Пурпурные поцелуи

Облегчение промелькнуло на его лице, как только она ответила. Облегчение оттого, что есть ответ. Оттого, что она не сказала «ничего», оставив его в ловушке отношений без любви. Однако то, чего она хотела, было более чем трудно достичь, и это омыло его облегчение разочарованием. — Не использовать свои силы?! Джессика… — когда он смеется, это звучит вымучено и отягощено страхом. Он проводит рукой по лицу и качает головой. — Джессика, Джессика, Джессика… чего ты от меня ждешь?! Если я откажусь от своей силы, чтобы удерживать тебя здесь, как я смогу помешать тебе уйти? Как я смогу помешать тебе убить меня?! Вопросы были риторическими, но она все равно была вынуждена ответить честно. На этот раз сомнений не было. — Никак. Ее ответ заставил его раздраженно стиснуть зубы, но не рассердил. В конце концов, она была права. — Вот именно, — он неловко ерзает на стуле и ослабляет галстук. — Так скажи мне вот что. Будь ты на моем месте, что бы ты сделала в данной ситуации? — На твоем месте? — она дважды моргнула, нахмурив брови. — Забыла бы о тебе. — Что?! — Я забыла бы о тебе, — повторяет она монотонным голосом. — Двигалась бы вперед. Оставила бы это в прошлом, — пожав плечами, она смотрит ему прямо в глаза, чтобы продемонстрировать отсутствие страха. — Любовь, о которой ты говоришь, слаба и заменима. Ты никогда не любил меня, ты просто любишь вызовы. Игры. Для тебя все это было просто игрой. Когда я испытывала тебя, переходила границы. Тебе нравилось, что я вела себя не так, как другие твои безмозглые сучки. Тебе нравилось, что я заставляла тебя хотеть этого, — теперь она рычит на него, оскалив зубы и сжав кулаки. Если бы ей не велели сидеть, она бы уже накинулась на него. — Двигайся. Блять. Дальше. Почему бы тебе не перестать обманывать себя и не признать, что ты хочешь сохранить свою силу больше, чем заполучить мою любовь! Потому что ты совершенно точно никогда не сможешь иметь и то, и другое. Ты любишь свою силу! Всегда любил и всегда будешь любить. Ты меня не любишь. Тот факт, что ты вообще думаешь, что испытываешь любовь, доказывает, насколько ты испорчен и психопатичен! Так ты себе представляешь любовь? А?! — она обводит рукой комнату, а затем указывает на него. Ее глаза полны отчаяния и гнева одновременно, как если бы она пыталась заставить его понять. — Оглянись вокруг! Кто сказал тебе, что по любви людей держат в заложниках?! Делают их пленниками? Рабами?! Проснись, блять, Кевин! Ты хочешь меня, потому что я была единственной, кто ушел от тебя и оставил жаждать большего. Сделав глубокий вдох, она берет себя в руки, прежде чем добавить с ухмылкой, просто чтобы уколоть его: — Упс, прости. Я ведь была не единственной, верно? Твои родители были первыми. Все это время он сидел и терпеливо ждал, когда она закончит. Конечно, он не был согласен почти с каждым ее словом, но был достаточно порядочным, чтобы позволить ей закончить, зная, что в конце концов она выдохнется. Она играла на его нервах, и использование имени Кевин раздражало, но не стоило прерывания. И все же, упомянув его родителей, она перешла черту. Это было больной темой для него во многих отношениях, и она знала это. — Закрой. Рот, — рычит он и встает, подходя ближе к ней, пока она не поднимает свой взгляд, чтобы посмотреть ему в глаза. — Ты понятия не имеешь, через что я прошел, чтобы оказаться здесь. Чтобы вернуть тебя, — его голос угрожающе тих. — Я прошел через пытки, Джессика. Больше пыток, чем я когда-либо испытывал, будучи ребенком. Ты хоть представляешь, каково это, когда тебе вводят химические вещества, изменяющие анатомию спинного мозга? Сюда, — он тянется к ней сзади и прижимает указательный палец к основанию ее шеи, где на его теле имеется множество шрамов от инъекций. — Или сюда, — он поднимает руку еще на несколько дюймов к мягкому месту на затылке. От малейшего прикосновения его пальцев по ее коже побегают мурашки, а по спине — неприятный холодок. Он находится слишком близко, чтобы вызвать дискомфорт. Положив руку ей на плечо, он встает прямо перед ней, и знакомый аромат лавандового одеколона наполняет ее легкие. Такой приятный запах для некоторых, но для нее он был гнилостным из-за воспоминаний, связанных с ним. То, как ее тело пахло тем же самым ароматом после бесконечных ночей, которые они провели вместе в постели. Это заставило ее безмолвно вздрогнуть, когда он продолжил говорить. Когда он убирает руку, она выдыхает, не осознавая, что задерживала дыхание. — Знаешь, каково это?! Я прошел через это ради тебя. Чтобы вернуть тебя! Если ты не можешь назвать это любовью, тогда думаю, что это у тебя нет представления о ней, — он делает шаг назад, чтобы получше ее рассмотреть. — Джессика… моя Джессика, — он мягко проводит тыльной стороной ладони по ее щеке, заставляя отпрянуть, поэтому он хватает ее за подбородок и наклоняет голову, вынуждая взглянуть на него. — Моя сила — единственное, что удерживает тебя здесь, — его тон становится значительно мягче, интимное пространство позволяет ему проявить немного больше сочувствия к ней. По выражению ее глаз он понимает, что ей не терпится сказать что-нибудь в ответ, и милостиво дает ей еще один шанс. — Ты можешь говорить. Выбирайте слова с умом… Отстраняя подбородок подальше от него, она улыбается так сладко и невинно, насколько это возможно, хлопая ресницами, когда говорит: — Ну, знаешь… ты мог бы просто попросить. Уверена, что с удовольствием осталась бы с тобой по собственной воле. Его шокировало, что в данной ситуации она все еще сохраняла свое саркастическое и мрачное чувство юмора. Он снисходительно смеется, потом вздыхает и качает головой. — Использовать юмор, чтобы скрыть свою боль. Это в твоем стиле, Джессика Джонс, — сначала он заглядывает в маленькое окошко в другой части комнаты, а потом смотрит на часы у нее за спиной. — Я сейчас уйду, — по выражению его лица она понимает, что он запланировал для нее нечто неприятное, и, возможно, злить его было не лучшей идеей. — И пока меня не будет, — продолжает он, — ты будешь мило улыбаться и сидеть абсолютно без движения. Теперь в ее глазах читается страх, когда он присаживается перед ней на корточки и тихо говорит, словно с ребенком, которого ожидает наказание. — И когда мышцы твоего лица начнут болеть и гореть, ты будешь думать о том, что сказала неправильно, что сделало этот разговор намного более неприятным, чем он должен был быть. Одарив ее последней улыбкой, он встает, быстро целует ее в губы и выходит. Как только он исчезает из виду, она улыбается, показывая зубы, и остается совершенно неподвижной, сидя в кресле, как кукла в натуральную величину. Его вкус все еще ощущается на ее губах.