Пурпурные поцелуи

Теперь Джессика была уверена. Прошли часы. Если она достаточно сосредоточится, то услышит, как они позади нее отсчитывают секунды. Она насчитала около тринадцати тысяч тиков, но часто сбивалась. Зачем? Потому что мышцы ее лица горели огнем. Постоянно дергаясь, чтобы удержать улыбку на месте. И как он велел, как только ее мышцы начнут болеть, она должна будет подумать о том, что сказала не так в разговоре. Было довольно трудно отсчитывать секунды и одновременно пересчитывать «ошибки», поэтому число 13,463 могло быть совершенно случайным. Как долго он продержит ее здесь? Целый день?! Каждый тик часов был агонией. Было ясно, что она сделала не так. Сорваться на него было давлением, но упоминать о его родителях было слишком. Когда он не мог контролировать ее, возможно, это сошло бы ей с рук. В данной же ситуации это было просто глупо. Блять. Это все ее вина, не так ли?! Это она во всем виновата. Если бы она не остановилась, чтобы помочь Малькольму много лет назад, она бы не встретила Килгрейва. Она не узнала бы, что у нее есть силы, или что у ее существования, в принципе, есть конкретная миссия. И каковы были бы последствия?! Малкольм заработал бы синяк под глазом, лишившись бумажника. Сущий пустяк по сравнению с реальностью. Если бы она не остановилась, Рива была бы жива. Хоуп все еще была бы жива. Родители Хоуп были бы живы. Рубен был бы жив. Венди была бы жива. Даже родители Килгрейва были бы живы. И очень много других людей вокруг нее никогда бы не пострадали. Триш никогда бы не пострадала. Она никогда бы не подверглась ни физическому, ни эмоциональному насилию этим маньяком. И конечно же. Можно было бы возразить, что Килгрейв все равно продолжал бы жить своей гребаной жизнью. Терроризировать, промывать мозги, похищать и насиловать невинных людей. Но что он делает сейчас?! То. Же. Нахрен. Самое. Ее усилия были напрасны. Весь этот ужас был напрасен. Катастрофа за катастрофой была напрасной. Все потому, что она пыталась играть роль героя. И все потому, что она остановилась, чтобы избить тех бандитов. И все потому, что она пыталась спасти Хоуп. И все потому, что она потерпела неудачу. Если только она бы ушла, когда у нее был шанс. Но теперь она снова была его марионеткой. Она не смогла сдержаться. Слезы покатились по ее щекам, и на этот раз она действительно чувствовала себя беспомощной. Ей хотелось, чтобы он вернулся, и она перестала улыбаться.

***

Может быть, оставить ее там было слишком жестоко. В конце концов, он пытался заставить ее полюбить его. Но, с другой стороны, было чертовски приятно снова контролировать ее. Чтобы заткнуть этот умный ротик. Он скучал по этому. По возможности снова принуждать ее к послушанию. Это было похоже на ощущение мощи. Никогда прежде он не был таким сильным. Это было потрясающе. И кроме того. Небольшое наказание пойдет ей на пользу. В конце концов, она накачала его наркотиками, заперла в камере, избила и ударила током. Ее улыбка не была такой уж жесткой мерой. Он мог бы сделать гораздо хуже. Кроме того, он планировал оставить ее там максимум на час. Просто испытать боль и подумать над своими ошибками. Яхта, которую он «одолжил», была изысканной. Другая каюта, в которую он вошел, была комнатой отдыха. В ней был настольный футбол, аэрохоккей, стол для пинг-понга, несколько диванов и кресло. Он не был уверен, как подобные детские игры могут помочь ему после подобной встряски, но ему было не до них. Ему просто хотелось немного отдохнуть и подумать в тишине. Когда он садится на один из диванов, входит молодой человек с мешком мусора, заставляя Килгрейва вздохнуть и закатить глаза. Человек замирает. В этом нет его вины, поскольку ему было поручено очистить весь корабль и избавиться от любых следов предыдущих владельцев. Поэтому он будет спасен, несмотря на то, что прервал момент покоя. — Проваливай. И повесь на дверь табличку «Не беспокоить!». — Д-да, сэ… — заикается он, но исчезает прежде, чем успевает договорить. Наконец. Абсолютная тишина и покой. Он позволяет своему разуму работать еще некоторое время, по-прежнему держа взгляд на часах. Он думает о том, куда они отправятся. Что они будут делать вместе. И что более важно, как он пойдет с ней на компромисс, чтобы в конце концов она влюбилась. К несчастью, из-за темноты, медленного покачивания яхты и усталости от напряженных событий дня Килгрейв засыпает.

***

— Проклятье. Внезапно проснувшись, он смотрит на часы. Прошло пять часов. Пять. Гребанных. Часов. А Джессика все еще заперта в той комнате. Он снова ругается себе под нос и приглаживает взъерошенные волосы. Была уже глубокая ночь, и снаружи царила кромешная тьма. Может быть, стоит дать кому-то из рабочих передышку, чтобы они могли работать по сменам, и никто из них не упал в обморок от усталости, но сейчас они волнуют его меньше всего. Единственный вариант, который у него был, — это притвориться, что он оставил ее там настолько нарочно. Да. Показать ей, что он не боится причинить ей боль. Может быть, с этого момента она будет благодарна ему за все хорошее, что он для нее делает. Когда Джессика слышит, как кто-то входит в комнату позади нее, она молится, чтобы это был он. Его инструкции гласили, что она должна оставаться в таком состоянии, пока его нет. Как только она получит визуальное или звуковое подтверждение, что это он, она будет свободна. — Оставайся в прежнем положении, — говорит Килгрейв, прежде чем подойти к ней. Он хотел ее увидеть. То, что он с ней сделал. С тех пор как прошло пять часов, все ее тело начало сильно дрожать, и ничто в ней не выглядело естественным. Широкая улыбка осталась на ее лице, но слезы продолжали литься из глаз при каждом моргании. Она выглядела совершенно разбитой. И сейчас больше, чем когда-либо, ей хотелось вытереть слезы, чтобы он не видел ее такой побежденной. — О, Джессика… — вздыхает он, глядя в ее почти пустые, опухшие красные глаза. — Ты плакала…? — он не хотел говорить очевидного, но был шокирован. Присаживаясь перед ней на корточки, он берет ее лицо в ладони и проводит большими пальцами по ее мокрым щекам. — Ладно, перестань улыбаться. Очень медленно ее лицо начинает расслабляться, но неизбежно продолжает дергаться — ее мышцы испытывают то, что можно описать только как нервный тик. Даже тогда, когда она уже свободна, ее плач не прекращается. По правде говоря, он ухудшается, всхлипывания превращаются в громкие рыдания, в то время как он все еще держит ее в своих руках. Она ничего не может с собой поделать, зная, что боль, которую она испытывает сейчас, — это только начало. — Иди сюда… — снова вздохнув, он встает и поднимает ее на ноги. Из-за дрожи она едва держится на ногах и вынуждена опираться на него, чтобы не упасть. — Джессика, — бормоча, он притягивает ее голову к своей груди. — Все в порядке… ты можешь выплакаться мне. Тебе не нужно этого стыдиться. Он нежно обнимает ее за талию и крепко прижимает к себе. Как отец, пытающийся успокоить свое дитя, он проводит одной рукой по ее волосам, а другой — по спине. Она нерешительно обнимает его за талию и плачет, вымачивая слезами его костюм. Какой смысл с этим бороться? В конце концов, ей не нужно стыдиться. Она может выплакаться ему. — Бедняжка. Ты, должно быть, очень устала. Он покачивается взад-вперед, пытаясь успокоить ее. Это на удивление срабатывает. Не сразу, конечно же. Когда ее рыдания переходят в всхлипывания, он целует ее в макушку. Ему действительно больно видеть ее такой разбитой, и сейчас больше всего на свете он хотел бы сказать, как ему жаль, и что оставить ее здесь было чистой ошибкой. Но он не мог этого сделать. Он не мог показать свои собственные слабости так рано в их новых отношениях! Вместо этого, он подхватывает ее на руки (что настоящее достижение, учитывая, насколько он тощий, и его небольшое отсутствие мышц). — Вот так. Давай уложим тебя в постель.