Королева проклятых

Да, мы здесь никто! Фигуры в подворотнях, дичь для констеблей, грязь на сапогах! Мы тень столицы, её изнанка, мы – худшие и презренные! Поэтому мы можем всё!

Анна Коэн «Лисье зеркало»

Эдвард умылся над медным тазом и потряс головой; капли прохладной воды пробрались ему за шиворот, как холодные неприветливые пальцы, заставив его содрогнуться. Его ужин остывал на столе: вернувшись домой, под молчаливое недоумение матери он велел подать себе ужин в спальню, отказавшись ужинать с родителями и сёстрами, приехавшими в этот вечер из дворца. Теперь он делал так всё чаще, и леди Френсис уже даже перестала задавать вопросы, как бывало поначалу. Всё дело было в невероятной усталости, которую он испытывал каждый вечер, возвращаясь со службы, и у него буквально не было сил сидеть за столом с родителями, а иногда и гостями дома, вести светскую беседу и делать вид, будто всё, о чём они говорили, ему интересно. Тем более что, за редким исключением, его всегда ждал ночной объезд лондонских улиц, а затем он возвращался домой и мертвецки засыпал, чтобы на заре снова выехать на улицы и пробыть там до позднего вечера. Он не стал менять своих новых привычек и сегодня, несмотря на то, что приехали погостить сёстры, которые теперь почти всё время проводили подле королевы – напротив, если бы он и не ужинал каждый день в одиночестве, сегодня он поступил бы именно так, не желая слышать никаких новостей о дворцовой жизни и придворных. Его возвращение из дворца, новая должность, изменившийся характер и привычки – всё это удивляло и явно беспокоило его родителей, особенно мать. Сэр Роберт, бывалый придворный, видевший взлёты и падения столь многих аристократов, не задал ни единого вопроса, но было заметно, что он обеспокоен. Мать же не скрывала своих чувств, засыпала Эдварда вопросами, но ни на один из них не получила ответа – и это, похоже, заставило её волноваться ещё больше. Единственное, что он не стал скрывать – да это и невозможно было скрыть – это то, что его великолепное сватовство расстроилось, и что по воле Её Величества у него новая должность начальника городской стражи. Но похоже, леди Френсис и не до конца верила в то, что Морли могут вознестись так высоко, чтобы породниться с самими Дадли, так что это её не слишком удивило. Что же касается должности, то место начальница лондонской стражи было не менее почётно и прибыльно, чем капитана дворцовой гвардии, и это всё равно был успех для человека возраста и положения Эдварда. Прежние подчинённые Эдварда были рады его возвращению, тем более в такой высокой должности. Однако, похоже, рвение Эдварда было для них необъяснимым. Он знал, что многие его подчинённые считали его глупцом, потому что он ежедневно и еженощно объезжал посты, которые сам расставлял; он лично допрашивал и самого мелкого жулика или попрошайку, при этом не будучи жестоким, не применяя к ним того огромного арсенала пыток, который был припасён в каждой тюрьме; хирург, приставленный к городской страже специально для этого, скучал от безделья. Никто из прежних начальников городской стражи не принимал дела города так близко к сердцу. И, что было для многих солдат стражи ещё важнее, никто из прежних начальников не требовал от них безоговорочного подчинения и сдержанности по отношению к нарушителям порядка. Прежде – и Эдвард видел это воочию, когда сам был лишь простым стражником – любой, кто попался в руки страже, был всецело в их руках, они полностью властвовали над его жизнью, и многим это нравилось. Но не Эдварду: ещё тогда он считал, что жестокое обращение с арестантом, даже если это был уличный воришка, унижает честь любого мужчины. А теперь Эдварду было плевать на то, что думают другие. Он мог послать на смерть того, кто действительно совершил преступление, и мог спокойно наблюдать за справедливой казнью, но он терпеть не мог излишнюю бессмысленную жестокость. Иногда он спрашивал себя, что бы сказала на этот счёт королева Елизавета, как известно, не отличавшаяся особой щепетильностью? Понравилось бы ему то, что он исправно выполняет приказы, но не сверх того, или она тоже посчитала бы это глупостью и малодушием, не достойным мужчины? Он не знал ответа на эти вопросы да и, по правде сказать, не очень-то хотел знать. Зато он наверняка знал, что Урсула бы по достоинству оценила бы это и осталась бы благодарна ему. Урсула по-прежнему занимала все его мысли, хотя он уже почти смирился с тем, что она потеряна для него навсегда. В первые дни, недели он упрекал себя в том, что безвольно подчинился приказу королевы и даже не попытался побороться за свою любовь и за свою наречённую, но по здравом размышлении, что он мог сделать? Ведь на то была не только воля королевы, наместницы Господа на земле – на то была воля матери и отца, следующей после Бога силы. Они могли бы отречься от Урсулы, если бы он стал подбивать её, например, на побег. А он отлично знал, что она, несмотря ни на что, любила свою царственную мать и была бы несчастна, если бы ей пришлось с нею разлучиться. К тому же, он хорошо знал, к чему приводят браки против воли Её Величества: она бросила в Тауэр и разлучила с мужьями и собственных кузин, а что говорить о её собственной дочери? Это было жестоко сверх всякой меры, но быть может, в свете государственных интересов, она не могла поступить иначе. В любом случае, Эдвард был слишком рассудителен и благоразумен, чтобы так рисковать самому и позволить рисковать той, которую любил – хотя Урсула, быть может, и захотела бы попытаться. И поэтому, терпя унижение отвергнутого жениха и страшную сердечную рану, Эдвард согласился отступиться от Урсулы, хотя не проходило и дня, чтобы он в какое-то мгновение не затосковал об Урсуле. А чтобы справляться с этой тоской, чтобы не думать о призрачных шансах, которые он упустил, он работал так много, как никакой другой солдат в Лондоне. Но это не значило, что Урсула покидала его хоть на миг, пусть даже это был её призрачный образ, воспоминание о ней, её улыбке, мимолётных прикосновениях, поцелуях… И когда из дворца поступило высочайшее приказание очистить Лондон от нищих, воров и попрошаек всех мастей раз и навсегда, Эдвард тоже тотчас подумал об Урсуле. Выполнить приказ означало разворошить гнездо, которое было для неё домом, казнить, бросить в тюрьму, изгнать из города тех, с кем она делила свой жалкий хлеб и прохудившийся кров. Встретиться лицом к лицу с новым вожаком этой стаи… кажется, его звали Том, и он был хладнокровен, ловок и жесток чересчур даже для главаря самой большой лондонской банды. Кажется, Урсула была дружна с ним… а может быть, он даже питал к ней отнюдь не дружеские чувства… Стоило Эдварду вспомнить об этом, как ревность пламенем взвивалась в его душе, и через миг ему самому становилось смешно от того, что он вздумал ревновать дочь королевы к нищему и вору. Он должен был сделать то, что велела королева, и он сделает это, не оглядываясь ни на какие собственные или ещё чьи-либо привязанности. И не задумываясь о причинах… И быть может, одной из причин столь радикального решения королевы и была Урсула. Эдвард едва притронулся к уже остывшему ужину, как в дверь спальни постучали. И прежде, чем он успел что-то ответить, дверь распахнулась, и на пороге появилась его мать. Обычно сдержанная и невозмутимая леди Френсис была бледна, как полотно, и это заставило Эдварда встревожиться не на шутку. Он напряг слух, но ничего не услышал, кроме обычных домашних звуков. Он смотрел на мать снизу вверх, но, впрочем, напрягшись, готовый в любой момент вскочить и схватиться за шпагу, прислонённую в ножнах к изножью кровати. - Там… - Его мать кашлянула, возвращая своему голосу силу, и продолжила: - там к тебе пришли, Эдвард. Ты должен спуститься. – Она отпустила косяк, который до этого мгновения судорожно сжимала до побелевших костяшек пальцев. – И пожалуйста, оденься. Он окинул себя взглядом и пожал плечами, но накинул на рубашку дублет. Мать вышла, и Эдвард поспешил за ней, на ходу застёгивая дублет. Спускаясь по ступеням, он пытался понять, чей же визит так напугал его мать, которая, как ему всегда казалось, уверенная в незыблемости своего положения, не боялась ни Бога, ни чёрта. Одна мысль, тревожная и, вместе с тем, сладкая билась в его мозгу: что, если это… Он так боялся спугнуть эту надежду, что даже мысленно не позволял себе произнести заветное имя… Но он не угадал, и все его надежды на чудесное появление Урсулы в их доме разбились о вид мрачного, как грозовая туча, графа Лестера собственной персоной. Он нервно мерил шагами их опустевшую гостиную, но заслышав шаги Эдварда, резко остановился и вскинул голову, как насторожившаяся борзая. Впервые Эдвард видел этого человека, который держал в своих руках едва ли не всю Англию, не весёлым и насмешливым, но угрюмым и встревоженным; впервые он видел Роберта Дадли не разодетого в расшитые золотом и серебром одежды, а одетого в простой коричневый дублет и такие же бриджи и без единой драгоценности. Тут же на столике лежали его шпага и два кинжала. Выглядел граф Лестер так, словно собрался, самое меньшее, на охоту или дуэль. Внезапная неприятная мысль посетила Эдварда: уж не вздумал ли Роберт Дадли запоздало вызвать его на дуэль из-за чести его названной племянницы. Но это бы означало только то, что он сошёл с ума, ведь слухи даже о самых скрытных дуэлях рано или поздно просачивались во дворец и становились достоянием и последней кухарки, так что если бы Лестер вызвал его, это во-первых, пролило бы свет на природу отношений Эдварда и Урсулы, о которых кроме самого Лестера и королевы никто не знал, а во-вторых, заставило бы всех и каждого задуматься, отчего это Лестер так сильно печётся о своей племяннице. Ни то, ни другое не нужно было ни ему, ни королеве, если только Эдвард что-то смыслил в этом мире. - Чем могу быть полезен? – осторожно осведомился он, слегка склонив голову перед графом. Так или иначе, даже если Лестер явился в его дом с недобрыми намерениями, он должен был соблюдать этикет. - Можете, ещё как, - отрывисто сказал Роберт Дадли. Он сделал ещё пару шагов по гостиной, затем крутанулся на каблуках, заложив руки за спину – а пальцы его, как заметил Эдвард, мёртвой хваткой сжимали запястья – и отрезал: - Анна сбежала. И вы должны помочь мне найти её, пока не случилось беды. И пока королева не хватилась её. Несколько мгновений Эдварду понадобилось, чтобы понять, что Лестер говорит об Урсуле, но всё равно смысл сказанного дошёл до него не сразу. Сбежала? Глупости какие! Признаться, в первые дни после его изгнания из дворца, наполненные отчаянием и растерянностью, фантазия подсовывала ему образы сбежавшей из дворца и разыскавшей его Урсулы. Позже он понял, как был малодушен, и устыдился этого: если уж кому и следовало действовать решительно, так это ему. Это он должен был выкрасть её из-под носа у её венценосной матери и королевской гвардии или уговорить её сбежать с ним, но ей не пристало убегать и разыскивать его, просить защиты у него в доме, навлекая позор на себя, или, напротив, защищать его перед лицом разгневанной королевы. Но он достаточно хорошо знал Урсулу, её отчаянную храбрость и нежелание подчиняться, что не удивился бы, если бы увидел её на пороге своего дома в первые дни… Но прошло уже много времени, а от неё не было ни одной весточки, так что предполагать, что она сбежала ради него, было слишком глупо и самонадеянно. - Как это – сбежала? Разве посты во дворце не усилены? - Усилены! И в преддверии облавы в Лондоне королева приказала стражникам не выпускать молодых девиц в город, и особенно леди Анну. – Эдвард понимающе кивнул. – Тем не менее, несколькими часами ранее она покинула дворец, переодевшись в служанку. - Откуда вы знаете? Роберт Дадли хмыкнул. Его взгляд оценивающе скользил по фигуре Эдварда, и ему стало не по себе от своих взъерошенных волос, отсутствия колета и наспех зашнурованного дублета. Он попытался хотя бы пригладить волосы, но Лестер лишь махнул на него рукой. - Я – правая рука королевы, у меня повсюду свои люди. А кроме того, когда она ушла, ко мне пришла её служанка и в слезах поведала мне, как позволила Анне облечься в собственную одежду и сама помогала ей одеваться. Бедняжка едва не лишилась чувств от страха, когда рассказала мне обо всём, так что я решил не наказывать её… Она страшно переживает. Но все другие… - Он сжал кулак, и лицо его исказилось в приступе бессильной ярости. – Её нужно найти, пока королева не хватилась, - повторил Лестер, - иначе всем несдобровать. И если кто-то и может помочь мне в этом, то только вы. Несколько мгновений Эдвард молчал, осмысливая сказанное. Всё это казалось ему каким-то дурным сном. Если она и впрямь сбежала, то где она может быть? Заметив, что сэр Роберт украдкой оглядывает галерею наверху, он поспешил сказать: - Если вы думаете, что она здесь, то вы ошибаетесь. Я не видел её с тех пор, как покинул дворец. И не думал, что снова увижу, во всяком случае, так скоро. Ему показалось, что на лице Лестера на мгновение мелькнуло облегчение. - Надеюсь, ты не столь неблагоразумен, чтобы лгать мне. Хотя, признаю, это бы значительно облегчило мне задачу. Между ними повисло тягостное молчание. Мысль о том, что Урсула прямо сейчас совершенно одна в ночи, где-то на улицах Лондона, заставляла Эдварда жестоко страдать и рваться за ней, во тьму, холод и опасность. Пусть даже она знала лондонские трущобы как свои пять пальцев, сейчас она была уже не той храброй задиристой птахой… Эдвард вспомнил её нож, блестящий в не дрогнувших тонких пальцах; тогда она могла убить, а сейчас? Оставили ли ей нож те, кто так хотел защитить её? С другой стороны, Роберт Дадли, сломавший ему жизнь и лишивший надежды на счастье, вызывал у него лишь неприязнь, и у Эдварда не было ни малейшего желания помогать ему в чём-либо. - Вы не знаете, с чем это может быть связано? – голос Лестера прервал его размышления. А взгляд, которым его одарил Роберт, был ничуть не лучше обвинительного приговора. Эдвард вспыхнул. Он и без того сделал всё, чего от него требовал этот человек, пусть даже ему пришлось стать предателем в глазах Урсулы. Так чего же ещё хочет от него Лестер, в чём обвиняет? Эдвард малодушно позволил растоптать собственное счастье, но бесчестить себя и обвинять в том, чего он не делал – вообще в чём-либо! – он не позволит никому. Даже фавориту королевы, второму человеку в Англии. - Уж не хотите ли вы сказать, сэр, - подчёркнуто холодно начал Эдвард, - что я каким-либо образом причастен к тому, что Урсула, - он нарочно называл её прежним именем, под которым полюбил, - сбежала из дворца из-за меня? Похоже, Роберт Дадли всё-таки понял, что Эдвард готов сорваться, и чаша его терпения почти переполнена, и пошёл на попятную: - Я ни в чём вас не обвиняю. Но вы – единственный знакомый Анны в Лондоне, этот дом – единственный, который она хорошо знает, кроме… Кроме того отвратительного места, где она выросла, - как будто через силу сказал он. – Тем более, она всё ещё в ярости из-за того… что произошло. – Ему явно не хотелось говорить это, но для Эдварда это было как бальзам на его кровоточащие раны. – Чувства к вам, которые ещё не угасли, могли бы подтолкнуть её к безумным, глупым поступкам вроде этого. И если вы хотя бы примерно представляете… - Нет, сэр, я не представляю, - отчеканил Эдвард. Волнение в его душе, подстёгнутое откровениями Лестера, нарастало. В самом деле, куда же Урсула могла пойти? - И она не писала вам ничего? - Насколько я знаю, Урсула пишет очень плохо. Не думаю, что за такой короткий срок это могло измениться. - М-да… - Сэр Роберт задумчиво потёр подбородок. – Это так. Но она могла бы попросить служанку… - Не думаю, что она стала бы так рисковать. Но я ничего не получал от неё, ни написанное её собственной рукой, ни написанное рукой служанки. Могу вам поклясться в том на Библии. Хотите? – надменно спросил он. - Мне будет достаточно вашего честного слова, - ответил сэр Роберт, но, как показалось Эдварду, несколько покривив душой. – Однако если не вы, то я не понимаю, что могло толкнуть Анну на побег. Он бы солгал себе, если бы не признал, что брошенные мимоходом слова Лестера польстили ему, хотя ровным счётом ничего не меняли для него. Роберт Дадли был первым джентльменом в королевстве ввиду отсутствия короля, пусть не по титулу, но по сути, но сейчас выглядел действительно несчастным и очень усталым. Даже, пожалуй, чересчур, ведь с момента побега Урсулы из дворца прошло всего несколько часов – если только Лестер сказал ему всю правду. Весь придворный лоск слетел с него, обнажив настоящие чувства. Вот только Эдвард всё ещё гадал, кто же на самом деле перед ним: царедворец, озабоченный тем, чтобы угодить своему монарху и не нажить проблем для себя самого; возлюбленный, не желающий расстраивать даму своего сердца; взволнованный отец, озабоченный очередной выходкой своего беспокойного чада? Уж его-то отцу эти проблемы были не известны: Кэтрин и Анна так сильно желали быть представленными ко двору, а потом заполучить богатых женихов, что были в руках их отца послушными куклами. Подумав о сёстрах, Эдвард невольно улыбнулся. -  Вам что-то кажется смешным, сэр? – холодно спросил Лестер. – Я всегда считал вас умным человеком. Роберт Дадли был вторым человеком в Англии, но и у него не получилось совладать с босоногой уличной танцовщицей. Эдвард покачал головой. - Прошу прощения. Я задумался и… - Он отмахнулся. В конце концов, он не был обязан поверять Лестеру свои сокровенные мысли. – Пока что у меня есть только одна мысль на счёт побега Урсулы… Наверняка вы знаете, что со дня на день готовится грандиозная облава на нищих Лондона: Её Величество желает очистить город от этих… людей. Если Урсула каким-то образом узнала о ней, она вполне могла попытаться убежать, чтобы предупредить их. Надеюсь, не помочь им противостоять городской страже… - При одной этой мысли Эдварда прошиб холодный пот. Однако это Урсула, потому нельзя было ничего сбрасывать со счетов. – Ведь она выросла там, на лондонском дне, и все те, кого мы с вами считаем мусором, для неё – семья. Сэр Роберт почти застонал. Похоже, подобная мысль приходила ему в голову, но он всячески отметал её. Куда безобиднее бы всё выглядело, если бы девушка сбежала из-под присмотра для того, чтобы встретиться с возлюбленным, с которым её разлучили. - Но откуда она могла узнать?.. - Предвосхищая ваши вопросы, сэр, скажу: не от меня. Я не перемолвился с ней ни единым словом, не написал ей ни буквы после того, как покинул двор. - Тогда не ума не приложу… Но к чёрту! Я должен отыскать её и вернуть во дворец прежде, чем королева обнаружит пропажу, иначе…  - Он поёжился. В гневе королева Елизавета была ничуть не милее своего покойного батюшки, и это знали все. А в какую ярость её способны привести непокорность дочери вкупе с волнением о её судьбе, сложно было даже представить. – Мне нужна ваша помощь, сэр. Если вы вернёте королеве её дочь… снова… она вознаградит вас так, как не награждали ещё никого в этой стране. Эдвард пристально смотрел на него. Может быть, это и был его шанс? Их с Урсулой шанс на счастье, последний? Мелькнула мысль: может быть, она специально так всё подстроила, зная, что в поисках они всё равно придут к нему? Но нет, едва ли она могла всё так удачно просчитать и не предупредить его ни единым словом… Скорее всего, она действовала импульсивно и шла туда, куда вело её сердце. - Вы знаете, что мне нужно, как никто другой, - отчётливо произнёс он. Роберт Дадли не ответил. Он только тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу. Взгляд Эдварда задержался на руке графа, на сильном запястье, тонких длинных пальцах. Это не была рука изнеженного человека, эта рука не забыла оружия. За шёлком, парчой и драгоценностями скрывался сильный воин и опасный враг… если, конечно, вы настолько глупы, чтобы допустить, чтобы граф Лестер стал вашим врагом. - Всё потом… Сперва мы должны найти её, и как можно скорее! Найдётся у вас среди стражников дюжина людей, которые хорошо знают каждый закоулок Лондона и не болтливы? - Найдутся, - откликнулся он. Спустя три четверти часа из ворот дома Коллтонов галопом выехали пятнадцать всадников на поджарых сильных лошадях и растворились в густой ледяной темноте, окутывающей Лондон. А в доме до самого утра не гасили огней, и никто не сомкнул глаз.

***

Несмотря на головокружительные перемены в жизни Урсулы, Лондон ничуть не переменился; его улицы остались прежними, для любого человечка превращаясь в опасный лабиринт, лишь только на город опускалась тьма. Но только не для Урсулы: она всё ещё помнила эти улицы и узнавала их, как старых знакомых при долгожданной встрече. Впрочем, они всё же таили опасности и для неё, как тогда, так и сейчас, вот только опасности эти были теперь иными: прежде ей приходилось опасаться городскую стражу, сейчас же, как и для любого другого благопристойного горожанина, опасность для неё представляли воры, карманники и прочие разбойники. Те, кого она считала семьёй. Те, на помощь кому она шла сейчас. Чем дальше она уходила в ту часть Лондона, которая обладала самой дурной славой – и столько лет была ей домом – тем реже попадались ей прохожие. А те, что встречались, с недоумением глазели  на неё. И Урсула понимала, почему: даже служанке, за которую она вполне могла бы сойти, нечего было здесь делать, если только на уме не было ничего дурного. За каждым углом в сгущающихся сумерках ей мерещились тени, Урсула сжала маленький ножик для фруктов в поясном кармане. Иногда, она знала, лучше сперва бить, а потом спрашивать. Поймав на себе взгляд очередного прохожего, она глубже натянула капюшон плаща; едва ли её, конечно, могли узнать эти жители Лондона, с трудом балансирующие между честной жизнью и той пропастью, откуда столь удивительным образом выбралась она сама – иные здесь, в опасной близости к воровским трущобам и не встречались. Но несмотря на все разумные доводы, ей было не по себе от этих взглядов, ей очень хотелось спрятаться. Каждый будто бы безмолвно говорил ей: я знаю, кто ты на самом деле, я знаю, кто твоя мать, я знаю, зачем ты явилась – чтобы поддержать преступников и помочь им ускользнуть от суровых лап закона. Когда она забралась достаточно далеко – и слишком близко к нищете и горю – от стены отделилась знакомая ей тень. Тень припадала на правую ногу и сутулилась, но в ней всё равно чувствовались сила и угроза, пусть уже и не такие пугающие, как она помнила. Урсула затаила дыхание, затрепетала – инстинктивно, но потом напомнила себе, кто она, и что никакие платья и драгоценности не могут изменить этого. Она не боялась. В конце концов, в другом кармане у неё был припрятан мешочек с серебром и даже несколькими золотыми монетами. А это могло защитить её на этих улицах ещё лучше, чем нож. Однако этой тени Урсуле можно было не опасаться. Кривой Хэл – так прозвали его за потерянный давным-давно в схватке со стражником глаз – усмехнулся ей беззубым ртом. - Ну здравствуй, девочка. Не ожидал тебя здесь увидеть после вашей с Томом последней встречи. Уж больно он крут стал и слов на ветер не бросает. – Он окинул её оценивающим взглядом. – А тебе храбрости не занимать, раз ты здесь. Говорят, у тебя нынче другая жизнь, в сотню раз лучше прежней. Так что же ты здесь забыла, м? - Дело не в храбрости, Хэл. То, за чем я пришла, стоит дороже, чем все страхи. Отведи меня к Тому. Хэл хмыкнул. - Позабыла дорогу? - Дорогу-то я не забыла, вот только знаю, что без приглашения или сопровождающего меня ждёт весьма холодный приём. А как ты заметил, меня никто не приглашал, так что ты будешь гарантией, что Том меня выслушает. А мне очень нужно, чтобы он меня выслушал. Он снова усмехнулся, и его и без того перекошенное лицо гротескно исказилось; это не напугало Урсулу, но очень ей не понравилось. К тому же, уже по одному тому, что Хэл встретил её здесь, на самых дальних границах владений банды, она заподозрила, что что-то неладно. - Если тебе нужны гарантии, девочка, то ты не там их ищешь. Вернее, с нашим стариной Томом их теперь вовсе не существует. Ни я, ни кто-либо другой, даже сам чёрт не заставит Тома делать то, чего бы ему не хотелось – таков он стал! Прежние времена миновали… Хьюго, помнишь, чему учил? – Урсула кивнула, но Хэл всё равно продолжил: - у каждого, даже у вора, попрошайки и убийцы должна быть честь – на свой лад, пусть все эти торговцы и солдафоны и скажут, что ты бесчестный ублюдок. Нынешние времена не такие… Том не то позабыл напутствия Хьюго, не то… - Он досадливо махнул рукой. – Он больше не тот, которого ты знала в юности и даже не таков, каким ты застала его в последний свой приход. А все остальные тянутся за ним. Нет больше чести, нет больше почтения и страха перед старшими членами банды – только сила, а если ты на мгновение вдруг оказался одинок и слаб, твою шкурку могут и продырявить. Многим не понравилось это, Урсула. Кто-то ушёл в другие банды, кто-то теперь сам по себе, хоть это и сложно и опасно. Но старики никому не нужны, даже если лучше всех в Лондоне срезают кошельки. При Хьюго такое сложно представить, чтобы кого-то столь уважаемого в мире воров, как Кривой Хэл, поставили просто на дозор, а теперь и сам Хьюго счёл бы за счастье стоять рядом со мной. Многим такое пришлось не по нраву, - повторил он. - Кое-кто пытался спорить с Томом, вот только этого он теперь и не может терпеть больше всего. О нищих никто не спохватится, и это только на руку ему. Но, - он демонстративно приложил палец к губам, видя, что она, ошеломлённая, хочет что-то сказать, - у здешних стен есть уши и глаза, девочка. И если старому хлыщу вроде меня навредить сложно, то тебе очень даже можно. Тебе предстоит проделать ещё и обратный путь… Так что не спрашивай меня ни о чём и не говори ни чего – я всё отлично читаю по твоим глазам даже в темноте. Мог ли он, в самом деле, видеть в темноте? Такие легенды ходили о Кривом Хэле ещё когда Урсула была ребёнком, и кое-кто, включая Тома, никогда в это не верил. Мог ли он увидеть, как ей больно от его слов? Даже в свой предыдущий визит сюда, пытаясь помочь людям, с которыми выросла, она видела, как изменился лучший друг её детства, но то, что рассказал ей Хэл, было поистине сокрушительным. Знала ли она Тома когда-то? Что бы сказал, сделал Хьюго, если бы узнал?.. Шагая за Хэлом в сгустившейся темноте по разбитой грязной мостовой, она непрестанно думала о человеке, вырастившем её и Тома. Хьюго был вором, разбойником, но он также был человеком чести – в том смысле, в каком её понимали нищие. Он знал, какую власть, почти неограниченную, имеет над всеми этими людьми, обитателями трущоб, но никогда не злоупотреблял ею. Он был справедлив – когда это было возможно; и был добр – если это было возможно, и особенно к тем, кто был слаб и нуждался в покровительстве. Но ничего из этого Том, похоже, не взял от своего названного отца. По мере того, как они приближались к главному логову нищих, хихикающие, кривляющиеся тени обступали их. Они тянули грязные руки к платью Урсулы, и она с ужасом поймала себя на желании отшатнуться от них, убежать. Нельзя! Ведь это люди, с которыми она жила всю свою жизнь, люди, которым просто повезло гораздо меньше, чем ей, и она пришла им помочь. Но откуда же появилось это чувство гадливости и сожаления из-за того, что она вообще решилась сюда прийти? Кое-кто встречал их отвратительным улюлюканьем, и тогда Хэл шикал на них или бросал, как камешки в воду, одно-два ругательства или проклятия. Особенно настырных он отваживал именем Тома – и тогда нищие отступали в ужасе, но вместо того, чтобы успокоиться и перевести дыхание, Урсула пугалась ещё больше. Каким же стал товарищ её игр и защитник во время уличных выступлений, если одно его имя ввергает в страх тех, кто может с лёгкостью убить или ограбить прохожего?  Она ничего не забыла, и когда они вынырнули из тёмных переулков в освещённый огнями костров и смолящих факелов круг из наполовину разваленных зданий, Урсула на миг почувствовала, что вернулась домой. Громадина монастыря, чёрной страшной тенью возвышающаяся над беспорядочно разведёнными костерками и людскими силуэтами, сгрудившимися около них, не пугала её, а успокаивала, как прежде, в детстве и юности, когда она чувствовала, что здесь она в безопасности. Но это ощущение быстро прошло, когда Урсула краем глаза увидела тени, сомкнувшиеся за ней, услышала глумливые шепотки. На этот раз она пришла без корзины с припасами, а лишь с дурными вестями, но хоть нищие не знали этого, во всю злобно потешались над тем, что она на сей раз явилась с пустыми руками. И окончательно ощущение безопасности испарилось, когда Хэл подвёл её к самому большому костру, разложенному посередине большого монастырского двора, и отошёл в сторону, а навстречу Урсуле поднялась высокая, плечистая, хорошо знакомая ей тень. Урсула сглотнула и сунула руку в карман, сжала свой маленький ножик. Хотя сейчас, когда она стояла одна против Тома и человек двадцати-двадцати пяти его приближённых, он был так же бесполезен, как золотая зубочистка, какие она видела у королевы Елизаветы и других придворных. - Здравствуй, Том! – облизнув пересохшие от волнения губы, Урсула заговорила первой. – Рада видеть тебя живым и здоровым! Он молчал, но рядом с ним с земли тяжело, покачиваясь, поднялась ещё одна тень с высокой, хоть и растрёпанной причёской, в пышном платье без рукавов, наверняка броском и в дырах и латках – как и полагается уличной шлюхе. Тень просунула руку под локоть Тому и тяжело опёрлась на него, а он и не возражал. - Явилась, предательница! А где твоя корзина с подачками нам, где твои слуги, где возы с объедками со стола богачей? Или ты пришла проситься обратно? Так вот, твоё место занято! – с этими словами она ещё ближе прижалась к Тому. Урсула не смогла совладать с собой и с отвращением поморщилась, хотя и понимала, что это только может ещё больше разозлить Тома и других. Но даже в те дни, когда она, босоногая, плясала на улице на потеху прохожим за медяк, она не опускалась до такого состояния. Она знала немало женщин и девушек, которые смеялись над её танцами, предпочитая продавать свои тела мимохожим горожанам за выщербленную монету, а ночью, вернувшись в монастырь – ворам и попрошайкам за пинту отвратительной вонючей браги, которую Урсула сама ни разу даже не пригубила. Они презрительно звали её воровской принцессой, и наверняка посмеялись бы, узнав, что не так уж далеки были от истины. Несмотря на бешенство, которое, вопреки её ожиданиям, всколыхнулось в ней при виде этой расхристанной пьянчуги, прильнувшей к Тому, Урсула всё-таки смогла сохранить самообладание и холодный рассудок. Не для того она нарушила приказ своей матери-королевы, обманула стражника, подставила верную ей служанку, чтобы препираться в лондонских трущобах с пьяной шлюхой. Она сделала всё это, чтобы спасти множество жизней, включая никчёмную жизнь этой девчонки, и она собиралась довести дело до конца, не размениваясь на раздражение и пререкания. - Я пришла, чтобы говорить с Томом, и только с ним одним! А держать отчет перед теми, кто этого не стоит, я не собираюсь. – Вокруг неё поднялся ропот, грозивший перерасти во вспышку безумной ярости, грозившей ей даже и смертью, и тогда она добавила громко, чтобы слышно было в каждом уголке монастырского двора: - Хьюго меня не тому учил, и я буду соблюдать это во имя его памяти! Имя их погибшего предводителя будто сбило с нищих волну гнева, оставив по себе лишь редкие разрозненные шепотки. Будто грозный призрак Хьюго встал за её спиной, чтобы защитить. На глазах Урсулы выступили слёзы при мысли о её названном отце, но она не могла позволить себе даже минутную слабость, которую бы эти волки в человеческом обличье непременно почуяли бы и не преминули бы броситься на неё. И на Тома имя Хьюго, по-видимому, подействовало магически: он стряхнул с себя пьяную шлюху и сдвинулся с места, перешагивая через сидящих и лежащих просто на земле у костров нищих. Остановился он почти вплотную к Урсуле, нависая над ней, страшный, грозный, хмельной – она уловила от его дыхания кисловатый запах браги, но взгляд его был ясен и мрачен. Сердце Урсулы забилось где-то в горле, она едва не отступила перед ним, лишь в последний момент вспомнив, что нельзя. - Что тебе нужно здесь? – грубо спросил он. – Разве я не говорил тебе, что тебе здесь больше не рады? Или для тебя теперь слова вожака – пустой звук? Или может быть ты думаешь, что если ты вдруг чудесным образом разбогатела, то и мы все, - он жестом указал на нищих, - принадлежим тебе с потрохами и должны падать тебе в ноги, чуть только ты появишься на горизонте? Если ты так думала, Урсула, то ты просто идиотка. Здесь не действуют законы королевства, здесь титулы и богатства теряют свою силу; здесь я – царь и бог, и твоя жизнь в моих руках, и ты можешь полагаться лишь на мою милость… но ты приходишь сюда, как хозяйка. Это слишком глупо с твоей стороны. Любой бы дрогнул и попятился после такой речи, но Урсула отчаянно не хотела увидеть Тома и других болтающимися в петле, и это отчаяние придало ей смелости. - Может быть, я поступаю и глупо, - огрызнулась она, - но назовёшь ли ты глупостью попытку спасти твою никчёмную жизнь? Да и не только твою, а жизни всех людей здесь. Быть может, если бы речь шла об одном тебе, я бы и не стала проделывать весь этот путь. - О чём ты говоришь? - Ты можешь кичиться своей властью и силой сколько угодно, пугая тех, кто желает тебе добра, но когда сюда нагрянут две-три сотни солдат королевы, предводительствуемые придворными, которые видят во всём этом лишь вид охоты, ты пожалеешь, что был так высокомерен и не выслушал меня. Ты всё ещё хочешь, чтобы я ушла? Том посмотрел по сторонам. Урсула тоже оглянулась. Её слова слышали многие, они передали их тем, кто находился дальше и не мог как следует расслышать, и теперь кольцо нищих вокруг них с Томом сужалось. Но теперь они не были враждебны к Урсуле, скорее они были встревожены и насторожены. Урсула несколько воспрянула духом: если Том попытается заставить её замолчать, они едва ли позволят ему это. Хоть Том и был их главарём, и они боялись его, он всё же был всего лишь человеком, а их было больше, и у каждого был но или даже два. Том тоже не был дураком. Он отлично чувствовал настроения тех, кем повелевал, и умел считать. Он раздосадовано сплюнул на землю, прямо под ноги Урсуле, и проворчал: - Можешь ты по-человечески объяснить, что стряслось? От чего ты пытаешься нас спасти и почему думаешь, что можешь сделать это и в праве? – При этом он испытующе смотрел на неё, и она стушевалась под его взглядом. - Королевским указом решено снести это место с лица земли. Лондонская стража готова это сделать, а дворяне с удовольствием присоединятся. Можешь мне верить или нет, дело твоё, но счёт идёт на дни, если не на часы, Том. Мне пришлось приложить усилия, чтобы выбраться из дворца и прийти сюда предупредить… - Приложить усилия, чтобы выйти из дворца? – недоверчиво хмыкнул он. – Говоришь так, будто тебя держали в тюрьме… Это слова сумасшедшей. И я должен тебе поверить? А может быть, это ты навела солдат на наш дом? – почти прошипел Том, ближе склоняясь к ней: кончики их носов почти соприкасались, а лицо Тома расплывалось перед глазами Урсулы. Этот взгляд, этот почти животный оскал могли бы напугать кого угодно, но не её. Она всё ещё помнила Тома другим: заботливым, быть может, немного вспыльчивым, но не злым. И интуитивно, несмотря на весь его угрожающий облик, она отчего-то знала, что он её не тронет. - Зачем мне это? Может быть, ты и презираешь меня за то, что я выбрала другую жизнь и оставила вас всех, но я никогда не относилась плохо ни к кому из вас. И уж тем более, я не предательница – не тому учил меня Хьюго, как и тебя. Что касается местонахождения вашего убежища, то, полагаю, для городской стражи это давно не тайна, но пока не было королевского приказа, они не трогали никого, если только вы не совершали заметных преступлений. Разве на улицах хватали нищих, уличных танцовщиц вроде меня, детей-попрошаек, шлюх, если только они не пытались обокрасть клиента? Теперь же всё по-другому: под твоей рукой, Том, все так распустились, что слухи о беспорядках на лондонских улицах достигли ушей королевы, и она обратила свой взор на нищих. Правда, на вашу беду, - добавила Урсула с горькой ухмылкой, - не так, как нам всем бы того хотелось. Словом, отдан приказ очистить Лондон от вашего присутствия, и многие аристократы решили поучаствовать в этом, дабы приложить свою руку к тому, чего желает королева. Ну а начальник лондонской стражи – человек весьма ответственный и почти наверняка доведёт дело до конца. – В этом, зная Эдварда, Урсула ни капельки не сомневалась. Сердце у неё ныло всякий раз, когда она думала, что человек, которого она любила, будет причастен к уничтожению того, что было так ей дорого, несмотря ни на что. Однако Том и остальные были сами отчасти в том виноваты. – И это не сулит вам всем ничего хорошего, - добавила она. - Да, - прищёлкнул языком Том, - говорят, этот малый давно занимается охотой на нас, а теперь ещё и возглавляет её. Но тогда он должен знать, что нас так просто не взять и не растоптать. Что же касается этой рыжей шлюхи, которую ты зовёшь королевой… её слова нам не указ, на её приказы мы плевать хотели, и  если даже она явится сюда самолично, её здесь ждёт весьма холодный приём! – выкрикнул Том, и нищие поддержали его слаженным улюлюканьем. Урсула с ужасом заметила, как в свете костров там и тут сверкнули ножи. Они подтверждали то, что она знала: здесь было совсем другое королевство, отличное от Англии, и слово Тома здесь значило много больше, чем слово Елизаветы Тюдор. - Не смей так говорить о моей матери! – вдруг воскликнула Урсула, сама от себя не ожидая такого пыла. Том на мгновение замолчал, затем окинул её изумлённым и, вместе с тем, изучающим взглядом, а потом расхохотался. - Что?! Так ты, в самом деле, принцесса, что ли? То-то Хьюго всегда говорил о тебе как о высшем существе, которое оказало нам честь, снизойдя до нас. Но ты знаешь, ничего не поменялось: даже если ты принцесса, это ничего не меняет. Ты здесь никто! Урсула устало вздохнула. В бестолковой перебранке они теряли драгоценное время. - Я не претендую на власть, Том, и мне плевать, что ты обо мне думаешь. Я просто хочу спасти ваши жизни! Ты можешь презирать меня или проклясть, только прислушайся к моим словам, прошу! Уводи людей, куда угодно, оставь Лондон… Уже через несколько часов может быть поздно… - Может быть… А может быть и нет. – На его лице появилась неприятная ухмылка, и в следующий миг он грубо схватил Урсулу, заломив ей руку за спину. – А может быть, когда эти господа явятся в мои владения с визитом, я предъявлю им тебя, и так и быть, скажу, чего я хочу, чтобы оставить тебе жизнь. Она вскрикнула от боли, обиды и разочарования. Она кусала губы, не зная, как достучаться до разума Тома, особенно теперь, когда страх в ней стал нарастать, затмевая все другие мысли. Но одно Урсула знала наверняка: увидев её пленницей нищих, Эдвард не смягчится и ни на какие переговоры не пойдет, а наоборот, сделает всё, чтобы от монастыря не осталось камня на камне, Том и другие мужчины к рассвету болтались бы в петле, а все женщины и дети нашли бы вечный приют в худших лондонских темницах. Не говоря уже о Роберте Дадли, если он изволит присоединиться к ним; не говоря о других галантных кавалерах: каждый из них посчитает  долгом чести отомстить за поругание племянницы графа Лестера и лишь потом спросит себя, как это её угораздило оказаться в самом сердце худшего воровского притона Лондона. На глазах Урсулы выступили слёзы, она сожалела, что ей никак не дотянуться до ножа в потайном кармане. Ярость её была так сильна, что сейчас она бы без раздумий ударила Тома, лишь бы выпутаться из этих душащих обидных объятий, лишь бы не слышать угроз от того, что был когда-то её тенью… - Ты совершаешь серьёзную ошибку, Том, - прошипела она, борясь со слезами. Она слышала его голос над самым ухом, он наклонился к ней и прижался к ней так крепко, что она чувствовала, как пряжка его пояса врезается ей в спину: - Кто-то из нас точно ошибся, милая Урсула, и лишь время покажет, кто… Тут из терявшегося в тени проулка выскочил подросток, вероятно, остававшийся на страже спокойствия нищих, и, игнорируя Урсулу и всех остальных, подбежал к Тому и что-то горячо и быстро зашептал тому на ухо. Напрягая слух, Урсула разобрала слова «лошади», «солдаты», «близко», но ей казалось, что за пределами освещённого круга монастырского двора ничего не происходит – там царила лишь глубокая и тихая тьма. Полчаса назад она боялась, что опоздает с предупреждением и не сумеет спасти Тома и всех остальных, а сейчас с надеждой вслушивалась в сбивчивый и неразборчивый шёпот мальчишки. - Верёвку! – рявкнул Том так, что она вздрогнула. – Сейчас посмотрим, что там такое. Несколько мгновений спустя Урсула почувствовала, как железная хватка Тома на её запястьях исчезла, впрочем, тотчас сменившись шершавой грубой верёвкой. Том отбросил её ближе к костру, в компанию к шлюхам и нищенкам. Кто-то сунул Тому старый меч – Урсула увидела, как в свете костра блеснуло зазубренное лезвие. С каждым мгновением ей становилось всё страшнее, но Том больше не обращал на неё никакого внимания. Зато окружавшие её нищенки хихикали и скалились прямо ей в лицо. Казалось, они вовсе не воспринимали всерьёз действия Тома и по-прежнему были уверены, что им ничего не угрожает. Мужчины же насторожились значительно больше: многие последовали примеру своего предводителя и вынули из ножен кинжалы и ножи, подошли к Тому. - Кто бы там ни был, мы выпустим им кишки, - полуобернувшись к ним, сказал Том. - Так что, Том, девчонка была права? – не без ехидства спросил один из нищих, в два раза старше Тома: морщинистое, заросшее бородой почти по самые глаза лицо его Урсула хорошо видела в свете костра. Лицо Тома исказилось. - Что, сомневаешься во мне? Или в том, что мы сможем противостоять этим ублюдкам? Пожилой нищий не успел ничего ответить: едва договорив, Том одним быстрым движением ударил его ножом в живот. Кто-то из нищих завопил, одинокие голоса выкрикнули угрозы Тому, но смолкли, когда тот поднял голову и обвёл своих «подданных» угрожающим взглядом. Ропот улёгся. Никто больше не смел спорить с ним или сомневаться в нём. Урсула во все глаза смотрела на нищего, посмевшего перечить Тому, и видела, как тот несколько мгновений простоял, разинув рот в немом крике и схватившись за окровавленный живот, а потом мешком свалился Тому под ноги. Том этого как будто даже и не заметил. - Ну?! Кто-то ещё хочет поспорить? – выкрикнул он. Нищие покачали головами, глядя на него, как заворожённые. И только Урсула с отвращением отвернулась. И как раз вовремя, чтобы увидеть их. Лошадей было всего две, и они до странности тихо передвигались, крадучись, будто были вытканы из тьмы и дымки костров. Но всадников Урсула узнала без труда, и сердце её пропустило удар. Эдвард, мрачный и грозный, с обнажённой шпагой в выставленной наотлёт руке… Всем сердцем Урсула сейчас стремилась к нему, но так же и боялась за него, ведь что значила одна шпага против нескольких десятков палашей, мечей и кинжалов, пусть даже шпага эта была из лучшей стали, а оружие нищих было в ржавчине и зазубринах? А вот второго всадника Урсула вовсе не ожидала здесь увидеть. В простой одежде, лишённой любого намёка на роскошь, он был как будто облачён в гнев; в седле он держался вовсе без рук, в одной руке у него блестела шпага, в другой – кинжал. Эдвард свистнул, и Том обернулся так быстро, как будто ему подпалили пятки. Ощетинившаяся оружием волна нищих качнулась к ним, но тут же отпрянула, когда из глубокой тени у развалин навстречу им рванулись молчаливые, как сама тьма, солдаты городской стражи. Всё кончилось так быстро, что Урсула едва ли успела что-то понять. Она следила за дерущимися мужчинами, совершенно забыв о самой себе. Но ей, пожалуй, ничего более и не угрожало, так как нищенки, окружавшие её, с воплями разбежались, спасаясь от безжалостных солдат, а Том и остальные вовсе про неё забыли. Она увидела, как конь Эдварда врезался в гущу дерущихся, толкнул плечом Тома, и тот, не сумев устоять на ногах, воскликнул с изумлением и гневом: - А, снова ты! – и исчез под копытами коня. Роберт Дадли, выбравшись из гущи боя, спрыгнул с седла и подбежал к Урсуле. Один взмах кинжала – и она была свободна. Растирая затёкшие запястья, Урсула пробормотала благодарность, но Роберт к её удивлению сжал её в крепких объятиях. - Я убить тебя готов, так зол! – прорычал он ей на ухо. – Но в то же время так счастлив, что с тобой всё в порядке, что готов никогда не отпускать! И помоги нам Господь, если твоя мать узнает о случившемся. - Подожди… Мне надо… - Её смутили его слова, она не знала, что ответить ему, не знала, могла ли ответить ему с тем же жаром, и Урсулу охватила неловкость. – Спасибо вам… Я просто хотела как лучше… Но сейчас мне надо… Дай мне минутку. Выбравшись из его объятий, она стремительно пошла туда, где в последний раз видела Тома. Драка кончилась, солдаты стирали кровь со своих шпаг, выжившие нищие разбежались кто куда, но немало их осталось на мостовой навсегда. И над всем этим возвышался Эдвард, так и не спешившийся. Неумолимый, как высший судья и палач. Не в силах посмотреть ему в глаза, Урсула пробиралась между тел, разыскивая Тома. И нашла его… Горестный вскрик сорвался с её губ. Она упала на колени рядом с Томом, не жалея платья. Гнев, страх и болезненное изумление, испытанные ею в последние два часа, испарились, как роса под жарким солнцем. Она видела лишь поверженного, раненого, умирающего товарища своей юности, и сердце её разрывалось от жалости к нему. Резким движением сорвав шейный платок, Урсула прижала его к ране Тома, понимая, что всё безнадёжно. Хрипло вздохнув, он разлепил веки: в янтарных глазах его плескалась невыразимая нежность, напоминавшая Урсуле о днях, когда она была лишь босоногой нищенкой. И эту нежность она отвергла, предала! Того, другого Тома, яростного и жестокого, которого встретила сегодня, она не знала, не помнила. И она своими руками убила того, кого так хотела спасти, ведь это из-за её глупости и безрассудства Эдвард и стража нагрянули сегодня в развалины монастыря, из-за неё они были столь безжалостны. - Уходи, - прошептал он окровавленными губами, - нельзя, чтобы тебя видели здесь… принцесса. – И он криво усмехнулся. Урсула только покачала головой, понимая, что стоит ей разомкнуть губы – и она зарыдает в голос. Том попытался оттолкнуть её руку, но был слишком слаб. - Зачем тебе это? – его голос звучал всё тише. - Не могу забыть, что когда-то была одно из вас… - Миледи, - раздался над нею голос Эдварда, наполненный холодной почтительностью… но под этой изморозью чувствовалось что-то ещё, клокочущее, живое, - мы не должны задерживаться здесь. Вас ждут во дворце. Извольте сесть на лошадь, а не то я буду вынужден… Она не желала терпеть такие речи от него. Наклонившись, она быстро поцеловала Тома в холодеющий лоб и, утирая слёзы, поднялась. Услужливый стражник подвёл к ней лошадь, но она так дрожала от всего пережитого, что ей потребовалась помощь, чтобы сесть в седло. Двое стражников заняли места по бокам от неё, её отец ехал впереди, а Эдвард – сзади, и она чувствовала его пристальный взгляд на себе. Её спасители стали её конвоем, и Урсула совершенно растерялась, не понимая, чувствует она себя благодарной им или её переполняет гнев.