головой.       — Этого моему источнику выяснить не удалось. Но в любом случае, в розыск никто не объявлен. Официально все сестры и послушницы еретического ордена мертвы — новая власть не может позволить себе такое пятно на репутации, как сбежавшая преступница.       Она помедлила, прежде чем добавить:       — Если хочешь, я могу узнать её настоящее имя. Есть способы.       Настал мой черёд качать головой.       — Нет, не нужно. Она сама скажет, если захочет.       — Это если захочет, — усмехнулась Раф.       Я посмотрела на неё очень внимательно, но она не отвела глаз.       — Ты ведь не для меня собирала эти сведения, правда?       Рафаэль вздохнула.       — Плохого ты обо мне мнения, командир.       — Это не упрёк, но я давно тебя знаю. Ты бы не пошла к «источнику на континенте», не будь у тебя своего интереса.       Она задумчиво прошлась взад-вперёд, словно колеблясь, стоит ли рассказывать мне всё. Наконец, приняв какое-то решение, она остановилась.       — Каллисто спрашивала, беру ли я учеников.       — Точнее, возьмёшь ли её?       — Это подразумевалось. Пришлось поднять связи на континенте, чтобы принять решение.       Я почувствовала холодок внутри. Рафаэль не брала учеников уже очень давно.       — И что ты ей сказала?       Она поморщилась.       — Что у меня плохая статистика выживаемости среди учеников.       — Это не ответ.       — А я ещё и не ответила, — Рафаэль пожала плечами. — И доклад разведки мне не помог принять решение. С одной стороны, у неё стальная воля, так что она, возможно, справится. С другой — то, куда эта воля направлена.       — Она уже была готова умереть, — сказала я тихо.       — С тех пор обстоятельства изменились, — усмехнулась Раф. — Но здесь мне важнее не то, насколько готова она, а готова ли ты её потерять.       Я посмотрела на неё с изумлением.       — Я?       — Не говори, что не привязалась к ней.       Сказать было нечего.       — Как бы то ни было, я не стану запрещать ей делать то, что она считает правильным. И тем более не в моей власти запретить тебе её учить, если ты считаешь, что она справится.       Рафаэль снова принялась мерить шагами крышу.       — Не то, чтобы я так не считала, — заявила она. — Но её способности мне не кажутся достаточными.       Я усмехнулась.       — Не ты ли говорила, что магия — это как игра на гитаре, научить теребить струны можно любого?       — Скорее как живопись, — Рафаэль бросила на меня выразительный взгляд. — Научить водить кистью по холсту можно кого угодно, но великими художниками становятся единицы. Можно набить руку и рисовать, даже не имея особых способностей, вопрос только в усердии. А можно от природы обладать талантом и создавать великие полотна. Вот только магия крови — это живопись кистью, у которой вместо древка бритвенное лезвие, на боку разъярённого быка, стоя на канате, натянутом над пропастью, на одной ноге, в то время как на голову льётся огненный дождь… Тебе смешно, командир?       Я покачала головой, но не смогла прогнать предательскую улыбку.       — Ты просто удивительно точно описала начало моей карьеры как художника.       — Я не вижу в Каллисто того таланта, который позволил бы рисовать, стоя на канате, — заявила Рафаэль. — У неё есть некоторые знания, она кое-что умеет, и это, пожалуй, можно развить, но и только. Особых способностей, если хочешь, того огонька, который нужен, чтобы ежедневно бросать вызов мирозданию, у неё нет.       Она задумчиво посмотрела мимо моего лица, словно видела что-то у меня за спиной, и добавила:       — Хотя, кто знает, может, я и ошибаюсь.              Солнечные лучи едва пробивались в маяк сквозь толстую облачную пелену. Каллисто поправила лоскут шёлка у себя на коленях и посмотрела на меня.       — Мне сидеть неподвижно?       — Не обязательно. Достаточно, если ты просто не будешь бегать кругами по кабинету. Всё равно я рисую не то, что вижу, а то, что стоит у меня перед глазами.       Она задумчиво потеребила блестящий шёлк.       — Будем считать, что я поняла разницу.       — Она есть, — заверила я, наклоняясь к ящику за тонкой кистью.       — Если вы рисуете по памяти, то зачем я здесь сижу?       Я невольно улыбнулась.       — Для вдохновения. И чтобы тебя можно было посадить в требуемую позу, если понадобится. И нужно же мне с кем-то разговаривать.       Каллисто слегка повела обнажённым плечом. Волосы у неё отросли уже до середины лопаток, и она не торопилась обрезать их снова. Шёлк скрыл розоватый шрам на бедре, но другие, уже побелевшие от времени шрамы остались на виду. Два из них были особенно заметны — тонкие, но некогда глубокие косые разрезы вблизи лопаток. Как следы отрубленных крыльев.       — Вы рисуете прямо так? Без набросков, без эскизов?       Я кивнула.       — Почему?       — Мы ведь живём, летаем и дерёмся сразу на чистовик, верно? Я рисую так же. Мне кажется, так получается более жизненно.       — Вы никому не делаете поблажек, — заметила Каллисто. — Особенно себе.       Она закинула ногу на ногу. Шёлковый лоскут соскользнул в сторону, вновь открывая грубый рубец на бедре, оставшийся после рынка. Рафаэль тогда закрыла рану, но сказала, что прошло слишком много времени, чтобы пытаться сомкнуть её края.       — Так заметно? — спросила Каллисто, перехватив мой взгляд.       Я покачала головой.       — Не слишком. Но я могу не рисовать его, если ты не хочешь.       Девушка усмехнулась.       — Не вы ли только что сказали, что мы живём сразу на чистовик? Я тоже не хочу поблажек. Это моя ошибка, но я её не стыжусь.       — И в чём ты ошиблась?       Она задумчиво смотрела в одно из восточных окон, за которым медленно уплывали в сторону пушистые облака.       — Я поймала удар палки надсмотрщика, — она едва заметно поморщилась. Мы редко заговаривали о рынке, единогласно придя к решению, что это не лучшая тема для обсуждений. — Мне стоило увернуться, но за ящиками было слишком тесно. Я спряталась туда… До сих пор не знаю точно, зачем.       Она пожала плечами и посмотрела на меня почти растерянно, как ребёнок, потерявшийся в толпе.       — Там был человек, один из покупателей, а, может, и продавцов, не знаю. Он подошёл слишком близко, так что его от меня отделяла только ткань шатра, а потом вошёл внутрь. Не помню, почему, но я была уверена, что он не должен меня увидеть. Я спряталась за ящики. Надсмотрщик вытащил меня уже после того, как этот тип ушёл.       Я машинально прикусила кончик кисти. Каллисто усмехнулась.       — Можете назвать это трусостью, но, клянусь, я не боялась. Просто он не должен был увидеть меня.       — Ты помнишь, как он выглядел?       Она покачала головой.       — Я его не видела. Помню только запах. От него невыносимо воняло тухнущей кровью, как в последнем ряду рынка.              …— Она это всё-таки сделала.       Я опустила эспадрон и подняла маску. Ванда сделала то же самое. После мелкой сетки, закрывавшей лицо, яркий солнечный свет, отражаясь от свежего снега вокруг, резал глаза. Ледяной воздух обжигал горло, но в колете всё равно было жарко.       Астория стояла передо мной во весь немалый рост, невозмутимая, как всегда, только в голосе звенел гнев. На вытянутой руке, ведя на расстоянии от себя, она держала Каллисто. Причём держала за ухо.       Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать происходящее. Судя по цвету, который приобрело ухо, Астория тащила свою жертву через добрую половину замка. А судя по лицу самой Каллисто, той это очень не нравилось.       — Сделала что?       Каллисто бросила на меня возмущённый взгляд и попыталась вырваться, но только вынудила Асторию сильнее сжать пальцы. Я почувствовала себя персонажем пьесы абсурда.       — Ради всех богов, прекратите немедленно! Тори, отпусти её. Лис, не дёргайся. Вы сейчас возьмёте себя в руки и подробно мне расскажете, что произошло. Словами, а не выразительными позами.       Астория выпустила свою жертву и скрестила руки на груди. Каллисто отшатнулась от неё, потеряв равновесие, но устояла. Снова покосившись на меня, она быстро сгребла снег, уцелевший близи протоптанной нами фехтовальной дорожки, и приложила к стремительно багровеющему уху.       — Итак? — поторопила я.       — Она связала себя с пегасом, — сообщила Астория своим традиционно спокойным, почти меланхоличным тоном. — Намертво.       Я вопросительно посмотрела на Каллисто.       — В самом деле?       — Командир, у меня нет привычки так бездарно шутить.       — Как будто привычка шутить менее бездарно у тебя есть, — огрызнулась Каллисто.       Ванда рассмеялась.       — Ничего смешного, — заметила Астория тоном, от которого могло замёрзнуть море.       В этом действительно не было ничего смешного, но сама ситуация, Каллисто, прижимающая горсть снега к оттянутому уху, возмущённая, но пытающаяся это скрыть Астория и нелепость происходящего показались мне до странности забавными. Я улыбнулась.       — Ты тоже находишь это смешным, командир? — Астория повернулась ко мне. — Это Эскара. Кобыле пятнадцать лет.       — И что? — с вызовом поинтересовалась Каллисто. — До скольких в среднем летают пегасы, лет до тридцати, или северные чуть дольше? Думаю, у меня ещё есть десятка полтора лет в запасе — вполне достаточно, чтобы героически сдохнуть во спасение мира. Ну а если не получится, разорву связь и заведу жеребёнка.       Астория покачала головой.       — Командир, она не знает…       — А откуда ей знать? — вздохнула посерьёзневшая Ванда.       Она подошла ближе, держа маску под мышкой. Опущенный эспадрон волочился по земле, оставляя на снегу тонкую полосу.       — Лис, — начала она и протянула руку, чтобы взять Каллисто за плечо, но в последний момент передумала, — разорвать связь с пегасом… Это тяжело.       Каллисто подняла на неё тяжёлый взгляд.       — Я справлюсь.       Ванда покачала головой.       — Нет, ты не понимаешь. Это… Дело не в сложности. В связке, особенно прочной связке, души сплетаются между собой, как бы срастаются в единое целое. У кого-то больше, у кого-то меньше, но это всегда происходит. Разорвать связь — это как отсечь часть своей души.       — Или тела, — безжалостно добавила Астория. — Как тупым ножом отпиливать руку или ногу. Боль зачастую невыносимая. Ты к этому готова?       Каллисто усмехнулась, глядя ей в глаза.       — Готова? — повторила Астория. — Сможешь это сделать? Ты думала об этом, когда связывала себя с пегасом, сама? Можно было попросить хотя бы Рафаэль. Она умеет остановиться вовремя.       — Тихо, — скомандовала я. — Тори, не надо нагнетать обстановку. Что сделано, то сделано, теперь нужно думать о том, как быть дальше.       — Резать прямо сейчас? — предложила та. — Пока узы ещё не укрепились. Отделаемся малой кровью. Если блажь не пройдёт, в крайнем случае, свяжем потом заново — сами, соблюдая меры предосторожности.       — Нет! — отрезала Каллисто.       Астория бросила на неё ледяной взгляд.       — Откуда такая уверенность, что я спрашиваю тебя?..       — Нет, — повторила я за Каллисто. — Мы не можем так поступить. Это бесчеловечно по отношению к обоим.       — А сделать это лет через десять, выходит, человечно? — поинтересовалась Тори.       Я покачала головой.       — Не торопи события. В конце концов, за десять-пятнадцать лет многое может поменяться. Дай им шанс.       — У тебя слишком радикальные представления о гуманности, — поддержала меня Ванда. — Дай тебе волю, и ты перережешь всё население острова, чтобы избавить его от мук жизни на этих скалах.       Астория покачала головой. Тонкие губы сжались ещё сильнее, превратившись в нитку.       — Возможно, настанет день, когда вы все пожалеете о своём легкомыслии, — предрекла она. — Но будет уже слишком поздно.              Яркий свет как бритвой резанул по глазам, когда Цельс повернул к солнцу. Безоблачное южное небо было не голубым, а ослепительно-белым. Солнце стояло высоко, как умеет стоять только здесь, на южном краю Внешнего Кольца.       Я пригнулась к шее пегаса, уводя его на вираж.       В таком небе нельзя было летать без затемнённых очков, но в очках я не видела главной опасности, гораздо страшнее яркого света — множества тёмных точек вокруг. Точек, которые быстро обретали форму, превращаясь в тёмные силуэты. Уже можно было различить просвечивающие перепончатые крылья, вытянутые морды с зубастыми пастями и крупные задние лапы с длинными загнутыми когтями.       Серые фурии. Крылатые твари, слетающиеся к прорывам в Завесе, как мотыльки на к зажжённой свече. Агрессивные, ядовитые и опасные.       Здесь, в воздухе, у Цельса не было главного преимущества — возможности бить передними ногами. В небе от них мало толку. Он мог ударить сзади, но фурии предпочитали атаковать сверху и со стороны головы. По бокам их сносил воздушный поток от крыльев.       Это упрощало и одновременно усложняло мою задачу.       Я отклонилась назад, позволяя пегасу устремиться вверх, в белое небо, где воздух становится холодным и колючим. Фурии неотрывно следовали за нами, кружа вокруг пегаса, но пока не нападая.       Я знала, что, если попытаюсь продвинуться вглубь острова, они атакуют немедленно, бросившись на пегаса всей стаей, и тогда наши с Цельсом шансы выжить станут довольно призрачными. Охраняя своё место силы, фурии напрочь утрачивают инстинкт самосохранения. Они кидаются под крылья, рвут когтями оперение, падают на землю или в море, оглушённые ударом, и гибнут десятками, но выполняют общую цель — любой ценой защитить прорыв.       Их была целая стая, а нас — только четверо. Лобовая атака была бы обречена ещё до её начала.       Прорыв Завесы был уже в пределах видимости — чёрно-лиловое пламя лизало вершины деревьев. Фурии кружили вокруг, издавая высокие вопли, отдалённо напоминающие мяуканье. Вокруг, докуда хватало глаз, расстилался зелёный ковёр, сквозь который в некоторых местах проглядывал тёмный провал реки. Только далеко на горизонте поднималась массивная гора с плоской, словно обрезанной верхушкой.       Добрая четверть острова во время второго прилива скрывалась под водой, отчего существовать там могли только мангровые заросли. Но дальше, в тех местах, куда не доходила солёная морская вода, поднимались настоящие джунгли. Прорыв Завесы открылся прямо в них.       Нечего было и думать о том, чтобы попытаться сесть посреди проклятой сельвы — там не нашлось буквально и клочка свободной земли. Идею подойти к прорыву по земле, продираясь сквозь заросли, на поживу местным змеям и насекомым, мы отвергли сразу же. Оставалось подлететь сверху, но в небе безраздельно царили серые фурии.       Фурии, которые выжидали, когда Цельс подлетит слишком близко к их территории, чтобы атаковать его.       Никто из нас раньше не слышал, чтобы фурии встречались так далеко на юге, тем более в жарком тропическом лесу, но мы не так много знаем об этих тварях. Знаем, что они нападают стаей, что их клыки ядовиты, что они стараются нападать сверху, и что довольно слабы и легко умирают, но ничего не боятся и никогда не отступают. Но мы понятия не имеем, чем они питаются, как размножаются и зачем им вообще держаться вблизи прорывов. Никто не встречал фурий отдельно от брешей в ткани реальности, и чем больше разрыв, тем их больше и тем они злее.       Поднявшись достаточно высоко, я снова посмотрела на прорыв далеко внизу. Пламени в зарослях сельвы с такой высоты не было видно, но разрыв я чувствовала, словно камень в ботинке. Прикинув угол, под которым нужно было двигаться, я выровняла пегаса. Цельс, до этого поднимавшийся вверх по спирали, перестал кружить и направился прямо к месту, где пламя не-реальности вырывалось в мир.       Фурии среагировали мгновенно. Перед глазами мелькнула тень, и я в последний момент успела уклониться, чтобы острые когти не сняли с меня скальп. При желании твари двигались очень быстро.       Мне хотелось оглянуться, чтобы убедиться, что стая заглотила наживку, но времени на это не было. У меня оставалось несколько секунд, чтобы создать себе достаточно форы в этой гонке.       Цельс резко ушёл вниз, камнем падая на зелёный ковёр внизу. Лес мчался нам навстречу в сопровождении гула рассекаемого воздуха. От перепадов давления заложило уши.       Когда высота опасно уменьшилась, золотые крылья раскрылись, ударив по воздуху. Меня подбросило на седле на длину привязных ремней. Ощущение было как от падения на каменный пол с высоты нескольких метров. Я стиснула зубы.       Цельс выровнял полёт и помчался вперёд, ускоряясь с каждым взмахом. Как бы ни были быстры фурии, пегас превосходил их на разгоне по прямой. К тому же у него было преимущество — способность выдерживать большие перегрузки и перепады давления.       Сельва внизу сменилась прибрежными манграми, затем отступили и они. Мы очутились над белой отмелью, проступающей во время отлива, за которой простиралось море. Вдалеке виднелась серая дымка острова — одного из окружённого рифами архипелага Десять Колец.       Я сжала колени, заставляя пегаса замедлиться. Тот недовольно мотнул головой, вынуждая меня заодно натянуть и повод. Фурии были теперь совсем рядом.       Сразу несколько стрел просвистело у меня над головой. Теперь можно было оглянуться, и я оглянулась. Одна из фурий с пробитым крылом, тщетно пытаясь удержаться в воздухе, по спирали свалилась куда-то в мангры. Другая рухнула в море и забилась на мелководье — глубина здесь была от силы по колено.       Всадница на вороном пегасе, появившись из слепой зоны, где я не могла её видеть, снизилась и приземлилась в воду, чтобы подхватить за крыло бьющуюся тварь и выволочь на сушу.       На мгновение предоставленный самому себе Цельс стремительно развернулся в воздухе и крылом сбил ближайшую фурию, целившуюся ему в голову. Дезориентированная, та забилась в воздухе и свалилась в заросли. Остальная стая, оглашая окрестности противными воплями, поднялась выше и полетела обратно к прорыву. Отмель была слишком далеко от их территории.       Я опустила Цельса на белый песок там, куда накатывали слабые волны — первый отлив уже прошёл, но второй ещё только начинался.       Каллисто спешилась и брезгливо держала ещё подёргивающуюся фурию на вытянутой руке, не позволяя достать до себя когтями. Эскара с любопытством нюхала песок, запятнанный тёмной, почти чёрной кровью. Остальные выезжали верхом из-под тени прибрежной растительности. И Рафаэль, и Астория были пристёгнуты — даже с луками в руках они готовы были подняться в воздух и схлестнуться со стаей фурий, если бы что-то пошло не по плану.       — Я должна была полететь туда, командир, — угрюмо сообщила мне Каллисто вместо приветствия.       — У тебя ещё будет такая возможность, — заверила её Тори, отстёгивая ремни. — Кто-то должен будет отвлекать на себя тварей во второй фазе. Логично использовать для этого наименее ценного члена экспедиции.       — Если бы мы заранее знали, что здесь будет эта дрянь — прихватили бы побольше народу, — заявила Рафаэль, спрыгивая на песок. — Ну, что вы на неё уставились? Отрезайте голову!       — Подвиньтесь, — велела Каллисто.       Она размахнулась и как следует приложила фурию о землю. Тварь дёрнулась ещё раз, скребя когтями песок, и затихла. Астория, не меняясь в лице, схватила её за небольшой пучок длинной шерсти на серой голове и перерезала горло. Чёрная кровь хлынула, пузырясь вблизи рассечённой трахеи. Фурия беззвучно распахнула пасть, наполненную острыми зубами, отдалённо напоминающими волчьи. Вторым взмахом тесака Астория перерубила позвоночник, отделяя голову от тела.       — Обычно я это делаю за один раз, — поделилась она, подняв голову на уровень глаз, чтобы получше её рассмотреть.       — Можешь не включать этот череп в свою коллекцию, раз не получилось, — фыркнула Рафаэль.       Она подставила под поток крови из обезглавленного туловища чашу, не ту, из черепа, а просто деревянную чашу на низкой ножке.       — У тебя есть коллекция? — спросила я Асторию.       — Нет у меня никакой коллекции.       — Не верь ей, командир, — усмехнулась Рафаэль. — Она, конечно, никогда не лжёт, но не лжёт довольно-таки формально. Если она не называет эту выставку коллекцией, значит, у неё нет коллекции. И не поспоришь.       — Тори, — я покачала головой, — чего ещё я о тебе не знаю?       Ответный взгляд был красноречивее всяких слов. У Астории был сходный с Тристаном дар крайне выразительно молчать, но, если второй молчал в силу невозможности говорить, то в её случае это было дело сугубо добровольное.       — Мне долго ещё держать эту штуку? — подала голос Каллисто. — Она довольно тяжёлая, мерзкая и всё ещё дёргается. Они точно умирают, если им отрезать голову?       — Это остаточные импульсы в нервных окончаниях, они вызывают сокращение мышц даже без головы, — беззаботно отозвалась Рафаэль. — Эта штука точно мертва, не бойся.       — Я не боюсь. Мне просто не нравятся дохлые фурии.       — Поверь, живые на таком расстоянии от тебя ещё неприятнее, — Рафаэль быстро доставала что-то из сёдельных сумок. — Кстати, не напорись на клыки. Они ядовитые.       — Насколько?       — Достаточно, чтобы от глубокой раны умереть в течение суток, — она зубами вытащила пробку из флакона, поморщилась и сплюнула на песок. — С небольшой царапиной протянешь два-три дня. Известный мне рекорд — неделя, но тело к тому моменту уже всё было покрыто гематомами, как после драки в портовом кабаке, и местами слегка разлагалось. А легального противоядия нет.       — Серьёзно?       — Отчасти, — вклинилась я. — В принципе, оно существует. Хотя приятного мало, так что постарайся, чтобы ни тебя, ни Эскару не кусали.       — А труп лучше выбросить подальше, — заявила Астория, наблюдая за манипуляциями Рафаэль. — Эти твари быстро начинают вонять, особенно на такой жаре.       — Раз так, поторопись его разрезать, — отозвалась Раф. — Мне нужно сердце этой штуковины. И печень. Остальное можете хоть выбросить, хоть похоронить.       Астория пожала плечами.       — Как скажешь, — она повернулась к Каллисто. — Клади её.       — Ну наконец-то.       Они разложили безголовый труп по песку, причём Каллисто с преувеличенным вниманием расправила крылья. Мне показалось, что она внимательно изучает строение перепонок, чтобы понять, как лучше сбить тварь. Передние лапы фурии казались слабыми и неразвитыми в сравнении с мощными задними и средними конечностями — собственно большими кожистыми крыльями. Тело покрывал серый мех, на голове, шее и верхней части спины образуя нелепое подобие гривы. Длинный хвост заканчивался зазубриной и служил для уравновешивания тела в полёте. Бочкообразная, как у птицы, грудная клетка венчалась развитым килем, к которому крепились массивные мышцы, поднимающие крыло.       Астория рассекла труп от шеи до паха, надрезала грудную клетку сбоку, затем ударом топора сломала рёбра. Наступив одной ногой на тушу, она взялась за ребро и с силой дёрнула на себя, буквально разрывая труп пополам. Разворотив грудь, она спокойно вытащила наружу сердце вместе с лёгкими, держа всю конструкцию за обрубок трахеи.       — Мне нужно только сердце, — напомнила Рафаэль. — Остальное можешь себе оставить. И печень достань.       — У этой твари вообще есть печень? — задумчиво поинтересовалась Каллисто, разглядывая труп.       Там, в чёрной крови, пролившейся из разорванных сосудов, виднелась куча с трудом поддающейся опознанию тёмно-лиловой требухи.       — Если нет, то найдите что-то максимально похожее, — заявила Раф. — Что-нибудь, попадание во что будет смертельным. Ну же, шевелитесь, я не хочу заниматься этим до ночи! И давайте сюда стрелы. Все, что есть.       Я собрала с сёдел колчаны и передала ей. Астория, после минутного колебания, вытащила из трупа нечто максимально похожее на печень. Рафаэль опрокинула в чашу с быстро густеющей кровью содержимое пары флаконов, после чего кровь перестала свёртываться.       — Это сработает? — уточнила Каллисто, глядя, как она достаёт целые пучки стрел, макает их наконечниками в кровь и вкладывает в разрезанное пополам сердце. — Попахивает деревенским колдовством.       — Попахивает расчленённым мясом, — отозвалась Раф, ничуть не обидевшись на «деревенское колдовство». — Везде заговаривают стрелы на кровь, деревня не исключение.       Она подняла на нас весёлый взгляд. Глаза чуть светились, несмотря на яркий солнечный свет.       — Но не везде, — добавила она, — их лишают возможности промаха. Эти будут лететь, пока не пробьют сердце фурии. И они не заденут нас.       — Это вообще законно?       Рафаэль пожала плечами.       — А фурии руководствуются законами? Если что-то не так, пусть жалуются на меня кардиналу.       — План действий прежний, — сообщила я, глядя, как она складывает готовые стрелы в кучу. — Поднимаем фурий, выпускаем столько стрел, сколько сможем, оставшихся сбиваем в ближнем бою. Постарайтесь, чтобы этих оставшихся было как можно меньше.       — Есть, командир, — отозвалась Каллисто. — Ну что, можно мне теперь послужить приманкой?       Астория смерила её ледяным взглядом.       — Логично, что поднимает фурий самый быстрый пегас. И под «быстрым» я подразумеваю быстроту броска, — она перевела взгляд на меня, словно ища одобрения, которое ей было не нужно. — Эскара так не разгонится.       Каллисто скрестила руки на груди.       — Ей и не понадобится. Я в состоянии сбить фурию у себя с хвоста.       — У тебя на хвосте будет целая стая.       — Тем лучше, не промахнусь.       Я покачала головой.       — Довольно. Тяните жребий, если это вас больше устраивает.       — Без меня, — подала голос Рафаэль.       — Без тебя, так без тебя, — фыркнула Каллисто. — Кто вытащит короткую, тот летит впереди. Командир?       Разумеется, мы с Тори проиграли.       Мы поднялись в воздух над безопасной полосой песка, открывшейся со вторым отливом. Я задержала рвущегося вперёд Цельса рукой и коленями, направляя его на вираж вокруг остальных всадников. Каллисто оглянулась и помахала мне рукой. Я помахала в ответ.       Она развернула кобылу, по спирали поднимаясь выше, чтобы набрать скорость при снижении. Крупный вороной пегас превратился в кляксу в небесах.       Я сняла со спины блочный лук, заранее подготовленный для стрельбы ещё на земле. Сбоку мелькнуло белое крыло — Рафаэль уводила Тантала вниз. Мы построились пирамидой — два всадника снизу и один на три корпуса выше, в промежутке между ними.        Чёрное пятно сверху начало стремительно увеличиваться в размерах. Я выпустила Цельса, позволяя ему набрать скорость — нам нужна была свобода манёвра в этом бою.       Эскара рухнула с высоты, вытянувшись всем корпусом и согнув крылья, так что передние ноги, на которых лежала голова, как клинок рассекали воздушные массы. Далеко опередив наш строй, она спикировала прямо туда, где над верхушками деревьев едва заметно дрожала повреждённая ткань реальности.       Я защёлкнула карабин, пристёгнутый к поводу, на поясной обвязке, освобождая руки, и натянула лук.       Фурии поднялись в небо тёмной стаей, такой плотной, что издалека сложно было сразу рассмотреть отдельных тварей в общей куче. Эскара не спешила замедляться. Сначала Каллисто изменила угол падения, сделав его менее крутым, и кобыла протаранила нескольких фурий, прежде чем раскрыть крылья и с огромной перегрузкой выровнять полёт.       Я перевела дыхание. Мы всё ещё были слишком далеко для выстрела, и натянутая тетива жгла пальцы, как раскалённая проволока. Хотя блоки частично снимали нагрузку с плеч, рука всё равно начала затекать. Эскара заложила вираж и начала подниматься — медленно, слишком медленно. Перепончатые крылья фурий поднимались чаще, и стая стремительно набирала высоту.       Однако у фурий всё же не было главного преимущества пегаса — умения выполнять фигуры высшей школы.       Поднявшись на достаточную скорость и поймав ветер, кобыла опрокинулась назад, переворачиваясь в воздухе.       Исполнение мёртвой петли занимает секунды, но у меня успела промелькнуть мысль, что, возможно, однажды Эскара вернулась без всадника именно из-за неё. Но это было маловероятно. Невозможно, чтобы все страховочные ремни обвязки, удерживающей всадника в седле, лопнули одновременно даже при такой колоссальной нагрузке.       Я поймала в прицел ближайшую фурию и, сделав поправку на ветер, спустила тетиву.       Эскара, целая и невредимая, вышла из контролируемого падения на опасно небольшой высоте, оторвавшись при этом от фурий. Прежде чем стая успела осознать, куда делся враг, воздух наполнился стрелами. Рафаэль не преувеличивала, говоря, что лишает стрелы возможности промаха. Сбитые твари, вереща, падали в гущу леса и терялись в корнах деревьев.       Рафаэль и Астория синхронно развернули пегасов в стороны, окружая дезориентированную стаю. Нас было слишком мало для полноценного оцепления, но фуриям хватило и этого. Я заняла позицию чуть выше, Каллисто — чуть ниже, развернув кобылу на крутом вираже. Тварей убавилось в половину. Одну из фурий, подобравшихся слишком близко, Цельс сшиб ударом крыла.       Мы заняли позицию над прорывом на небольшой высоте, едва не цепляя копытами верхушки сельвы, и образовали карусель, постоянно двигаясь по кругу, носом в хвост. Где-то внизу, в глубинах многоярусного леса мелькнул сполох лилового пламени и погас, задавленный волной силы, спускавшейся к земле от образованной нами воронки. Что-то огромное, незримое, заметное только в уголке глаза, если смотреть в другую сторону, сгущалось в центре очерчиваемого пегасами круга. Не материя и не энергия, но нечто, что могло стать тем или другим в любой момент, спускалось вниз, подчиняясь нашей воле. И пламя внизу гасло, как свеча, потушенная латунным колпачком.       Я закинула лук за спину и сжала пальцами эфес шпаги, хотя в этом не было никакого смысла — то, что опускалось в прорыв, управлялось только нашей волей. Это нечто как заплата легло на рану в пространстве и времени, срастаясь с её краями, заставляя разорванную ткань Завесы прорасти вглубь. Тонкие нити потянулись от одного оплавленного края прорыва к другому, сплетаясь, соединяясь и стягивая рану, словно хирургическим швом.       Что-то огромное внизу, вверху и вокруг нас вздрогнуло и расслабилось, когда края разрыва соприкоснулись между собой. Я медленно выдохнула, чувствуя, как внутри всё вибрирует, словно перетянутая струна.       В наступившей тишине мы услышали пронзительный вопль.       Стая фурий, большая, чем та, что мы разогнали за минуты до этого, тёмной волной поднялась из сельвы. Быть может, они поджидали в листве, а, быть может, вырвались с той стороны за мгновение до того, как пламя не-реальности погасло, и Завеса восстановила свою целостность в этом месте.       Цельс прянул в сторону, разрушая идеальную карусель, и распрямился как пружина, ударяя фурию снизу задними ногами. Воздушный поток от крыла ударил мне в лицо. Я пригнулась к шее пегаса и сорвала со спины лук, одновременно выхватывая стрелу. Их осталось всего две. Я выпустила одну по ближайшей фурии, и вторую — в гущу стаи.       Пегас провалился в воздушную яму, уходя от мелькнувших перед мордой когтей. Когда он выровнял полёт, и небо и земля вернулись на положенное место, серых тварей вблизи уже не было. Я оглянулась, ища, с какой стороны приближается угроза, и нашла — плотную серую стаю, висящую на хвосте у вороного пегаса.       Каллисто гнала кобылу прочь, держась невысоко над сельвой, и все, абсолютно все фурии по пятам следовали за ней, не обращая на нас никакого внимания.       — Поднимайся! — крикнула я, выпуская Цельса следом, но крик утонул в рёве ветра. — Вверх! Лети вверх!       Фурии не могут набрать большую высоту, как пегасы. Перепад давления при быстром подъёме оставил бы их без сил. Каллисто могла спастись, просто направив кобылу вверх, но она предпочитала увести фурий от нас. А мы… Мы расстреляли весь боезапас и могли только сбивать тварей тараном.       — Идиотка! — донёсся до меня крик Рафаэль.       Цельс обогнал Тантала. Золотистая шея потемнела от пота, который не успел ещё высохнуть на ветру.       Несколько ярких, как молния, белых лучей промелькнули внизу, и пара фурий камнем свалилась вниз. Я узнала «солнечные копья» Рафаэль. От них было мало толку — слишком малый радиус поражения и слишком большой риск попасть в Эскару. Ветер донёс запах горелого мяса.       Цельс был достаточно близко, чтобы я заметила, как Каллисто разворачивается в седле и быстро выпускает одну за другой несколько стрел. В следующее мгновение фурии всё же догнали её.       У Эскары не было запаса высоты, чтобы выполнить спасительную фигуру высшей школы. Она начала подниматься вверх, но слишком поздно. Первая фурия вцепилась в круп и слетела от удара задом. Ещё две атаковали крылья, попадая под удар, но сбивая траекторию полёта. Кобыла провалилась в воздушную яму. Твари вцеплялись когтями и зубами в кобылу и всадницу, которая успела отбросить лук и схватиться за кинжал. Они повисали мёртвым грузом, рвали когтями шкуру, терзали крылья, разбрасывая по ветру чёрные перья. Участь Эскары была решена за секунды.       Она потеряла высоту и ушла в штопор, без возможности контролировать падение. Даже рёв ветра не мог заглушить хруста ломаемых деревьев, когда пегас, облепленный фуриями, рухнул сельву. Даже в падении, за мгновение до гибели, серая мерзость не отпустила свою жертву. Оставшиеся твари устремились вниз и скрылись во тьме нижних ярусов леса. Ни одна не поднялась обратно.       Когда спустя секунды Цельс оказался над тем местом, где ещё недавно была Эскара, в воздухе не осталось ничего, что напоминало бы о недавней схватке. Только чёрное перо, подхваченное ветром, медленно слетело вниз и потерялось из виду.       Я развернула пегаса и вернулась обратно, хотя потребовалось время, чтобы он сбросил набранную скорость. Ошеломлённый не меньше моего, он вытянул шею и закричал, пытаясь дозваться до потерявшейся подруги.       Ответом ему была тишина.       Я стиснула в пальцах шелковистую гриву, редкую и тонкую, как у всех уроженцев южных песков. Цельс закричал снова, не понимая, куда делась Эскара, и рванулся вперёд. Я не стала его удерживать. Он набрал высоту, как всегда делают пегасы, когда ищут потерявшегося сородича, потом резко рухнул вниз. Я даже не отстегнула повод от обвязки. Мне было всё равно.       Над самыми кронами деревьев мелькнуло что-то белое. Рафаэль подрезала нас на опасном расстоянии, заставляя Цельса отклониться в сторону, уходя от столкновения, и выровнять полёт.       — Даже не думай! — прокричала Раф, проносясь у меня над головой так низко, что я могла дотронуться рукой до копыт Тантала. — На берег! Возвращаемся на берег!       Как в тумане, я кивнула и подобрала повод, разворачивая пегаса к побережью.              — Мы должны найти их.       Астория наградила меня долгим взглядом. Повисло молчание.       — Как ты себе это представляешь? — спросила она наконец. — Они упали в гущу леса. Мы не можем туда сесть.       — Пойдём пешком.       Она покачала головой.       — Это Инферно, командир. Непролазная чаща даже для нас, не то что для пегасов. Мы будем добираться туда с неделю — у нас просто нет припасов на эту экспедицию.       — И тем более на обратный путь с телами, по удушливой влажной жаре, — добила Рафаэль.       Она стояла чуть в отдалении, промывая пресной водой глубокую царапину на шее Мецената. Плечо и левый перед у того были в запекшейся крови. Тантал с располосованным крупом дождался своей очереди на краю мангровых зарослей, пытаясь грызть торчащие из песка воздушные корни.       Из всех пегасов только Цельсу, самому мелкому и вёрткому, удалось не попасть в когти серым тварям. Мы были не готовы к нападению. Никто и подумать не мог, что фурии вылетят из ниоткуда прямо на нас. Если бы Каллисто не увела их за собой, потери могли быть куда серьёзнее.       В следующий раз мы будем готовы, сказала я себе. Мы будем знать. Вот только Каллисто и Эскару это не спасёт.       — Они могут быть живы, — сказала я вслух.       Астория покачала головой.       — Нет, не могут. Они рухнули с огромной высоты.       — В лес.       — В многоярусный лес. Это не те деревья, которые могут смягчить падение. Даже если они каким-то чудом живы, яд фурий сделает своё дело раньше, чем мы их найдём. Они уже мертвы, командир. Просто прими это.       — Ты говоришь это как?..       Она вздохнула.       — Как член Дозора.       Я подняла взгляд и в упор посмотрела в серые глаза, подчёркнутые вытатуированными «стрелками».       — И только?       Тори покачала головой.       — Я могу заглянуть в книгу жизни, если тебе станет легче. Поискать их. Ты и правда этого хочешь?       Я твёрдо кивнула. Астория пожала плечами и уселась на песок, скрестив ноги.       — Ладно. Но, когда я закончу, надежды у тебя не останется.       — Я согласна.       Она наклонила голову и закрыла глаза. Всё произошло быстро — ещё мгновение назад мы разговаривали, а теперь передо мной сидела лишь телесная оболочка, отпустившая разум в путешествие по тропам, на которых нет места простым смертным.       Я поднялась на ноги и подошла к Цельсу. Тот ткнулся бархатным носом в ладонь и фыркнул, обнаружив, что мне нечего ему предложить. Я обняла его за шею одной рукой, другой скользнув под крыло. Пальцы пробрались под перья и зарылись в шелковистый пух.       Внутри осталась щемящая пустота. Не пронзительная боль потери, а пустое место, лишённое всяких чувств. Как будто сердце вынули из груди и забыли вставить на место. Слёз не находилось. Мне бы хотелось рыдать в крыло пегаса, кричать от боли, задыхаться от ярости, но ничего этого не было. И вот эта пустота оказалась страшнее всего.       Сзади послышались мягкие шаги, заглушённые песком.       — Дадим пегасам отдохнуть до начала второго прилива, — предложила Рафаэль. — Пока тут есть доступная для передвижения суша. Думаю, этот пляж пробудет над водой до утра. Потом переберёмся на Десять Колец и оттуда уже возьмём обратный курс. Что скажешь?       Я отпустила Цельса и повернулась к ней.       — Думаю, ты права. Так и сделаем.       Раф покачала головой.       — Не нравишься ты мне.       Мне удалось выдавить улыбку.       — Извини, других капитанов у вас нет.       — Не вообще, а только сейчас, — Рафаэль вздохнула. — Раны пегасам я закрою, оба смогут лететь без риска, что возобновится кровотечение. А с тобой мне что делать?       — Подождать? — предложила я.       Она посмотрела мне прямо в глаза.       — Это не первый потерянный всадник. И не последний. Мы переживали и худшие вещи. Ты можешь с этим справиться.       Я кивнула.       — Могу. Просто дай мне время, ладно?       — У тебя есть сколько угодно времени, но мы не можем задержаться на острове дольше, чем до подъёма воды. И тем более мы не можем лезть в сельву. Инферно покинут людьми века назад, остатки городов скрыты чащей, дороги давно растворились в лесу.       — Покинут… — повторила я. — Раф, ведь Инферно попадает на линию Фалесского разлома?       Она кивнула.       — Как и Десять Колец. Неудивительно, что местное население отсюда ушло.       — Или погибло.       — Или изменилось до неузнаваемости. Например, превратилось в фурий.       Я покачала головой.       — Нет, это уж слишком.       Рафаэль развела руками.       — Кто знает? До сего дня мы не знали, что они могут затаиться в чаще и выждать момент для нападения. И тем более не знали, что ни появляются так далеко к югу. Каждый день приносит новые открытия.       Я потрепала Цельса по шее.       — Давай обсудим это в Борее, хорошо?       Астория сидела неподвижно, кажется, почти не дыша, до наступления темноты. Лишь когда поднялась первая луна, а солнце начало своё стремительное в океан, она открыла глаза.       — Ну? — спросила я, уже заранее зная ответ.       Она покачала головой.       — Извини, командир. Я не вижу их среди живых.              Прилив начался после полуночи. Сидя у костра, я слышала, как волны с шелестом накатывают на берег. Горючий сланец ещё тлел, изредка выпуская на волю блёклые язычки пламени. Другое топливо, вроде сухого плавника и сомнительного хвороста давно прогорело.       — Ты напрасно не спишь, — сказала Тори, садясь рядом. Пламя бросало на её лицо зловещие отблески. — Обратный путь не будет лёгким.       Я оглянулась на Цельса, который дремал на песке, прикрыв морду крылом.       — Могу сказать тебе то же самое.       Астория покачала головой.       — Я могу не спать несколько суток.       — Зачем?       Она пожала плечами.       — Просто могу. Все Клинки, посвящённые Великой Матери, это могут.       — А я просто не могу спать, — в тон ей ответила я. — Не сегодня точно.       Тори вздохнула.       — Они ушли вместе, пегас и всадник, связанные прочными узами. Погибли в бою, исполняя свой долг. Это хорошая смерть, командир. Я думаю, лучшая из возможных.       Я промолчала.       — Если бы погибла только одна из них, вторая, скорее всего, не смола бы выжить, — добавила она. — Ты ведь знаешь. Каллисто в своей самонадеянности связала себя с пегасом слишком крепко. Этого нельзя допускать.       — Знаю.       — Однако ты ей это позволила.       Я промолчала снова. Что я могла сказать, кроме очевидного? Каллисто не была права, но я её понимала.       — Командир?       — Тори, могу я быть с тобой откровенна?       Она удивлённо кивнула.       — Конечно. А до этого момента ты не была?       Я усмехнулась.       — Знаешь, когда я записывала тебя в штат Дозора в качестве исповедника, я не рассчитывала, что ты действительно будешь исполнять его обязанности.       Астория помолчала немного, обдумывая услышанное.       — Ты намекаешь, что сейчас неподходящее время для таких бесед? — уточнила она спустя пару минут.       Несмотря на всю серьёзность ситуации, мне стало смешно. Порой казалось, что Астория читает мысли, стоит им зародиться в голове, а порой оказывалось, что она не может понять элементарных вещей, очевидных для простого смертного.       — Крайне неподходящее, — призналась я, сдерживая неуместную улыбку. — Сложно выбрать худшее.       Тори медленно кивнула.       — В таком случае, ты скажешь мне, когда настанет удачное время? Я запомню, на чём мы остановились.       Можно было не сомневаться, что запомнит.       — Конечно, — заверила я её. — Разумеется, я скажу.       Она кивнула и поднялась на ноги, готовая покинуть освещённый круг вблизи костра, но задержалась на мгновение.       — Последний неуместный вопрос, командир. Ты любила её?       Я вздохнула. Руки сами собой сжались в кулаки.       — Запомни и этот вопрос, хорошо? Я скажу, когда можно будет его задать.       Астория кивнула снова и скрылась в темноте.       Откуда-то сбоку донёсся плеск воды. Я оглянулась как раз вовремя, чтобы увидеть в неверном свете убывающих лун человеческий силуэт, выбирающийся из мангровых зарослей.       Многолетняя выучка дозорного сработала раньше рассудка. Одной рукой я выхватила из ножен шпагу, другую поднесла к губам. Через мгновение лагерь огласил пронзительный тревожный свист.       Астория оказалась подле меня раньше, чем если бы я успела окликнуть её по имени. В руках она держала топор. Пегасы вскочили там, где только что мирно спали. Цельс от избытка чувств взвился на свечу, громким криком призывая к себе табун. Мгновенно проснувшаяся Рафаэль оказалась по другую руку от меня с моим же блочным луком в руках, натянув тетиву, на которой лежала последняя из оставшихся стрел.       Человек, выбравшийся из мангров, приблизился к костру. Белые волосы блестели в лунном свете.       — Кто ты? — спросила я, делая шаг вперёд.       Человек поднял голову. Тусклый свет пламени упал на его лицо, и я едва не отшатнулась назад.       Перед нами стояла Каллисто. Серый дозорный мундир на ней был разодран когтями и покрыт кровью и грязью. Куртки недоставало, а рубашка была исполосована в клочья, словно девушка пробивалась сквозь заросли терновника. Ниже пояса одежда промокла от солёной воды. Но всё это не шло ни в какое сравнение с тем, что стало с ней самой.       Чёрные волосы побелели, как снег, словно она поседела за одну ночь. Синие глаза стали фиолетовыми, как аметистовая щётка, и в царящем вокруг полумраке мне почудился исходящий от них слабый свет. На мертвенно-бледном лице не было ни следа узнавания, ничего. Девушка смотрела на меня, словно видела впервые в жизни.       — Лис? — спросила я, опуская шпагу.       — Назад, командир, — отрывисто приказала Рафаэль. — Ты слишком близко.       Я до боли стиснула эфес. Этот проклятый день ещё не был кончен.       Существо, стоявшее передо мной, чуть склонило голову к плечу, и вдруг спросило — знакомым голосом с незнакомыми интонациями:       — Кто вы?       От неожиданности я действительно отступила на шаг.       Упыри, тронутые пламенем не-реальности, не разговаривают.       — Ты не помнишь?       Каллисто покачала головой. Она смотрела только на меня, игнорируя явную угрозу в виде Астории с топором наизготовку.       — Нет, — медленно произнесла она, словно вспоминая, как говорить на давно забытом языке. — Я вас знаю?.. Кто вы? — она помедлила, прикусив губу, прежде чем добавить: — Что это за место?       — Инферно, — машинально ответила я.       Девушка сделала шаг ко мне. Она двигалась плавно, не похоже на судорожные подёргивания переваливающихся с ноги на ногу упырей.       — Кто вы? — повторила она, вперив в меня пронзительный взгляд неестественных глаз. — И, что важнее… Кто я?              — Это не Каллисто, — сказала Тори, и это были первые слова, которые она произнесла с того момента, как взяла в руки топор.       Она так и не выпустила его из рук, продолжая стоять над стоять над спящей девушкой, словно кладбищенская статуя — бесстрастное и бессердечное воплощение воли Великой Матери.       — Быть может, — согласилась Рафаэль. — Тем не менее, Каллисто это или нет, но она жива. Пульс есть, дыхание тоже, все рефлексы сохранены. Мёртвым не нужны еда и сон, а она смела две галеты, выхлестала полную фляжку и теперь спит, как младенец.       Астория подняла на неё тяжёлый взгляд.       — А если притворяется?       — Движение глазных яблок, — отозвалась Раф. — Приглядись. Сложно это изобразить.       — Это не Каллисто, — повторила бывшая жрица.       — Вероятно, нет, если ты не увидела её среди живых. Потому что эта девочка, кто бы она ни была, живее нас с тобой, — Рафаэль зевнула. — К утру уж точно будет.       — Если это не Каллисто, — проговорила я медленно, обдумывая каждое слово, — то кто же она, по-твоему?       Тори пожала плечами.       — Тварь с той стороны, занявшая её тело. Это очевидно.       — Но мы закрыли прорыв к тому времени, когда Эскара упала.       — Возможно, был ещё один. Нужно вернуться с подкреплениями и осмотреть остров.       Я повертела в руках пустую фляжку.       — А твари с той стороны едят?       — Нет, — последовал ответ. — Им не нужна еда, но они могут притворяться живыми.       — Они разговаривают?       — Иногда, — взгляд серых глаз стал очень цепким. — Я.. Описаны случаи.       Астория повернулась ко мне, пальцем поглаживая насечку на рукояти топора.       — Когда в этот мир проходит нечто, более мощное, чем поток сырой энергии, случается… разное. Сущности, захватившие тела живых людей, могли разговаривать. Могли даже притворяться живыми. Но потом, под покровом ночи, когда все спят, они обычно сжирали свою семью.       Я усмехнулась.       — А нам, выходит, попалась сущность, предпочитающая галеты?       — Это не смешно, командир.       — Я знаю, Тори.       — Я понимаю, вам хочется, чтобы это была она, — жестко проговорила Астория, сверля меня взглядом. — Но это не так. Каллисто погибла вместе с пегасом, и, что бы это ни было, это не она. Ни личности, ни памяти. Только её тело.       — И, тем не менее, тело живое и в сознании, если разбудить, — напомнила Рафаэль. — Даже больше, чем живое — на ней кровь и грязь, но нет ни одной раны. Как будто её не исполосовали фурии, и она не падала с пегасом.       — Нет не только ран, — тихо сказала я. — Не осталось даже шрамов, ни одного.       Рафаэль подняла на Асторию пронзительный взгляд. Глаза светились в темноте.       — Ну, как ты это мне объяснишь, Клинок Матери Снов?       Судя по затяжному молчанию, объяснений у Тори было не больше нашего.       — Я видела живые души в мёртвых телах, — произнесла она наконец. — Но не наоборот.       — И какие у нас варианты?       Астория молча показала топор.       — Нет, — ответила я.       Она пожала плечами, показывая, что не удивлена такому ответу.       — Но лучше сделать это сейчас, — добавила она. — Пока спит. Не дожидаясь, пока это существо попытается нас сожрать.       Я посмотрела на Цельса, спокойно дремавшего на песке.       — Пегасы чувствуют тварей из небытия. Но они на неё не отреагировали.       — Ну почему же? — возразила Рафаэль. — Отреагировали. Они ей были рады. Тантал вполне ясно дал понять, что не видит, из-за чего тут разводить сыр-бор. Вернулась и вернулась, нечего гудеть.       — Пегасы могут ошибаться, — упрямо сказала Астория.       Раф развела руками.       — Один голос за, один против. Извини, командир, но тебе решать. Что мы будем делать?       Но я уже приняла решение.       — Мы подождём.       — Пока нас сожрут? — уточнила Астория без тени иронии.       — Просто подождём. Заберём её с собой, будем передавать с седла в седло на остановках.       — Я не возьму это в седло, — тут же ответила Тори.       — Возьмёшь! — отрезала Рафаэль. — В таком случае, командир, думаю, тебе стоит пока сочинить, в каких выражениях ты расскажешь ей, кто она такая и как очутилась в Дозоре.       Я покачала головой.       — Не думаю, что ей стоит это помнить.       Рафаэль нахмурилась.       — В самом деле? Это на тебя не похоже. И что ты ей соврёшь?       — Ничего. Скажу правду — что мы нашли её на острове, и что не знаем, что она такое.       — Интересное у тебя представление о правде.       Я вздохнула. Это сложно было объяснить.       — Раф, её жизнь, вернее, жизнь Каллисто, раз уж это не она — череда кошмаров, после которых не каждый сможет сохранить рассудок. Убитые пегасы, сожжённый орден, рабство, боль, насилие, теперь погибшая кобыла — подумай, если бы ты была на её месте, ты хотела бы это помнить? Если бы у тебя появилась возможность забыть обо всём и начать жизнь с чистого листа — без боли, без потерь, без воспоминаний… Что бы выбрала ты?       — А ты?       Я опустила взгляд на свои руки. Вопрос прозвучал почти риторически.       — Я бы предпочла забыть.       — Я тоже, — неожиданно добавила Астория.       Рафаэль оглянулась на неё и не сдержала усмешки.       — Ну, конечно. Ладно, будь по-вашему — значит, мы ничего ей не рассказываем о её прошлой жизни.       — Не её жизни, — возразила я. — Как справедливо заметила Тори, Каллисто мертва. А ей понадобится новое имя.       — И как ты её назовёшь?       Я пожала плечами.       — Так, как она выберет сама.

* * *

      Я открыла глаза.       Мы стояли на холме, поросшем жухлой травой. Северный ветер с моря трепал распущенные волосы Те’Ами, стоящей напротив. Она улыбнулась, встретившись со мной взглядом.       — Время на исходе, — сказала она негромко, но голос эхом разнёсся по всему холму, бухте внизу, серому небу над головой и волнам цвета стали, кидавшимся на берег. — Это становится слишком опасно.       — Для нас или для тебя? — спросила Итана.       Она стояла рядом со мной, плечом к плечу, в одной рубашке, несмотря на ледяной ветер, расстёгнутой у ворота.       — Для всех нас, — ответила Ами.       Итана взяла меня за руку. Я не попыталась освободиться.       — Ники…       Я кивнула.       — Я видела достаточно. Эта девочка, Каллисто… Она действительно не была мной.       — Ты меня прощаешь?       Я не ответила. Дыхание перехватило, хотя здесь, в пространстве, существующем только в слиянии наших разумов, не нужно было дышать.       Мне было стыдно. Это Итану следовало спросить, простит ли она меня. Именно ей я была обязана тем, что вообще существую на свете. Астория не стала бы долго церемониться, держа в руках ритуальный топор.       — Я могу показать только ещё одно воспоминание, — сказала Те’Ами. — Любое, на ваш выбор. Даже то, которое скрыто в тёмной части сознания.       — А потом? — спросила Итана.       Ами улыбнулась и развела руками.       — Я буду молчать, капитан. Как всегда.       — Ники, — Итана взяла меня за плечо, улыбаясь, — теперь твоя очередь выбирать.       Я ещё колебалась.       — Действительно любое?       Ами уверенно кивнула.       — Мы разделяем общее сознание, все трое. Я могу дотянуться до любого уголка твоей памяти.       Что ж, этим стоило воспользоваться.       — Тогда покажи нам… — попросила я.       Те’Ами загадочно улыбнулась напоследок. А потом показала.