Королева проклятых

Она с огромным трудом отделалась от галантного сэра Уинслоу, который, видя её состояние, наотрез отказывался оставить её в покое и настаивал, что сопроводит её в её покои. Ей так и хотелось послать его ко всем чертям или даже ударить, но где-то на задворках замутнённого горем сознания упорно билась мысль: он ведь не виноват. Урсулу переполняли боль и злость, как кроваво-алое вино заполняет чашу до краёв, рискуя выплеснуться, и она понятия не имела, что ей делать дальше. Единственное, что она знала наверняка, так это то, что сейчас она ненавидела королеву и Роберта Дадли так, как ненавидела, пожалуй, никого в жизни. Его – за вероломное предательство, её – за чёрствость и упрямое нежелание слышать её и внять её слёзным мольбам, её чувствам. Сейчас Урсула желала бы быть дочерью последних оборванцев на земле, но только не этих высокородных, заносчивых, но бесчувственных людей, которые играли чужими жизнями так же легко и беспощадно, как избалованный, жестокий ребёнок играет куклами и, не задумываясь, отрывает им головы. Ей нужно было хорошо подумать и придумать, как сломать прутья этой золотой клетки, вырваться на свободу из-под удушающей опеки королевы, найти Эдварда и осуществить то, чего они оба хотели. Но пока ей мешал сэр Уинслоу: он настойчиво увлекал её куда-то по коридорам, поддерживал под руку, заглядывал ей в лицо. А меж тем за стенами дворца поднималось тусклое солнце, дворец просыпался, заспанные слуги начинали сновать по коридорам и с любопытством поглядывали на них. Только под этими взглядами Урсула вспомнила, что одета совершенно неподобающе, не причёсана, а компания молодого гвардейца лишь добавляла пикантности ситуации и определённо разжигала дурные фантазии, которые тотчас понесут по спальням, а затем по салонам, и так – до ушей самой королевы. А ей меньше всего следовало знать, что леди Анну Дадли видели на рассвете в неглиже и в сопровождении молодого мужчины. Впрочем, она совсем не расстроилась бы, если бы эти сведения дошли до благородных ушей графа Арундела, и оскорблённый в своих лучших намерениях, он бы отказался от идеи женитьбы на ней. Распрощавшись с сэром Уинслоу и пообещав ему прислать записочку о том, как она себя чувствует, Урсула ещё некоторое время потерянно бродила по коридорам: прежде она думала, что выучила лабиринты залов и переходов, но сейчас, сбитая с толку предательством отца и исчезновением Эдварда, она была словно в хмельном тумане и не совсем ясно поняла, где находится. К тому моменту, когда она всё же добралась до своих комнат, она совершенно замёрзла и выбилась из сил настолько, что почти упала на ноги встревоженной сверх меры Алисе, ожидавшей её в спальне. - Миледи! Где вы были?! Что случилось?! Как вы прошли?.. – горестно вопрошала она, помогая обессилевшей Урсуле дойти до кровати и забраться под одеяла. Она положила под одеяло грелку, к ногам Урсулы – горячий кирпич, и Урсулу тут же начало колотить. Алиса согрела вино со специями, но сделав один глоток, Урсула закашлялась: питьё не шло в горло, стиснутое горем, как ледяной когтистой лапой. Рубиновые капли, словно кровь, упали на тонкое белое бельё, и Алиса, взглянув на это, почему-то перекрестилась. - Вы так бледны, миледи… - Испуганно пробормотала Алиса, разглядывая её, словно видела впервые. – Я пошлю за доктором… Ваши глаза так блестят… и этот румянец!.. Как бы вы не разболелись… снова. Королева велит сослать меня в какие-то каменоломни за то, что я плохо служила вам и позволила вам вновь заболеть. Урсула поймала руку, касающуюся её влажного лба, стиснула запястье. - Нет! Ты ни слова не скажешь королеве, поняла? Ей знать ни к чему… Уж точно не ей… - прошептала она, глядя перед собой и ничего не видя. – И доктора мне не надо… Они прогнали его, понимаешь?! Выслали его из дворца, лишили должности, которую же сами и дали… Предатели! – разрыдалась она, пряча лицо в трясущихся ладонях. – Где он теперь? Где мне его искать? И письмо… наверняка они сделают всё, чтобы он даже письмо мне послать не мог! - Да кто? Кто, миледи? – Алиса нежно гладила её по голове, а в голосе её звучало недоумение. – Кто такие они? - Кто?! Ты спрашиваешь – кто? – Урсула вскинула взгляд на Алису. Смеялась она над нею, что ли? – Разве ты сама не знаешь?.. - Не знаю, миледи. Богом клянусь… - Королева и её верный прихвостень, мой вероломный отец! Это их вина, всё их вина! - Нет, нет миледи, так нельзя! Никому в Англии нельзя говорить, что Её Величество в чём-то виновата… Ведь она – олицетворение Бога и закона. Урсула бездумно покачала головой. Её собственная голова казалась ей пустой, будто от боли, которую она испытывала, все мысли испарились, как роса под солнцем. - Закон… Да, Алиса, закон! – Она прямо глянула на служанку, и та прямо-таки отшатнулась от её взгляда. – Ты права. Она – закон! Бесчувственный и беспощадный. Закон, но не человек, не женщина, не мать… У неё нет сердца, вот и всё. – Урсула пожала плечами, как будто именно сейчас ей всё стало понятно. Алиса с ужасом смотрела на неё. Она перекрестилась сама, потом перекрестила Урсулу. Коснулась её лба и тут же отдёрнула руку; её пальцы были ледяными, но Урсула даже не пошевелилась. Сейчас ей было бы всё равно, даже если бы кто-то решил бросить её в холодные воды Темзы. - Не годится так говорить, миледи! Нельзя… У этих стен есть уши. Никто не должен говорить, что у нашей королевы нет сердца, обвинять её… Это равно преступлению! Вы хотите в темницу? – понизив голос, спросила Алиса. - Мне уже всё равно, - пробормотала она. – И если кто-то и может говорить о королеве то, что сказала я, то только… я. – Она засмеялась резким неприятным смехом, которого сама испугалась. Испуганно зажала рот рукой. – Ведь для вас она – закон, церковь, королева… и только для меня она – мать… - Вы бредите, миледи, - испуганно сказала Алиса, - у вас, верно, жар! Мы все знаем, какая беда настигла вас в младенческом возрасте, и вы нуждались в матери, но… Все знают, что у Её Величества никогда не было супруга и детей. Мы все – её дети, вся Англия. И никак иначе, - её голос теперь звучал твёрдо. Как будто она хотела силой вложить это в голову и в уста Урсулы, заставить её замолчать. – Ах ты боже мой! У вас жар! Нужно позвать врача… да и вашему дядюшке следовало бы сказать. Но ещё так рано!.. Упоминание Роберта несколько отрезвило Урсулу. Если она сейчас будет разбрасываться обвинениями в адрес королевы, это непременно дойдёт до ушей Елизаветы. А такого ещё не сходило с рук никому, наверняка не сойдёт и ей. В лучшем случае её неотступно будет сопровождать охрана, и тогда ей ни за что не сбежать из дворца и не найти Эдварда. В худшем случае её бросят в темницу, в Тауэр – и тогда ей останется только умереть от тоски за теми же толстыми стенами, за которыми окончила свои дни её бабушка. Интересно, как бы это понравилось королеве Елизавете?  Собрав последние силы, Урсула пожала руку Алисы. Она старалась ничем более не выдать своих чувств – она и без того сказала и сделала в это утро слишком много. Она не хотела навредить Алисе, похоже, единственному человеку, который действительно её любил и которому было не наплевать на неё. - Да, думаю, у меня жар, вот я и болтаю всякую чепуху. Не слушай меня, Алиса, и прошу, никому не говори того, что услышала от меня. Королева едва ли оценит такую шутку… Понимаешь? Алиса быстро закивала. Похоже было, что камень упал с души служанки, вот только она продолжала настороженно наблюдать за нею. Чтобы развеять все страхи и сомнения, Урсула даже выдавила из себя улыбку. - Но доктор мне не нужен, и лорда Роберта, пожалуй, не следует тревожить. Приготовь мне вина со специями, пожалуйста и… мне просто нужно немного отдохнуть. Поверила ли ей Алиса или нет, но ей явно пришлись по душам слова и просьба Урсулы. Так или иначе, она тут же захлопотала у камина, послала мальчишку-пажа в королевский погреб за вином и на кухню за специями, повелев всем говорить, что племянница лорда Роберта снова разболелась. Урсула лежала в кровати, натянув одеяло до самого подбородка, отрешённо слушая беготню служанки по комнате. Россказни Алисы о её болезни подарят ей несколько часов спокойствия и одиночества, пока королева не пошлёт кого-то из своих приближённых узнать, что с ней. И она знала, что Елизавета не поверит в болезнь. Когда Урсула снова открыла глаза, тусклое зимнее солнце клонилось к закату, и над королевским дворцом сгущались сумерки. Разум её всё ещё был словно затуманен, и она не сразу поняла, что исчезновение Эдварда – не дурной сон. Не видя сегодня солнечного света, Урсула на миг подумала, что солнце навсегда закатилось и больше никогда не взойдёт над Англией. И на душе у неё было так же мрачно и печально, как за окном, и теперь ей сложно было представить, что ещё недавно она могла смеяться и мечтать. Из-за занавеси балдахина показалось лицо Алисы. Она выглядела немного виноватой и сконфуженной. Из глубины комнаты послышался короткий мужской кашель, и Урсула встрепенулась, села на кровати, опершись на руки. Сердце в её груди заколотилось с удвоенной скоростью. - К вам тут посетитель, миледи. Уж как я уговаривала его, что вы не здоровы и хотите отдохнуть… Но он так настаивал… и я не смогла ему отказать. - Ничего, - махнула рукой Урсула. Ей поскорее хотелось увидеть этого загадочного посетителя. Она снова начала испытывать надежду. Но надежда эта разбилась вдребезги, едва она увидела появившееся из полумрака предвечерней комнаты лицо своего отца. Она нахмурилась и повыше натянула одеяло, будто могла отгородиться им, как щитом. - А, это вы. Вы предали меня, и я никогда вам этого не прощу. Я не желаю вас видеть, убирайтесь! Роберт и не шелохнулся, как будто её слова были для него пустым звуком. Впрочем, так и было: её слова, её желания, её чувства, она сама были и для него, и для её матери лишь пустотой, с которой не нужно было считаться. Они получили её обратно, как красивую куклу, которую можно наряжать в драгоценные наряды, но убрать в коробку, когда надоест. - Мне жаль, что пришлось так поступить, но боюсь, у меня не было выхода. - В самом деле?! Я открыла вам единственную тайну, которая у меня была, в надежде найти в вас союзника, а вы… - Я всего лишь остался верен женщине, которую люблю сколько себя помню, и которой клялся в верности как своей королеве. Если бы я солгал или скрыл от неё, что ты собираешься сделать, я нарушил бы свою клятву. Губы Урсулы скривились, но она заставила себя сдержаться и не расплакаться при нём. - Что ж, ваша верность, вероятно, похвальна. Жаль, что мне такой не приходится ждать даже от самых близких. А теперь вы пришли убедиться, что я разбита и несчастна, и доложить королеве? - Я здесь действительно по просьбе Её Величества, - Роберт Дадли и глазом не моргнул, хотя Урсула постаралась вложить в свои слова всё презрение, которое сейчас испытывала и к нему, и к матери, - но не потому, что она желает тебе несчастья, а напротив, беспокоилась о тебе всё время, и её беспокойство усилилось, когда она сегодня не увидела тебя среди своей свиты. Ты не разболелась? Лихорадки нет? – Он внимательно всмотрелся в её лицо. - Будто бы вам не всё равно, даже если бы была! Даже если бы я умерла! Потому что сегодня утром я была близка к этому… - Нет, не всё равно, - твёрдо сказал он. – Ни мне, ни королеве… - Где Эдвард?! – Это было единственным, что волновало её в этот момент, и плевать она хотела на все церемонии. Роберт вопросительно поднял брови. - Кто? - Вы прекрасно знаете, о ком я говорю, граф! Я говорю об Эдварде Коллтоне, сыне барона Морли, который до вчерашней ночи был командиром дворцовой стражи! Я знаю, что вы безжалостны и всесильны, так что вы с ним сделали?! Он вздохнул и потёр переносицу двумя пальцами. Похоже, и он понимал, что не получится слишком долго делать вид, что он ничего не знает. Урсула с трепетом ждала ответа, страшась самого худшего. - Он не в Тауэре и даже не в провинции, если ты боялась этого. – Урсула не смогла сдержать вздоха облегчения. – В обмен на испытанное им… разочарование он получил хорошую и не менее достойную должность. Просто… не здесь. Урсула смотрела на него исподлобья. Ей не хотелось верить, что Эдвард, её верный сияющий рыцарь, вот так просто променял её любовь и будущее, о котором они оба мечтали, на достойную должность. В её представлении он пытался сопротивляться, сражался с королевскими гвардейцами, своими вчерашними подчинёнными, прорывался сквозь цепочку стражников, чтобы украсть её из её покоев, и остановился лишь тогда, когда королева или её верный подручный пригрозили и её, Урсулу, бросить в Тауэр. Не могло быть, чтобы Эдвард просто заключил с Робертом Дадли сделку, ценой которой было её разбитое сердце. И тут она сломалась. Она просто не могла продолжать быть гордой, когда её растоптали и унизили, лишили её единственной мечты. -Он хотя бы… хотя бы сожалел? Он спрашивал обо мне? Или… - Внезапная догадка молнией озарила её разум. – Или вы сказали, что это я больше не желаю видеть его?! Роберт только фыркнул. Похоже, то, что ей разбивало сердце, его лишь забавляло. - Может быть, я и подлец в твоих глазах, но не до такой степени, чтобы так врать лишь для того, чтобы отвадить от девушки нежелательного жениха. Нет, я поговорил с ним, как и полагается мужчине, и он, как полагается мужчине, меня понял. Он оказался разумнее тебя и понял, что иногда стоит вовремя исправить свои ошибки, пока они не стали роковыми. И что порой родители лучше знают, кто составит хорошую партию их ребёнку. Уверен, леди Френсис быстро найдёт ему подходящую невесту. Каждое его слово ранило Урсулу почти смертельно, но когда он заговорил о нежелательных партиях, она увидела единственный способ пусть не исправить ситуацию, но нанести ему ответный удар. Кое-что, на что она прежде почти не обращала внимания, всплыло в её памяти так кстати. - А вы считали свой брак с леди Эми удачным, только потому что вам его устроили ваши родители? Вы никогда не мечтали о другой жене? Была ли счастлива леди Эми Дадли с тем, кого выбрали её родители, успела ли она разочароваться в вас и в вашем браке до того, как погибла так внезапно и трагически?.. Робер приложил руку к щеке, как будто Урсула взаправду ударила его. Пусть глаза его смотрели на неё сурово, губы кривила улыбка. - Неплохо, неплохо, учитывая, как недавно ты при дворе… Едва ли мы с моей безвременно погибшей женой были счастливы, если уж тебе интересно… Но я бы и не мог быть счастлив, даже если бы был волен выбирать сам: единственная девушка, на которой я действительно хотел жениться, была наследницей престола, а после надела корону. Урсула молчала. Её отец говорил спокойно, даже как будто безразлично, не пытаясь вызвать у неё жалость или даже понимание. Даже если он и испытывал когда-нибудь боль от несбывшейся надежды, то наверное, давно привык к ней, ведь долгие годы его возлюбленная была от него на расстоянии вытянутой руки – и так далеко, словно на другом конце планеты. Но тем меньше Урсула понимала, как Роберт, отлично зная её чувства и чувства Эдварда, испытав их однажды сам, стал их гонителем, тем, кто лишил их даже надежды на счастье. - Но я никогда не унаследую престол, так что вам нечего бояться. И Эдвард благородных кровей и, в отличие от меня, рос не на улице… - Замолчи! – Роберт гневно сдвинул брови. – Для всего мира теперь ты член моей семьи, племянница, воспитанная вдали от двора, но благородными и добропорядочными людьми. И пока ты носишь имя моей семьи, Коллтонам никогда не сравняться с тобой. По счастью, они это понимают. А уж узнай они, кто ты на самом деле, они бы наверняка ужаснулись, что хотя бы в мыслях у их сына был брак с тобой. С каждым словом, произнесённым Робертом этим спокойным, холодным, не терпящим возражений тоном убеждал Урсулу в том, что разжалобить его – всё равно что заставить плакать мрачные башни Тауэра. Может быть, даже камни были бы более сговорчивы, но Роберт Дадли хранил верность одному-единственному человеку – женщине, которую считал равной Богу, чьи желания и слова были для него превыше закона. Он бы украл, убил, солгал, умер ради неё… так что ему стоило обмануть глупую девчонку, доверившуюся ему? Но для Урсулы королева Елизавета, хоть и произвела её на свет и была её королевой, не была сродни Богу. Урсула не собиралась положить свою жизнь на алтарь божества по имени Елизавета. А если уж королева и была глашатаем Бога на земле и выражала Его волю, значит, Урсула по глупости ли или по отчаянной храбрости собиралась поспорить за своё счастье с Богом.

***

Несколько дней Урсула провела в своих комнатах, не разговаривая ни с кем, кроме Алисы – да и то лишь по необходимости; она не видела никого и не желала видеть, не осведомлялась ни о ком, и похоже, никто не интересовался ею. Она не выходила за дверь, и никто не приходил к ней с визитом. Роберт Дадли больше не появлялся в её покоях, но каждую минуту Урсула была готова к тому, что к ней ворвутся стражники королевы, чтобы выбросить непочтительную дочь вон из дворца или же постучится подчёркнуто-равнодушный церемониймейстер и ледяным тоном объявит, что королева велит ей уехать в какое-нибудь отдалённое королевское поместье. Она была уверена, что Елизавета не оставит просто так её непокорность, как бы там Роберт ни пытался смягчить удар – а он, надо признать, старался для этого изо всех сил, несмотря на то, что Урсула была с ним порой даже груба. Урсула понимала одно: она не может прятаться здесь вечно. Даже если королева её действительно любила – в чём Урсула уже сомневалась – любому терпению приходит конец, и даже материнская любовь не может стерпеть такого пренебрежения, какое выказывала она, не покидая своих комнат столь долгое время. Ей нужно было набраться сил и выйти отсюда, снова стать весёлой и прекрасной фрейлиной и сделать всё, чтобы королева не могла без неё обойтись. Только тогда у неё будет ещё один шанс добиться своего. Может быть, если она станет с матерью мила и ласкова, Елизавета сменит гнев на милость и по-другому посмотрит на брак Урсулы и Эдварда. Впрочем, она не слишком-то надеялась на это, вспоминая твёрдый, непреклонный взгляд Елизаветы и убеждённость сэра Роберта в том, что как мать, она делает всё правильно. Ей казалось, что она день и ночь бредёт по замкнутому кругу или лабиринту, из которого нет выхода – так она устала и отчаялась. Единственными её друзьями и покровителями во всём мире были по иронии судьбы двое самых влиятельных людей в стране – и с ними же ей предстояло сразиться за своё счастье. Насколько проще была жизнь в трущобах: ей нужно было всего лишь не замёрзнуть, не умереть от голода и не попасться в хищные лапы солдат. Кроме того, будучи нищенкой или безвестной посудомойкой, она могла принадлежать Эдварду без зазрения совести, безо всяких условностей. И плевать, что никто никогда бы не благословил их союз, и их дети, если бы им суждено было родиться, назывались бы ублюдками? Как удивительно и несправедливо было, что обретя новое имя, одно из самых громких в Англии, подложных родителей – людей благородных и богатых, она потеряла своё право на любовь Эдварда… Или это он потерял право называть её своей, и теперь мог лишь галантно, но издали ухаживать за ней, не рассчитывая на её взаимность, которой мешала целая куча глупых надуманных условностей, созданных, казалось бы, только для того, чтобы делать людей несчастными. Однако в одно хмурое зимнее утро Урсула приняла решение прервать своё и без того затянувшееся затворничество. Она велела Алисе приготовить самое роскошное своё платье, расчесать до блеска и заплести в сложную причёску свои медно-рыжие волосы, и долго вглядывалась в зеркало, пытаясь в этой великолепной незнакомке узнать сломленную и подавленную, потерянную себя. Казалось, она не носила эти шёлк, бархат и атлас целую вечность; оказывается, она успела отвыкнуть от них и сейчас чувствовала себя так же неловко, как в тот день, когда дорогие наряды впервые оказались в её распоряжении. - Нет, - покачала головой она, всё ещё не готовая воспринимать себя такой, - нужно что-то поскромнее. – Ведь она собиралась каяться перед королевой, а не затмить её, лишь распалив её гнев. Алиса согласно кивнула и подала Урсуле платье тёмно-зелёного, глубокого и благородного атласа. Этот цвет выгодно оттенял глаза Урсулы, придавая им по-настоящему колдовское сияние. О, если бы только она могла зачаровать свою мать и сделать так, чтобы она исполнила желание Урсулы! Но едва эта мысль мелькнула в голове Урсулы, она испуганно прошептала покаянную молитву, которой её давным-давно научил Хьюго, и перекрестилась: думать о ворожбе было преступно по отношению к Богу и святой церкви, но вдвойне преступлением было думать о том, как бы околдовать королеву Англии. Даже за намёки на что-то подобное, Урсула знала, наказывают жестоко и неотвратимо. Конечно, никто не мог прочесть её мыслей, но… Впрочем, она не была уверена, что сэр Фрэнсис Уолсингем в своём шпионском искусстве не достиг и таких высот, так что лучше было бы гнать прочь подобные дурные мысли. Закончив туалет, она поспешила в покои Елизаветы. Королева как раз одевалась, и по всем правилам ей следовало бы давно быть там, в будуаре. Когда Елизавете доложили о появлении леди Анны Дадли, за дверями воцарилась мёртвая тишина, словно будуар был пуст. Но Урсула знала, что это не так. Тишина эта говорила лишь о том, что большая часть фрейлин и служанок королевы понимали, какой дерзостью был поступок Урсулы, и, затаив дыхание, ждали расправы королевы над непокорной выскочкой. Но через мгновение двери перед Урсулой раскрылись, на пороге появилась верная Нэн и провела её к королеве. Ноги утопали в мягком толстом ковре, заглушавшем стук каблуков, Урсуле казалось, что она не идёт, а плывёт, как в каком-то сне. Губы пересохли, она в волнении облизнула их. Остановившись перед Елизаветой, сидящей за туалетным столиком, она не знала, что ей делать: то ли броситься в ноги, умоляя о прощении, то ли остаться на стоять и сохранить своё достоинство, глядя королеве в глаза. Елизавета же лишь искоса взглянула на неё и снова перевела взгляд на туалетный столик, где перед ней были разложены украшения. Коротко кивнула Урсуле, будто та лишь минуту назад вышла из комнаты и вот вернулась. - Вы стали слишком часто болеть, леди Анна, - заметила она, и голос её был ровным, ничего не выражающим. – Я поговорю с вашим опекуном, графом Лестером, чтобы он проследил за вашим питанием. Не годится, что молодая девушка так часто страдает от лихорадки. Вы потеряете свой прелестный цвет лица, если будете так болеть, и шансы на достойное замужество. Урсула вспыхнула: не Елизавете говорить о замужестве с ней! Дерзкие слова готовы были сорваться с языка, но она заставила себя промолчать. В конце концов, не за тем она явилась сюда. - Благодарю вас, Ваше Величество, за участие в моей судьбе. Отражение Елизаветы улыбнулось ей. - Иначе никак. Вы мне нравитесь, - понизив голос до шутливо-таинственного тона, добавила она. Фрейлины натянуто захихикали. Урсула понимала, что каждая из них готова была разорвать её и за долю внимания королевы. Когда одевание закончилось, и королева в сопровождении своих придворных дам направилась в тронный зал, Урсула постаралась держаться в хвосте маленькой  процессии, хотя видела, как Елизавета искала её глазами. Но сейчас она была ещё не готова быть так близко с матерью. К тому же, ей не хотелось ещё больше раздражать фрейлин Елизаветы. Чем меньше они интересовались её персоной, тем было лучше, а ревность и зависть неизменно порождали интерес. Она весь оставшийся день была подле королевы, но всё же недостаточно близко, чтобы вызвать раздражение иных фрейлин или любопытство придворных. Но положа руку на сердце, ей и самой не хотелось излишней близости к матери – во всяком случае, не сейчас. На любые знаки внимания королевы положено было отвечать благодарностью, и  её дочерний долг к тому обязывал, но она всё ещё не могла простить Елизавету за всё, что произошло в последние дни, и не желала лживо улыбаться ей и рассыпаться в благодарностях, которых не могла ощущать. Урсула даже избегала взгляда Елизаветы, хотя уже одно это было верхом непочтительности по отношению к королеве. Зато она не раз и не два встретилась взглядом с сэром Робертом Дадли – он тоже целый день держался на расстоянии от королевы, предоставив своё прежде неизменное право смешить королеву и радовать комплиментами другим придворным кавалерам – и получила от него несколько одобрительных кивков. Но если Урсула была всего лишь одной из фрейлин королевы, одним мотыльком из блистательного роя, и мало кто внимательно следил за тем, кто же подаёт королеве питьё или носовой платок, смоченный розовой водой, то отсутствие графа Лестера подле королевы и то, что сегодня он стал только одним из многих в заполненном людьми тронном зале, сразу бросилось в глаза каждому от государственного секретаря до лакея. И здесь же, у подножья королевского трона, нимало ни смущаясь присутствия королевы, злые и завистливые языки рождали слухи и пересуды, тотчас обрастающие самыми нелепыми подробностями. Немало времени Урсула провела, раздумывая, отчего же её отец добровольно уступил другим то место, которое многие годы занимал сам и не желал отдать даже заморскому принцу. И пришла к неутешительному выводу, что причиной размолвки родителей стала она сама и её собственная сердечная драма. И как бы она ни была зла на них обоих, червячок вины неумолимо точил её душу, и ни обязанности фрейлины, ни глупая лесть молодых придворных не могла отвлечь её от этого. Единственным человеком в этом зале, который, казалось, не испытывал ни душевных терзаний, ни мук совести, была королева; но стоило ли удивляться тому, ведь она была для всей Англии жизненно необходимым пламенем, а все они были лишь слепыми мотыльками, порхающими вокруг него и незаметно гибнущими в его ярком свете. Но Урсула ошиблась, полагая, что для всех её возвращение ко двору, а главное, сохраняющаяся благосклонность королевы остались незамеченными. Вечером, в разгар увеселений, когда большая часть придворных была занята танцами и флиртом, а Урсула, отвергнувшая не одного кавалера, но не решившаяся покинуть бальную залу, стояла в одиночестве у окна, рядом с ней бесшумно возник сэр Уильям Сесил. Несмотря на свой почтенный возраст, он двигался удивительно легко, и Урсула была раздосадована тем, что такой старик смог застать её врасплох. Несколько минут он просто молчал, но его острый взгляд, казалось, проникал в самую душу Урсулы, срывал покров со всех её тайн. А она, хоть и знала, что он был одним из самых верных королеве людей, предпочла бы сохранить свои секреты при себе. Тем более, что они могли бы больно ударить и по другим людям. - Леди Анна, - он почтительно склонил голову, но на лице его блуждала загадочная ухмылка, - рад видеть вас в добром здравии. Слухи о вашей болезни сильно тревожили нас всех. Ведь мы все знаем, как Её Величество к вам привязана. Прежде он никогда не заговаривал с ней в подобном тоне, и Урсула насторожилась. - Это были не слухи, барон. Я действительно плохо себя чувствовала. Доктор сказал, что лихорадка может быть заразна, поэтому я не стала приближаться к королеве в эти дни. И мой дядя был того же мнения, - зачем-то добавила она. Как будто само упоминание графа Лестера могло защитить её. И прежде это было действительно так… а теперь? Но уж старого, умудрённого опытом службы разным королям и испытанного интригами царедворца уж точно невозможно было смутить одним лишь именем королевского фаворита. Он продолжал вглядываться в лицо Урсулы так, словно искал что-то, и она испугалась, что он мог что-нибудь найти. Как ни мало она была знакома с бароном Бёрли, она понимала, что он едва ли будет задавать вопросы из праздного любопытства. Этого можно было ожидать от придворных франтов, живо изображающих заинтересованность, чтобы вскружить голову очередной фрейлине, но не от умнейшего человека в королевстве, и одного из самых осторожных, к тому же. Урсула беспокойно облизнула губы. Ей безумно хотелось уйти прочь, но это было слишком похоже на попытку бегства, и она не могла себе этого позволить. - Похвально то, как граф Лестер, ваш дядя, заботится о здоровье и безопасности королевы. Но я должен предупредить вас, миледи… - Он заговорщически понизил голос. – У вас, похоже, довольно много недоброжелателей здесь… Или недоброжелательниц, - хмыкнул он, пожимая плечами, - чего сложно избежать, когда вы так молоды и прекрасны, и так быстро завоевали расположение нашей королевы… Словом, кое-кто шептался, будто вовсе не болезнь помешала вам присутствовать в покоях Её Величества в последние дни. Она высоко вскинула подбородок, пытаясь скрыть волнение. Знал ли этот человек, насколько он прав? На один-единственный миг Урсула даже заподозрила Алису в предательстве… - А что, по-вашему, со мной случилось? - Не по-моему, - мягко поправил её Сесил. – Но и королеве говорили то же… Будто вы рассержены на неё за что-то и преступно игнорируете её общество. Хотя конечно, этого просто не может быть. Тем более я в этом уверен, видя, как быстро королева вновь допустила вас к себе. Будь в этих досужих сплетнях хоть толика правды, всё было бы иначе. Наша королева справедлива и милосердна, но предательства она не прощает. - Разве законно сердиться на королеву? – Урсула вопросительно изогнула брови. Ей ничего не стоило разыграть удивление, потому что этот разговор изумил её в высшей степени. Но всё-таки она лгала Сесилу – она ведь и впрямь была сердита на Елизавету – и сердце её колотилось в груди быстро-быстро, и она надеялась, что пульсирующая жилка на шее не выдаст её нервозность. – Разве кто-то в здравом уме усомнится в мудрости действий Её Величества настолько, чтобы рассердиться? Только безумец, а я, к счастью, не безумна. Мне действительно нездоровилось. К сожалению, после приступа той лихорадки у меня часто болит голова, подчас так сильно, что я не могу поднять голову от подушки. Если вы не верите мне, можете узнать у моей служанки. Но королева настолько щедра и великодушна, что прощает мне моё отсутствие и даже присылала мне микстуры, составленные по её просьбе её лекарем. Надеюсь, я удовлетворила ваше любопытство, милорд? Старый лис ухмыльнулся. Он продолжал внимательно всматриваться в её лицо, и Урсула инстинктивно сделала шаг назад, сбегая от него в полумрак алькова. Он вдруг оторвал взгляд от неё и внимательно осмотрел бальную залу и танцующих и передвигающихся по ней дам и кавалеров. - Удовлетворили, большое спасибо. Но почему вы, такая юная и красивая, в разгар бала стоите здесь одна, а не кружитесь в танце? У вас должно не быть отбоя от кавалеров. Но помнится… - Сесил снова оглядел придворных. – Помнится, у вас был кавалер… наш дорогой, славный сэр Эдвард… А что же теперь?.. По-птичьи склонив голову, он смотрел на неё, желая, видимо, всё-таки подловить её на чём-то. А при упоминании Эдварда он словно наотмашь ударил её по едва начинающей заживать ране. Она даже вздрогнула и наверняка побледнела – и наверняка Сесил заметил это. Он явно хотел, чтобы она оступилась и выдала свою тайну, вот только не понимала, зачем: у первого лица в королевстве наверняка было полно шпионов повсюду. Она понимала, что обладала – являлась – самой главной тайной Англии, и любой, кто владел бы этой тайной, мог бы стать ещё более могущественным, мог бы изменить даже судьбу государства, но если Сесил и узнает эту тайну, то точно не от неё. Поэтому она собрала все свои силы, всё своё мужество в кулак и притворилась равнодушной. - Будут другие, - пожала плечами она. – Если уж моя персона не привлечёт мужчин, то наверняка моё имя, положение моего дяди и приданое, которое он готов дать за мной, сделают своё дело. Но почему вы интересуетесь? Насколько я знаю, вы недавно женили своего единственного сына. Уж не намерены ли вы сами свататься ко мне? Тут Сесил прямо-таки захохотал. Несколько молодых придворных, проходивших мимо ниши, в которой они стояли, покосились на них, а потом сблизили головы, что-то живо обсуждая. Уж не понесётся ли по королевскому дворцу и впрямь сплетня, что леди Анна Дадли сговаривалась с Уильямом Сесилом?.. А хоть и бы и стали болтать… Разве есть теперь кто-то, кому не всё равно? - Нет, миледи, хоть вы и очень, очень привлекательны даже и без приданого, которое за вами даст лорд Роберт. Но боюсь, я уже слишком стар для брака с такой прекрасной дамой, я только сделаю вас несчастной. Да и лорд Роберт вряд ли одобрил бы… Впрочем, - хмыкнул он, - что-то я действительно рассуждаю так, будто хотя бы думал об этом. Я просто хотел дать вам совет: любые тайны рано или поздно становятся явью, а люди не любят, когда от них слишком долго что-то скрывают. Особенно когда эти люди богаты и занимают высокое… высочайшее положение в мире. Поэтому всегда желательно иметь друга и покровителя, чтобы когда ваши тайны откроются, вам было, за чью спину спрятаться. Вы юны и не знаете мира и так недавно при дворе… Так что я возьму на себя смелость и скажу, что если вы вдруг захотите чем-то поделиться, можете смело обращаться ко мне. Пока он говорил, у Урсулы пересохло во рту от волнения. Коленки дрожали так, что она едва стояла на ногах. Но смогла сохранить самообладание. - Спасибо, милорд. И раз уж вы решили выказать мне свою поддержку, может быть, вы скажете мне, кто из придворных распускал обо мне сплетни, что я недовольна королевой? Думаю, мой дядя тоже захочет узнать… Он усмехнулся. - Что ж, вы при дворе недавно, но быстро учитесь. Думаю, в том нет нужды. Главное, что это неправда, и я теперь уверен в этом, а досужие сплетни… Ну, досужие сплетни будут всегда, особенно когда вы так молоды, прекрасны, богаты и обласканы королевским вниманием. Поверьте старому человеку, с годами сплетен станет всё меньше, но вы, возможно, станете об этом жалеть. Он ушёл, чёрный и мрачный среди толпы пышно разодетых придворных, как чёрный ворон в стае пёстрых пичуг. А Урсула смотрела ему вслед с неприятным ощущением, что как она ни избегала отвечать на его вопросы, он всё равно понял слишком много.

***

Урсула оставалась одной из любимых фрейлин королевы и ответственно и добросовестно выполняла всё, что от неё требовалось, но придворные увеселения, так захватившие её в первые дни жизни во дворце, без Эдварда потеряли для неё всю свою привлекательность. Во время танцев и игр, которые так любила Елизавета, хотя сама и участвовала в них весьма избирательно, Урсула старалась оставаться в стороне, и только особенно наглому кавалеру удавалось вытащить её в круг танцующих, и тогда она старалась как можно скорее от него отделаться. А Елизавета снова и снова подталкивала её к молодым людям, которые, как она знала, были знатны и богаты, а больше всего – к Арунделу; он покорно подчинялся, хотя и без особого энтузиазма, Урсула же старалась как можно дольше избегать именно его. Королеве не отказывают – приходилось повиноваться и Урсуле, и тогда весь двор рукоплескал любимице Елизаветы, кружащейся в танце с каким-нибудь разодетым в пух и прах герцогом или маркизом. Сцепив зубы, она терпела это, понимая, что слухи могут дойти и до изгнанного из дворца Эдварда. Больше всего Урсуле хотелось просто стать незаметной для всех, а каждое проявление внимания со стороны мужчин казалось ей предательством по отношению к Эдварду. И хотя всё указывало на то, что им вместе не быть, улыбаясь другим кавалерам, отвечая на их галантный и подчас двусмысленные шуточки, подавая им руку, Урсула чувствовала себя неверной невестой. Сёстры Эдварда, Кэтрин и Анна, оставались при дворе и продолжали прислуживать Елизавете – это значило, что королева хотя бы не мстительна и не стала отыгрываться на членах семьи Эдварда, удовлетворившись его отставкой. Урсула часто видела девушек, теперь притихших и испуганных – верно, они не догадывались, что послужило причиной для изгнания их брата, но понимали, что над ними и всем их семейством нависла тяжёлая туча королевского недовольства; хоть гром ещё не грянул, но все они были на волосок от немилости, и только идеальное поведение может спасти их. Они были словно две мышки, напуганные тенью кота. Но как ни были они юны, наивны и не посвящены в страшную тайну Эдварда, они, похоже, чувствовали, что источником всех их бед была Урсула: сохраняя добрые отношения с другими девушками из свиты королевы, они весьма настороженно относились к ней, обмениваясь лишь необходимыми фразами и церемонными приветствиями. Впрочем, она и прежде не водила с ними особой дружбы, хоть втайне и мечтала стать частью их семьи. Теперь Урсула и хотела бы поговорить с Анной или Катериной, но что она могла им сказать? Расспрашивать об Эдварде она не рисковала, да и с какой стати – ведь формально они с Эдвардом друг другу были никто. Будь она немного смелее, она бы, может быть, передала бы с кем-нибудь из них письмо Эдварду… но что она могла написать? Она бы хотела объяснить ему свои чувства и заверить его, что ничего не изменилось… но какой в том был толк, лишь бередить сердце и себе самой, и ему. Она бы могла попросить его найти какой-то способ вернуться к ней и воплотить в жизнь их общую мечту... О таком мечтала каждая девушка в свите королевы: найти своего рыцаря и попасть в такую переделку, из которой бы он непременно её спас, как в романах, которыми зачитывался двор. Но разве не подвергла бы она тем самым Эдварда огромному риску? В первый раз за дерзостную мысль жениться на дочери королевы его всего лишь отослали от двора, позволив занимать не менее почётную и прибыльную должность, чем прежде, но если он повторит свою попытку, карающая длань королевы уже не будет так милосердна. И если Урсуле Тауэр едва ли грозит, то Эдварду – наверняка. Она написала бы, что благословляет его и желает счастья с другой, равной ему по положению девушкой… но даже при одной мысли об этом сердце Урсулы рвалось на части, и положа руку на сердце, она скорее пронзила бы Эдварда кинжалом, чем благословила бы на брак с другой. Ко всему прочему, между всеми треволнениями и недугами Урсула как-то забросила свои уроки письма и чтения, а того, что она умела, было мало, чтобы выразить все её чувства на бумаге. Она бы могла попросить Алису написать для неё письмо, но ей не хотелось полностью открывать служанке, даже такой верной, своё сердце. Не говоря уже о том, что Алисе как соучастнице в поступке, который ни королева, ни Роберт Дадли явно бы не одобрили, не поздоровилось бы, если бы кто-то узнал. А подвергать опасности это верное сердце Урсуле тоже не хотелось. Поэтому она надеялась только на одно: на то, что Анна и Катерина увидят, как она тоскует и чахнет подле королевы, равнодушная ко всем придворным развлечениям, и даже не зная причины, расскажут обо всём Эдварду; а он, всё ещё любя Урсулу и чувствуя её, поймёт всё без писем. В один из вечеров на склоне зимы, когда свечи стали зажигать позже, королева устроила грандиозную партию в карты. Она и сама порой была азартна и охотно проигрывала несколько золотых монет или не слишком дорогой перстень – а ещё охотнее выигрывала у своих придворных, стараясь не думать о том, что они поддаются ей, предпочитая лишиться некоторого количества денег, но не королевской благосклонности. Урсула же не играла: она до сих пор не научилась сносно играть, хотя Елизавета и была так великодушна, что сама давала ей уроки карточной игры. Кроме того, Урсуле было ровным счётом не на что играть: даже платья и драгоценности, которые она носила, принадлежали Роберту Дадли или же самой Елизавете. А играя при дворе, всегда нужно было делать ставки, и немаленькие. Так что Урсула была лишь зрителем во время карточных вечеров и с улыбкой отнекивалась всякий раз, как кто-нибудь настаивал на том, чтобы она присоединилась к игрокам. Вот и сегодня Урсула лишь прогуливалась между карточными столами, время от времени бросая взгляд на королеву, сидящую под расшитым золочёным балдахином – не понадобится ей какая-нибудь услуга. Сегодня Елизавета не играла, уделяя всё своё внимание послу Священной Римской Империи, но иногда она окидывала взглядом своих придворных и с удовлетворением кивала так же, как, должно быть, кивала бы при виде своих послушных комнатных собачек. Большинство людей в зале, похоже, ничуть не интересовало отношение к ним королевы, а любой королевский взгляд они почитали за величайшую честь и не интересовались истинными чувствами Елизаветы, а только выгодами, которые могло бы принести её внимание. Проходя мимо одного из столов, за которыми составляли партию Арундел, сэр Томас Сесил и молодой человек, которого Урсула не знала, она услышала обрывок разговора: - … это будет великолепное развлечение, могу вас уверить, джентльмены. Всякий, кто присоединится, сослужит пользу Лондону, королеве и всей Англии… Присоединяйтесь – вы не пожалеете, - хвастливо добавил Арундел, бросая на стол несколько монет в качестве ставки, - такой охоты здесь ещё не видали. Несмотря на то, что Урсула старалась избегать Арундела, что-то заставило её чуть сбавить шаг и прислушаться к разговору. Заметив её поблизости, он вскочил со своего места и отвесил ей низкий поклон. - Неужели вы хотите присоединиться к нам за игрой, леди Анна? Это была бы большая честь для нас. Он улыбался ей, а Урсула думала о том, что наверняка он полагал, что у племянницы Роберта Дадли карманы набиты золотом, которое она с удовольствием проиграет им. - Нет, увы, я не разделяю вашей страсти к азартным играм. Но мне нравится наблюдать… - Позвольте отрекомендоваться, - третий игрок, которого Урсула не знала – хоть его лицо и казалось ей знакомым – также поднялся и поклонился ей; похоже, в волнении он даже не заметил, что перебил её, - Кристофер Блаунт… - Сэр Кристофер Блаунт, - зачем-то уточнил Томас Сесил. Он единственный не подскочил при виде Урсулы и не стал изображать из себя восторженного кавалера. Больше того, он выглядел скучающим и даже разочарованным тем, что партия прервалась. – Леди Анна, вы могли видеть сэра Кристофера в домашней гвардии вашего дяди. Но если, - обратился он к сэру Блаунту, - тебя не заметили, Блаунт, значит, ты мало себя проявлял. Сэр Кристофер, будучи лет на пять-семь моложе сэра Томаса, густо покраснел и, насупившись, сел на место. Урсула, не выдержав, прыснула в кулачок. Недолго думая, Арундел принёс ей стул. - Но я же сказала, что не буду… - Когда есть зрители, поверьте, игра становится намного увлекательнее. Первым её порывом было отказаться и всё-таки уйти, но потом Урсула вспомнила смутное волнение при случайно услышанных словах Арундела и решила остаться. Быть может,  ей удастся что-то узнать. Быть может, это вообще не стоит её внимания… - О какой охоте вы говорили, джентльмены? – дождавшись, пока они снова возьмутся за карты, спросила она. – Разве охотничий сезон уже начался? Её Величество любит устраивать сюрпризы для нас, но сюрприз может быть испорчен, если вовремя не заказать охотничий костюм. Она чувствовала себя невероятной дурой, говоря это всё, и ей показалось, что мужчины подумали о ней так же: они переглянулись и снисходительно улыбнулись ей. Перебирая карты и, видимо, надеясь, что чем скорее она получит ответ, тем скорее оставит их в покое и даст закончить партию, Томас Сесил ответил: - Это вовсе не та охота, о которой вы думаете. Сезон охоты действительно ещё не начался… Наш друг Арундел неправильно выразился. На самом же деле вот, что: королеве до смерти надоело, что по ночам – а особо ужасные уголки и днём – Лондон кишит нищими, ворами и разбойниками, и она решительно намерена положить этому конец. Поэтому новому командующему городской стражей поручено в самые короткие сроки избавиться от них раз и навсегда, и любой джентльмен, который хочет помочь королеве в этом нелёгком деле и чувствует себя в силах, может присоединиться. Облава готовится со дня на день… Но вы, конечно, понимаете, что дамы на эту своеобразную охоту не приглашаются. Дамам там делать нечего. – Он усмехнулся. – Вас после ждут лисы, фазаны и олени. И вот тогда-то вам пригодится ваш охотничий костюм. Последние слова его Урсула слышала глухо, словно они доносились до неё сквозь толщу воды. Он ещё смеет глумиться! Говорит о том, что десятки, может быть, сотни мужчин, женщин и детей, виновных лишь в том, что им нечего есть и негде жить, со дня на день будут убиты или изгнаны вон, и веселится! Резкий ответ готов был слететь с её уст, но в последний миг Урсула вспомнила, что для всех этих людей она – аристократка, не имеющая ничего общего с миром лондонского дна, и ей, как и им всем, должно быть гадко при одном упоминании нищих. А Том! И дети! Что будет с ними? Она отлично помнила ту облаву, когда был схвачен и повешен Хьюго, когда она сама лишь чудом избежала поимки – благодаря Эдварду… Но ведь сейчас Эдвард – глава городской стражи, значит, всё это затевается с его ведома и под его началом… Да как он мог?! Неужели у него поднимется рука на таких же, как и она, оборванок, на детей, вынужденных воровать и просить милостыню?.. Она была расстроена и возмущена, почти разочаровалась в Эдварде, но тут же вспомнила, что по словам сэра Томаса это распоряжение королевы, а разве может Эдвард ослушаться приказа? У неё даже голова разболелась, застучало в висках. Арундел и Сесил были заняты своими картами, но сэр Кристофер Блаунт наблюдал за ней, нахмурившись. После нескольких мгновений молчания он спросил: - С вами всё хорошо, леди Анна? - Вот видите, - не поднимая взгляд от карт и даже не посмотрев на неё, заметил Арундел, - эти нищие ублюдки… - Арундел! – цокнул языком сэр Томас Сесил. - Прошу прощения, миледи, виноват. Эти нищие даже находясь вдали от нас нагоняют на дам ужас. Что говорить о том, что иногда дамам приходится их лицезреть во время поездок по городу? Не беспокойтесь, миледи, уже очень скоро вы и забудете о том, что они существовали. И сможете ходить по Лондону хоть и пешком. - Ну ты скажешь тоже, пешком! – засмеялся Блаунт. Урсула поднялась. Она не могла больше слушать эту глупую болтовню, терпеть это жестокое бахвальство. И к тому же, она должна была что-то сделать! Не могла же она, зная о том, что готовится, сидеть и просто ждать вестей о том, что Тома и остальных мужчин, которых она знала с детства, повесили, а женщин и детей бросили в тюрьму. Мужчины, удивлённые её молчанием, тоже поднялись. - Миледи?.. – больше из вежливости, чем из искреннего беспокойства, спросил Сесил. - Я вспомнила, что у меня есть одно дело… весьма неотложное… Прошу меня извинить. К тому же, кажется, я вас только отвлекала… Арундел, кажется, хотел возразить, но не дожидаясь его неискренних слов, Урсула пошла прочь. Она чувствовала на себе вопросительный взгляд отца, осуждающий взгляд королевы – ещё бы, ведь она покидала вечер без дозволения на то Её Величества! – но ей было на это плевать. Единственное, что занимало сейчас её мысли – Том и остальные, женщины и дети в лондонских трущобах, мишени для развлечения аристократов… Какое счастье, что она узнала о готовящейся бойне вот так случайно, и теперь у неё есть время предупредить тех, кто много лет был её семьёй… Пусть Том считал её предательницей и не желал видеть её в обиталище нищих, он не сможет пренебречь её предупреждениями, хотя бы потому, что от этого зависели жизни тех, кто пошёл за ним. А дальше он может отвернуться от неё раз и навсегда, никогда больше с ней не встречаться, забыть её – лишь бы только прислушался, лишь бы спас своих людей!.. Тех, кто был дорог и Урсуле… В глубине души она знала, что тоже больше не будет искать встречи с ними, как было прежде: теперь она принадлежала другому миру и не могла этого изменить, даже если бы очень сильно захотела. А её предупреждение и то, что Том внемлет ему, будет последней данью их былой дружбе… Урсула заперлась в своей комнате, проигнорировав вопросы Алисы, выудила из гардероба самое неприметное платье и серый суконный плащ, который любой в этом дворце счёл бы одеждой последнего бедняка. Позвала Алису и велела помочь ей переодеться, но на любую попытку служанки задать хотя бы один вопрос. Потом, поглядевшись в зеркало, Урсула сняла свой медальон, так много значивший в её судьбе, и положила его перед зеркалом на туалетный столик. У Алисы удивлённо и испуганно округлились глаза. - Миледи, что вы… - Ничего не спрашивай, Алиса. Если кто-то что-то спросит… а они наверняка спросят… ты ничего не будешь знать, и так будет лучше для тебя же. – Рука, шнуровавшая ей корсаж, дрогнула, и Урсула это почувствовала. Она обернулась к Алисе и ободряюще положила руку ей на плечо. – Ты не должна бояться, я не делаю ничего преступного или предосудительного. Мне просто нужно выйти из дворца. Ненадолго. От этого зависит судьба многих людей, а ведь мы должны проявлять христианское сострадание… Я вернусь на рассвете, это точно. Но сейчас я думаю, что ты можешь сделать для меня кое-что. - Если вы прикажете солгать ради вас или пойти с вами, я с радостью… - На ресницах её дрожали слезинки, и Урсула поразилась и восхитилась такой преданностью. - Нет, - покачала головой она, - я вовсе не требую от тебя ничего такого. Это было бы несправедливо, подвергать тебя опасности или риску навлечь на себя гнев моего дяди… Мне нужен один из твоих чепцов. Видишь ли, - она со смехом потянула одну из своих рыжих прядей, - мои волосы слишком заметны, а я собираюсь притвориться служанкой. Так что мне нужно чем-то скрыть их. Алиса потерянно кивнула и ушла куда-то, через несколько минут возвратившись с белоснежным накрахмаленным чепцом в руках. После примерки оказалось, что он немного великоват на Урсулу, но так было даже лучше: она смогла спрятать под ним почти все свои волосы, и он так низко съехал на лоб, что сделал её почти неузнаваемой. Теперь она выглядела почти неотличимой от десятков других девушек во дворце. - Вы так прекрасны, что вас просто невозможно принять за служанку. Урсула только усмехнулась. Знала бы Алиса, кем она была большую часть своей жизни… Будто бы всё дело в красоте! - Разве среди служанок мало хорошеньких девушек? – Посмотревшись в зеркало, она заправила под чепец выбившийся локон. Её верная служанка о чём-то задумалась, а потом выпалила быстро, но решительно, будто сами слова её напугали: - Я пойду с вами, миледи! Куда бы вы ни шли, негоже вам одной… Урсула остановила её движением руки. Это было так забавно: наверняка даже самый храбрый из мужчин во дворце не решился бы пойти один туда, куда шла она; они бы позвали бы с собой друзей и слуг, вооружились бы до зубов… Собственно, это они и собирались сделать со дня на день. Но она могла найти дорогу ко «дворцу» короля лондонских нищих и воров с закрытыми глазами и чувствовала себя там свободнее, чем во дворце английской королевы. - Нет, Алиса, - твёрдо отказала она. – Туда, куда я иду, мне гораздо безопаснее пойти одной. Не допуская больше возражений, она встала, сунула в потайной карман небольшой кинжал и вышла из комнаты. На Лондон опускался вечер, и её по пути к Тому будет сопровождать благословенная темнота. В той части дворца, где обитали и которой пользовались для скрытного передвижения многочисленные слуги, уже царил полумрак, что было на руку Урсуле. С дворцовой стражей осложнений не возникло: она сказала, что у леди Летиции Ноллис послание к сэру Эдварду Коллтону. Два этих имени произвели эффект ключа, без труда повернувшегося в замке, ведь стражники держали нос по ветру дворцовых сплетен и знали, что леди Ноллис оказывает внимание сэр Роберт Дадли, фаворит королевы, ну а своего недавнего начальника они просто уважали. Когда за её спиной закрылись ворота дворца, Урсула полной грудью вдохнула холодный воздух лондонских улиц и быстрым шагом зашагала туда, куда не ступала нога большинства благовоспитанных людей.