Пурпурные поцелуи

Лондон. Джессике он не показался особенно впечатляющим. Просто британский город с миллионами людей, которые говорят с тем же акцентом, что и Килгрейв, и от этого у нее скручивает живот. Полет длился всего семь часов, но из-за разницы во времени они приземлились уже после десяти вечера. Как обычно, Килгрейв «позаимствовал» чью-то симпатичную квартирку, где решил пожить, пока не найдет что-нибудь получше. К большому неудовольствию Джессики, конечно же. Да, после того, как они вышли из самолета, она вернулась к своему нормальному состоянию. Противоположность расслабленности, сомнения и критика каждого его движения. События в полете заставили кровь в ее жилах вскипеть. Боже, блять, правый, он все еще был злобным ублюдком. Злобным ублюдком с эмоциональным интеллектом ребенка. Он воздержался от дальнейших распоряжений, потому что ему нужна была ее ясная голова, когда он сделает ей кое-какое предложение позже, больше всего надеясь, что этого будет достаточно для нее. Молодой паре, которая раньше занимала квартиру, было сказано убирать ее по его усмотрению и продолжать жить здесь спокойно, но всегда держаться от него подальше. Он, скорее всего, будет использовать их время от времени ради своих нужд, поэтому им было разрешено остаться. То есть, до тех пор, пока он не найдет лучших работников. Джессика смотрит на него, когда он говорит им, что теперь они могут спать вместе в шкафу. С глаз долой, из сердца вон. Джессику затошнило от этого. Когда они остаются одни, она говорит: — Ты совсем не изменился, да? — ее голос звучит скорее болезненно, чем сердито, но она смотрит на него с отвращением. — А ты ожидала этого от меня?! — он стал еще более раздражительным после того, как они сошли с самолета из-за того, что она чувствовала необходимость высказать все, что у нее на уме. Он смотрит на нее, стиснув зубы. — Как бы, да! Я ожидала, что ты повзрослеешь! — Повзрослею?! Умоляю тебя, Джессика. Я повзрослел в тот момент, когда родители бросили меня! Ты понятия не имеешь, каково это. — Ради всего святого, ты можешь перестать использовать это как оправдание своего психотического поведения?! Я должна испытывать сочувствие? Бедный маленький Кевин. Пытал своих маму и папу после того, как они спасли ему жизнь, и оставили его ради этого. Хнык-хнык. Приди в себя и возьми на себя ответственность хоть раз в своей жалкой жизни! — ей было нелегко забыть последний раз, когда она переступила черту, говоря о его родителях в таком тоне. Это случилось менее дня назад, и она все еще чувствовала боль каждый раз, когда двигала губами. Но в этом запале риск того стоил. Килгрейву потребовалась немалая сила воли, чтобы не сказать Джессике откусить кончик своего языка и съесть его. Он сдержался лишь потому, что первым заговорил об этом. Поэтому, прежде чем сказать что-либо еще, он делает долгий, глубокий вдох, борясь с собственным гневом. — Советую тебе быть осторожнее, прежде чем делать то, о чем ты пожалеешь. — О, ты имеешь в виду, прежде чем я скажу что-то, что слишком тебя разозлит? Отлично. Теперь ты мне угрожаешь. Это очень по-взрослому, — его глаза сужаются, но она продолжает: — Ты можешь быть лучше. И я знаю, что ты можешь, потому что я видела это в тебе, когда мы были в моем доме, — теперь она звучит менее агрессивно и более искренне. — Я имею в виду, что тебе еще предстоит пройти долгий путь и узнать гораздо больше о том, как не быть мудаком-манипулятором… но ты был лучше. Лучше, чем сейчас. Ты действительно помог кому-то! И тебе понравилось! Почему ты не можешь…? — О, Джессика… — вмешивается он, издавая смешок жалости, как будто она не понимает чего-то очень простого. — Я пытался произвести на тебя впечатление. Конечно, тогда я был другим. Я был другим, потому что верил, что ты останешься и поможешь мне стать похожим на тебя! Все, что ты делаешь, чтобы очистить свое сознание от дерьмовых поступков, которые ты совершала в прошлом. А потом ты упустила эту возможность. — Я «упустила» эту возможность?! Ты издеваешься надо мной?! — Да. Упустила, — хрипло отвечает он. — Я учился с тобой там! Мы могли бы сделать столько всего вместе. Но ты решила, что будет лучше накачать меня наркотиками и запереть в камере, верно?! — в его глазах горит огонь, а в ее — страх. Потому что он прав, и она это знает. — Теперь будь честна, — он не хотел приказывать, но ему было необходимо, чтобы она хоть раз признала его правоту. — После всех разрушений и потерь, которые произошли в твоей жизни, когда ты попыталась запереть меня, стоило ли это того? Если бы ты могла вернуться назад, ты бы осталась со мной в том доме? Следовало ли тебе остаться со мной? Опустив голову, она пытается придумать способ быть честной, не звуча при этом жалко. Но в действительности не может. — Мне следовало остаться с тобой. Бороться с тобой было безрассудно и эгоистично. Я хотела справедливости. Что еще более важно, я хотела отомстить. Я хотела причинить тебе боль. Но если был шанс, что пребывание с тобой остановило бы тебя от причинения вреда другим людям, было глупо с моей стороны не воспользоваться им. Вместо этого, я попыталась исправить то, что невозможно было исправить. Ее ответ удовлетворил его. Он был прав. Она ошибалась. — Спасибо за честность, — он говорит так, словно это был ее выбор. — А теперь скажи мне ты кое-что. Честно, — очевидно, она не могла заставить его, но она верила, что он, по крайней мере, приложит усилие. — Ты действительно думаешь, что сможешь контролировать свой пыл только потому, что я буду твоей маленькой женушкой? — Что? — Я имею в виду, разве ты не будешь по-прежнему говорить людям, чтобы они выебали себя, когда они разозлят тебя, или даже когда ты просто в плохом настроении?! Скажем, например… о, я не знаю. Сказать восьмидесятилетней паре притвориться террористами только потому, что у тебя заноза в заднице?! — Так вот в чем дело?! — чтобы не разозлить ее еще больше, он подавляет смех и просто ухмыляется. — Тебе, казалось, было все равно тогда. — Ты прекрасно знаешь, почему мне было все равно! — срывается она. — Послушай. Я не знаю, каким бы я был, если бы ты продолжала добровольно жить со мной. Но все могло быть иначе. Все было бы иначе, и ты это знаешь. Твое решение о справедливости или мести, или как бы ты это ни называла, привело к гибели людей и продолжительным страданиям твоего окружения. И это то, с чем тебе придется жить, — он улыбается, делая несколько шагов ближе к ней, пока не оказывается прямо перед ней. — Возможно, сейчас ты здесь не по доброй воле, но я уверен, что ты все еще можешь попытаться. Сделать меня «лучше», — зная, что она, скорее всего, ничего не предпримет, он наклоняется и шепчет, отчего его губы касаются ее губ, когда он говорит: — Попробуй изменить меня, Джессика Джонс. Команда, которую она и так планировала выполнить.

***

Его поцелуй становился раздражающе неуместным. Но он был прав в том, что она ничего не предпринимала, потому что знала, что поцелуи были наименьшей из ее забот. В конце концов, он захочет большего. Он всегда хотел большего. И что она могла с этим поделать? Он решил, что займет кровать, а Джессика — диван. По крайней мере, сегодня он не заставил ее спать с ним в одной постели. Примерно час назад он заснул, после того как велел ей не выходить из комнаты и не делать ничего, чего он не одобрил бы. Это было предоставлено на ее усмотрение, хотя охватывало широкий спектр вещей. Ее беспокоило то, что она знала его достаточно хорошо, чтобы понимать, что он одобрял и чего не одобрял, и не было никакого способа обойти этот приказ. Первое, о чем она подумала, — это позвонить Триш. Он определенно не одобрил бы этого. Второе — убить его во сне. Очевидно, это не обсуждалось. Третье — выпить. Это, вероятно, не разозлило бы его. Он не возражал, когда она пила, но не до такой степени, чтобы заработать алкогольное отравление. Для нее этого было достаточно. Прошерстив шкафы и холодильник, все, что она смогла найти, — шесть бутылок пива. Для нее этого было недостаточно, даже чтобы по-настоящему напиться, но хоть что-то. Пока она не упадет в обморок или что-то в этом роде, она по-прежнему под контролем. По-видимому, никому из них не спалось, потому что Килгрейв выходит из спальни после беспокойного лежания в постели из-за смены часовых поясов, планируя сесть рядом с Джессикой, чтобы понаблюдать, как она спит. Это расслабляло его, когда они были вместе раньше. Но он удивляется, обнаруживая ее сидящей на диване с четырьмя раздавленными пивными банками у ног и пятой в руке, из которой она делает большой глоток. Он стоит в одних трусах в дверном проеме, пока она не поднимает свой взгляд на него. От его практической наготы она закатывает глаза и допивает свое пятое пиво, прежде чем смять банку в руке, как лист бумаги. — Не можешь уснуть? — ухмыляется она, хватая последнюю банку. Вместо ответа, он вскидывает брови и спрашивает: — Пытаешься упиться до смерти? — Неужели это так плохо? — Да, — подойдя к ней, он выхватывает банку из ее рук и отбрасывает в сторону, прежде чем она успевает ее открыть. — Я не одобряю. — Знаешь, было время, когда ты любил, что я пью. Со мной было веселее трахаться, когда я была пьяна, верно? В данный момент она не была пьяна или даже охмелевшей, но очевидно, что ее мыслительный процесс был немного затуманен. — Мы не будем сейчас об этом говорить. Было слишком поздно, чтобы снова начать с ней спорить. Вместо этого, он садится на диван рядом с ней, прикусив язык. Ему так хотелось сказать ей, чтобы она разделась. Сидя рядом с ней почти голым, он практически ощущает сексуальное напряжение в воздухе. Прошло так много времени с тех пор, как они были близки, и он жаждал ее тела каждый раз, когда находился рядом. Она была такой невыносимой, почти целый день, а это был только их первый день вместе. Казалось, чем больше она бесила его, тем больше он хотел ее. Сейчас он воздерживается, зная, что не может позволить себе возродить ненависть к нему. Он должен был поставить себе цель на долгое время: любовь, а не секс. Ему придется довольствоваться периодическими поцелуями, чтобы удержаться. — Раз уж ты не спишь, мы могли бы обсудить кое-что, — говорит он, стараясь не обращать внимания на ее запах, который он ощущает со своего места. — О чем ты? — заметив, как близко он к ней подсел, она немного отодвигается от него. — Мы должны обсудить наш компромисс.