Переломный момент

— Асока, Мина Бонтери была неродной их дочерью, Грэйс и Вольдемар взяли её в детдоме — заговорила Мара через мгновение — Грэйс после тяжёлой простуды не смогла больше иметь детей и они решили проблему таким образом. Асока молча сидела, глядя на то, как потоки воды, оплывая качавшуюся на них ветку, свивались в завихрения. Она сперва решила, что ослышалась, и даже переспросила Мару, но та и второй раз сказала то же самое: — Это так, Асока, они удочерили Мину, когда ей было не более полугода. Об этом знают многие в Изисе, но никто до сих пор не проговорился. Понимаешь теперь отчего Грэйс и Вольдемар такие? Тогрута постепенно начала понимать и даже проникаться сочувствием к этим прежде раздражавшим её людям. Оказывается Лакс им вовсе и не внук, а Мина, приемная дочь, умерла так рано и так нелепо. Понятно теперь отчего они так сильно трясутся над ним и бояться за каждый шаг. Просто не хотят лишиться последнего близкого человека. — Ты только не говори ничего о том, что я сказала, не говори, особенно ему — предупредила Мара — И ещё старайся нравится обоим, а то Лакс привык во всем их слушаться, никогда не пошёл бы против. Асока горячо заверила, что так и поступит и Мара вызвалась проводить её до дома. Следовало уже возвращаться, ведь на улице начало темнеть, а в небе занимались серые тучи, готовые в любую секунду пролиться холодным дождем. А вместе с тем, как прибывало воды в тучах, убывала и вся решительность Асоки порвать с Лаксом, наоборот, узнав его тайну, она взглянула на него как-то иначе. Почувствовала, что тот стал ей дороже и ближе от этого, как будто бы более по-человечески доступен. В один миг ушли все обиды, а прошло какое-то нежное чувство, желание обнять его и прижать к себе, оберегая от любой беды, словно Лакс был фарфоровый и мог сломаться. Асока шла, опустив голову, ощущая теперь уже себя виноватой во всем. Лакс наверняка переживал, думал о ней, а она продолжает играть в глупую обиду. Но не пришлось ей прийти с повинной головой, прямо перед девушками внезапно затормозил знакомый спидер, за рулем которого сидел Вольдемар, а на переднем пассажирском сидении находился Лакс. Они заметили подруг и остановились, открыв двери салона. Девушки с радостью вошли вовнутрь авто, так как здорово устали и слегка намокли. Асока боялась поднять глаза на мужчин и уж тем более заговорить, так ей было стыдно, да, впрочем ей было и ненужно, Мара сама взялась пояснить при каких обстоятельствах нашла Асоку и почему она в таком виде. Первым делом Бонтери завезли её домой, а Лакс проводил до подъезда и в те минуты, что двое были наедине, между ними состоялся не особо приятный разговор. — Лакс, я очень тобой разочарована — произнесла Мара, подходя к дверям — Раньше ты более изысканно расставался. Не советую испытывать новый способ на этой девочке. Она слишком наивна и слишком тебя любит. — Мара, не думаю, что это то, о чем тебе надо беспокоиться — спокойно и даже как-то равнодушно ответил Лакс и кивнул на её живот, напоминая о более значительном поводе для переживаний. — Жалеешь, что не твой? — не удержалась Мара, поймав взгляд Бонтери — Поздно уже сожалеть, у тебя иные отношения, постарайся сберечь хотя бы их. Ты меня понял? И выразительно посмотрела на юношу, намекая, что лучше сделать всё как она говорит, не то ведь может и перестать быть такой ласковой. — С чего мне их беречь? Пускай другие берегут, — пробормотал он недовольно, не глядя на Мару. — Смотри, я предупредила, — снова взглянула на него девушка, — Я ведь не всё ещё ей рассказала, а она милая девушка, возможно и захочу встретиться с ней снова, нам явно есть, что обсудить. И снова сверкнув глазами, Мара скрылась в подъезде, а Лакс, понурив голову, вернулся в спидер и сел опять на пассажирское, а не рядом с Асокой, как та надеялась. Хотя, когда они вернулись, её никто не ругал, наоборот, Грэйс была очень рада, что девушка нашлась и тотчас же отправила её в ванную, веля постоять под горячим душем и после напоила чаем. Лакс тоже был вежлив и внимательно слушал всё то, что она рассказывала, старательно избегая разговора с Марой, вернее, одной его части. Об этом она хотела подумать потом, когда останется одна. И в тот вечер действительно больше не вспоминала ничего подобного и вообще устала настолько, что даже не огорчилась когда Лакс снова ушёл спать к себе. Асока уснула мигом, крепким сном безо всяких видений. Но вот наутро мысли о некровном родстве Лакса с его семьёй снова пришли в голову и на этот раз не хотели уходить с миром. И во время завтрака тогрута невольно рассматривала всех троих и искренне удивлялась тому, как прежде не замечала того, как сильно они непохожи между собой. Нет, совершенно разные, даже в повадках, о чертах внешности ничего и говорить. Но как же трудно было ей ограничиться одними только наблюдениями... Несколько дней Тано мучилась от невозможности открыто спросить об этом. Не удержалась однажды, когда во время обеда услышала по голо-приемнику репортаж из местного детдома: — Вам не кажется, что законы по усыновлению становятся более лояльными, чем прежде? — спросила Асока у Грэйс, доедавшей суп. Спросила почти не осознанно, желая посмотреть на реакцию женщины. Та не подкачала и даже не изменившись в лице, ответила ей: — Верно ты говоришь. Прежде взять ребёнка было непросто, требовалось собрать много документов и то давали не каждого и не всем. А сейчас... — женщина махнула рукой — Готовы сами заплатить, чтобы только детей забрали. Поняв, что явно перегибает, Асока сменила тему и временно успокоилась, хотя и не понимала откуда Грэйс могла знать такие подробности, если только сама не испытывала их на себе. Интерес не утих, а лишь разогрелся, как масло на сковородке. И поддавшись ему, она в тот же вечер спросила и Лакса: — У тебя остались мамины детские фото? Такие, где она изображена совсем ребёнком? — Нет, она мне не показывала ничего такого, — невозмутимо ответил Лакс, расстилая кровать. — А ей мама не говорила о том, какой она была при рождении? Быть может остались именные бирки из роддома? — никак не могла успокоиться тогрута, но ответ снова оказался отрицательным. В этот раз Асока даже не возмутилась раздельным отходом ко сну, ведь в свете узнанного она решила стать терпимее к Лаксу и перестать давить на него, научившись быть счастливой тем, что уже имела. Они жили в одном доме, в одной комнате, сидели за одним столом, разве же этого мало? Но решить оказалось проще, чем выполнить... Тайна никуда не делась и желание поделиться с невозможностью сделать это просто доводимо до исступления. Асока стала нервной, похудела и осунулась, начала часто плакать с поводом и без. Лакс снова отстранился, живя отдельной жизнью, не думая о том, что происходит в душе подруги, да ему это кажется было и совсем неважно. Что же до близости, то последняя произошла у них чуть больше недели назад после почти полуночи настойчивых просьб Асоки и отпирательств Лакса. Произошла быстро и не особо чувственно. — Довольна теперь? — сухо спросил Лакс, отворачиваясь к стене. Сказал так, будто одолжение ей сделал. Однако сейчас Асока бы и на это согласилась, но ей и такого «счастья» теперь не приготовили. Кульминация всему этому наступила ещё через день, когда прочитанная книга, оказавшаяся неожиданно грустной и как нельзя лучше соответствующая состоянию тогруты, что та весь вечер была близка к слезам, а ночью так и вовсе не удержала их и начала потихоньку всхлипывать в подушку. Лакс уже спал и не мог её слышать, и от того, что он не придёт к ней и не утешит, становилось ещё хуже и слезы лились сильнее, вернее, она думала, что Бонтери ничего не слышит, пока в ночной тишине комнаты не прозвучало: — Асока, может быть хватит уже реветь, а то поздно, спать хочется. Оказалось он изначально знал о её мучениях, но ничего не сделал, чтобы их прекратить, а она вдруг поняла, что больше не может так. Ещё немного и Тано просто сорвётся, невысказанное просто порвёт ей душу на части и не оставит взамен ничего. Ещё один миг и она встала, ещё один и она уже сидит на краю кровати Лакса и касаясь его руки, произносит, стараясь говорить более ласково: — Лакс, я должна тебе кое-что сообщить. Это очень важно. Пообещай мне, что примешь это спокойно и не станешь творить ничего неожиданного... Бонтери удивленно сел и выслушал всё до конца, с каждым словом всё сильнее замирая и почти не чувствуя рук, обвившихся вокруг него. — Значит они мне не родные. Никто — ответил он каким-то чужим, мёртвым голосом — Все, и бабушка и дедушка и дяди и тёти. Всё. Асока пыталась его заверить в том, что для неё это ничего не значит и она любит его как прежде. Лакс ничего не ответил, а просто отвернулся к стене, засыпая. Асока невольно подумала даже, что пронесло и успокоившись тоже заснула, подумав, что теперь, когда её душа избавилась от груза, всё просто обязано было быть хорошо, как раньше, когда они только прилетели сюда. Так и будет, была уверена Асока, засыпая с улыбкой будущего счастья. А назавтра всё рухнуло.