Королева проклятых

Услышав неясный шум, последовавший за настойчивым стуком в дверь, Роберт поднял взгляд от книги. Прислушался, но за стенами его покоев, кажется, всё было в порядке. Так кто же решился в такой поздний час так грубо нарушить покой королевского фаворита? Ответ не заставил себя долго ждать: перед ним возник взъерошенный и весьма недовольный камердинер и доложил: — Миледи ваша племянница желает видеть вас прямо сейчас, милорд. Очень настойчиво желает. Так настойчиво, что Урсула даже не стала ждать, пока ему доложат о её визите, и камердинер пригласит её. Или не пригласит. Похоже, такой вариант она вовсе не рассматривала. Жестом Роберт отпустил камердинера, а сам остался в кресле и даже книгу не отложил. Невольно залюбовался дочерью и в очередной раз подивился: как же она похожа на Елизавету! Ему не раз доводилось видеть Елизавету разгневанной, поэтому он легко узнавал этот румянец, этот блек глаз, гневный изгиб губ, разметавшиеся по плечам рыжие волосы… Старый король Гарри, вероятно, был страшен в гневе, но Елизавета и Урсула напоминали прекрасных амазонок из древних сказаний и, похоже, были не менее опасны. Что, кстати, так сильно разгневало Урсулу? Похоже, она не ожидала, что её пропустят к нему так легко, и это слегка поумерило её пыл. Но Роберт посмотрел на неё в упор, вопросительно изогнув бровь, и жар в ней как будто разгорелся с новой силой. — Вы! — Она подлетела к нему и буквально нависла над ним. — Зачем вы советовали королеве скорее выдать меня замуж и почему за Арундела?! Роберт взъерошил волосы и медленно выдохнул. Так значит, Елизавета раскрыла свои карты. Больше того, похоже, она бросила их прямо под ноги Урсуле, и та с удовольствием собиралась спутать их. Что ж, этого и следовало ожидать. Хорошо бы было Елизавете лучше изучить нрав своей дочери, прежде чем неволить её. — Боже упаси! Я действительно советовал ей поскорее выдать тебя замуж, чтобы ты не следовала за ней по пятам, являя всем шпионам всех королей ваше удивительное сходство. Но будь я проклят, если когда-нибудь предлагал кандидатуру Арундела. Единственный, кого я предлагал, раз уж твоя мать задумалась о выборе мужа для тебя, это Эдвард Коллтон, сын барона Морли. Я полагал, что ты ему нравишься… и что это взаимно. Но если я ошибся, прости меня. Удивительная метаморфоза произошла с Урсулой при этих словах: гнев её погас в одно мгновение, как пламя свечи, накрытое медным колпачком. Ещё минуту назад готовая сражаться с ним, сейчас она выглядела растерянной. Роберт усмехнулся, видя, как ярость на лице его дочери сменяется сперва недоверием, потом осторожной, тихой радостью. — Эд… Эдвард? Ты считаешь, что он станет для меня хорошей партией? Ты… ты в самом деле считаешь так?! — Её голос зазвенел от напряжения. Он только кивнул. — Видимо, я всё-таки не ошибся, — лукаво улыбнулся он. Густой румянец залил лицо Урсулы, она нахмурилась, безуспешно пытаясь скрыть своё смущение. — Ну… нет, не ошибся. — Она окончательно смешалась. Должно быть, она долго и со всей страстностью своей необузданной тюдоровской натуры готовила свою пылкую гневную речь, а теперь, когда она не понадобилось, кажется, Урсула растеряла все слова. Она несколько мгновений задумчиво молчала, накручивая на палец прядь огненных волос, потом спросила: — а как же Арундел? Кто-то ведь решил, что именно за него мне стоит выйти замуж. — Точно не я. Даже если бы речь шла не о твоём счастье, а только о политике, я бы никогда не предложил его кандидатуру… по многим причинам. — Он знал, что бессмысленно перечислять их Урсуле: далёкая от политических интриг Урсула едва ли поймёт то, что он скажет. Она как будто облегчённо вздохнула. Но всё же что-то её беспокоило. Спустя мгновение она задала вопрос, которого он опасался: — Тогда чья это идея? Скажи мне! Что он должен был сделать? Ему вовсе не хотелось чернить Елизавету в глазах дочери, но голос и взгляд Урсулы были такими требовательными… После стольких лет невольного обмана, в котором ей пришлось жить, она желала честности, и её не в чем было упрекнуть. Но Роберт молчал, не зная, на чью сторону встать. Он понимал, что пылкая и несдержанная Урсула не успокоится, пока не вытащит из него правду, но он не знал, что ему делать. Ему не хотелось предавать Элайзу, хоть он и понимал, что она не права, но и шаткое доверие дочери он тоже не хотел терять. — Сэр Роберт, скажите мне! — Он слишком долго молчал, и терпение Урсулы истощилось. — Отец, пожалуйста… Лучше бы она вонзила в его сердце кинжал. Никогда он не думал, что одно это слово, сорвавшееся с этих нежных уст, заставит все его принципы пошатнуться. И стремясь удержать зарождающееся расположение Урсулы, он сломался. — Ты не должна строго судить её, потому что она твоя мать и королева, Урсула, — наставительно сказал он. — Она желает тебе только добра, просто… просто она по-своему видит, что для тебя будет хорошо. Урсула побледнела и даже как будто пошатнулась. Потом на её чело набежала тёмная туча. — Как… как же она могла? Разве она сама не помнит, что это такое, когда запрещают связать судьбу с тем, кого любишь?.. — Она возмущённо и шокировано вздохнула, а Роберт почувствовал, что краснеет. Она говорила о нём. Похоже, он совершил большую ошибку, рассказав Урсуле о том, что брак с Арунделом был идеей Елизаветы. Урсула нервно кусала губы, и не было похоже, что она готова проявлять чудеса всепрощения. Он и сам не слишком понимал ход мыслей Элайзы, так разве мог он объяснить все превратности политических и придворных интриг девушке, которая была так далека от всего этого, как Урсула? Но он должен был сделать что-то, чтобы защитить Елизавету от праведного гнева дочери. — Послушай, — он прикоснулся к её руке, — она делает это потому, что любит тебя и желает тебе добра и только всего самого лучшего… Ты любишь Эдварда, но Арундел гораздо более знатен и богат… С ним ты будешь одной из первых дам двора, будешь жить в великолепных дворцах, никогда не будешь ни в чём нуждаться… — Не мог же он сказать дочери, что с её помощью Елизавета решила привязать к себе предполагаемого бунтовщика. Урсула совсем по-детски фыркнула. — Эдвард будет бароном! Роберт тихонько засмеялся. Девчонка, всего два месяца прожившая во дворце, она ещё не попала в плен к придворным условностям, которые все остальные впитывали с молоком своих кормилиц. Это выглядело мило… но и глупо. Никто из молодых девиц, кроме Урсулы, не высказал бы недовольства, если бы их заставляли променять барона, мелкого дворянина, на графа Арундела. Но для Урсулы значение имели только её чувства к этому человеку и его чувства к ней, а титул для неё был ничем. — Это не одно и то же, моя милая. В любом случае, Арундел многократно богаче и… — Плевать я хотела на деньги, земли, дома! Как вы не понимаете?! Для нищенки, которой я была, и скромный дом, горсть золотых монет — огромное богатство. Но посмотри на себя, на матушку: ты — один из самых влиятельных и богатых людей в Англии, она — и вовсе королева; но были ли вы когда-нибудь по-настоящему, абсолютно счастливы, даже когда у вас появились богатства, титулы, власть, но вам запретили любить друг друга?! Он молчал, не зная, что ответить. Их с Елизаветой любовь всегда была запретной и немного преступной; с первого прикосновения рук, с первого поцелуя они оба знали, что им придётся привыкать к тайным встречам, доверенным слугам, потайным переходам, быть вместе украдкой, а на людях постараться даже не смотреть друг на друга. И всё же их жизнь, надо признать, никогда не была безоблачной из-за этой тайной любви и всегда была отравлена шепотками за спиной. Словно меч, над ними всегда висела угроза разоблачения в глазах всего мира. Они смирились с этим, привыкли жить так, словно счастливее их не было на всём белом свете, высоко нести голову, изливая душу лишь в объятиях друг друга. Но привыкший всегда нести эту ношу, Роберт даже никогда по-настоящему не задумывался о том, какой могла бы быть их с Элайзой жизнь, если бы ему было позволено открыто любить её, назвать своей женой в глазах всего мира, гордо идти по жизни рука об руку. Это было настолько недостижимым, что и мечтать о том не стоило… И вот у их дочери, похоже, была возможность прожить такую жизнь, которую не смогли прожить они, но они собирались разрушить это собственными руками. Меж тем, Урсуле явно не нравилось его долгое молчание. И мрачная туча на её челе вот-вот могла разразиться настоящей бурей. Роберт попробовал предотвратить это. — Ты должна поговорить с королевой и сказать ей всё то, что сейчас сказала мне. Поняла? Урсула! — окликнул он её, видя, что она не слушает его, погрузившись в свои мысли. Она перевела на него затуманенный взгляд и кивнула. — И пообещай мне не предпринимать ничего прежде. — Роберт знал, какой решительной может быть Элайза, наверняка и их дочь была такой же. Судя по её взгляду, у Урсулы уже был какой-то план. И едва ли этот план мог понравиться кому-то из них. Урсула поджала губы. Его предложение ей явно не пришлось по душе, но и отказаться вот так сразу она почему-то не решалась. — Если ты хочешь о чём-то попросить меня, попроси. Но не отказывай мне в том, о чём я прошу тебя сейчас. Дай своей матери шанс понять тебя и твои чувства. Я не хочу, чтобы ты злилась на неё. — Кто же злится на королеву? — усмехнулась она. — Кажется, это запрещено законом. — Она немного подумала, и каждую секунду её молчания отсчитывал тяжёлый удар Робертова сердца. Потом, наконец, сказала: — хорошо, я поговорю с матушкой и скажу ей всё то же… И надеюсь, она вспомнит себя юной, свою любовь к тебе и даст мне своё благословение… нам с Эдвардом, в смысле. Но и ты пообещай мне кое-что. Это Роберту не слишком-то нравилось, но похоже, выбора у него особо-то не было. — Что же? Она сделала глубокий вдох. — Я хочу, чтобы ты знал: я всё равно выйду замуж за Эдварда, чего бы мне это ни стоило. Если королева не даст согласия на наш брак, я буду настаивать на тайном венчании. Я знаю, так можно, даже придворные так поступают… Роберт сразу вспомнил нескольких родственниц Элайзы, вот так же отвергнувших закон, честь семьи и благословение родных и выбравших любовь и неравный, тайный брак… и поплатившихся за это. Сложно было представить меру ярости Елизаветы в том случае, если её единственное дитя решится на такой шаг. — Но это чревато серьёзным наказанием, — предостерёг он. Урсула решительно мотнула головой, мол, плевать. Тогда Роберт добавил, всё ещё надеясь вразумить дочь: — наказание коснётся не только тебя, Урсула. Поскольку ты её дочь, и королева всё-таки питает к тебе нежные чувства, вполне вероятно, что твоё наказание будет довольно мягким. Чего нельзя сказать о твоём наречённом. Желаешь ли ты такой судьбы Эдварду? Осознаёт ли он весь риск? — Он осознаёт, — отрезала она, — и готов рискнуть ради меня. А ты? Ты готов? Даже для тайного венчания нужны свидетели, и я хочу, чтобы им стал ты, отец. Она знала, какие струны его души цепляет, называя отцом. Но если бы молния ударила у его ног, Роберт не был бы так изумлён. Урсула смотрела на него своими гипнотическими зелёными глазами, и под этим взглядом, как под действием колдовских чар, Роберт кивнул.

***

Он тихонько приоткрыл потайную дверь, ведущую в покои Елизаветы. Доверенная служанка, почти всегда бывшая в её комнатах, встрепенулась, едва слышно вскрикнула: час был уже поздний, и если королева никого не ждала, внезапное появление кого-то из потайных дворцовых ходов неизменно вызывало тревогу. У Елизаветы всё ещё было слишком много врагов, чтобы не обращать внимания, когда открывались скрытые в стенной драпировке двери. Но Роберт мотнул головой, сделал условный знак рукой — и Нэн, успокоенная, снова села на своё место и склонилась над шитьём. Услышав его шаги и возню служанки, Елизавета подняла голову от книги и сняла очки в тонкой золотой оправе, пристально глядя на Роберта. Он улыбнулся: почти никто из придворных не видел Елизавету в очках, ведь ей так тяжело было признать, что её зрение начинает портиться, что она теряет здоровье и слабеет. Слабость могла стоить королеве трона и даже жизни. Обычно она велела читать своим фрейлинам, теперь это случалось всё чаще. И лишь при самых доверенных людях она обнажала одну из своих слабостей и, надевая изящные очки, читала сама, в своё удовольствие. Увидеть королеву в очках — всё равно что увидеть её в ночной рубашке — доводилось не каждому. Елизавета была расслаблена и явно в добром расположении духа; на ней было отделанное лисой ночное платье, мягкие туфли, комната приятно освещалась гудящим в камине пламенем и несколькими свечами у столика, где читала королева, и ещё двумя-тремя возле стула Нэн. Роберту даже стало жаль, что он будет тем, кто разрушит эту идиллию. Он молчал, видимо, достаточно долго, так что королева вопросительно подняла брови. — Пришёл пожелать мне спокойной ночи? Кокетство в её словах было слишком явным, но Нэн даже ухом не повела: она знала всю их историю, как и старая нянюшка Елизаветы, и она была одной из тех немногих, кому Елизавета доверяла свои тайные послания Роберту ещё в пору их юности. — Не совсем, моя королева. Нэн, — повернулся он к камеристке, — не оставишь ли ты нас на несколько минут? Обещаю, я буду вести себя по-рыцарски. Нэн хихикнула, как девчонка, и отложив шитьё, тихо вышла в ту же дверь, куда вошёл Роберт. Елизавета слегка нахмурилась, напоминая Роберту, что он мог бы вести себя сдержаннее, но по-настоящему не разозлилась. Их троих связывали давние и невыразимо прочные узы почти преступных тайн. В отличие от многих, Нэн знала, что нынче между Робертом и королевой нет ничего, кроме горечи былой, угасающей любви да того прошлого, которое слаще и нежнее настоящей любви и страсти, хоть и подёрнуто пеплом минувших лет. — Что это тебе не спится? Раскрыл очередной заговор? — Тон её был шутливым и небрежным, но глаза внимательно следили за Робертом. Пройдя через столько интриг и заговоров и выйдя из них победительницей, Елизавета никогда не переставала ожидать удара в спину даже от самых близких и как будто преданных ей людей. Ждала ли она столь упорного неповиновения от собственной дочери? — Вряд ли это можно назвать заговором… — Роберт сел в кресло напротив Элайзы и закинул ногу на ногу. — Но я подумал, что ты должна узнать. И как можно быстрее. Жилка на белой шее королевы забилась быстрее, это было заметно даже в неверном свете, который давал огонь в камине. — О чём ты, Роберт?! Если ты решил посмеяться надо мной, я напоминаю тебе, что я не девчонка, которую ты знал, я — королева Англии! — Никаких шуток, милая моя Элайза. Три четверти часа назад ко мне приходила наша дочь, чтобы поклясться мне в том, что она выйдет замуж за Эдварда Коллтона и ни за кого другого. Она хотела скрыть это от тебя, понимая, что ты против этого брака, но я уговорил её рассказать обо всём тебе. Думаю, утром ты увидишь её в числе просителей — и найдёшь в ней самого покорного из просителей. И самого благодарного, если позволишь ей то, чего она так жаждет. Если же нет… Тебе стоит знать, что она так же упряма, как и ты. И пойдёт на всё, чтобы достичь желаемого. — Роберт многозначительно поднял брови; судя по выражению её лица, Елизавета поняла его правильно. Сердце Роберта сжималось, пока он говорил: он понимал, что предаёт родную дочь, которая была так великодушна и наивна, что доверилась ему, ему одному. Но и лгать Елизавете, прямо глядя в глаза, он не мог. Никогда не мог.А утаить от неё планы Урсулы, которые разобьют ей сердце и приведут в ярость — всё равно что солгать самым подлым образом. Он твёрдо верил в то, что ситуация разрешится. Как именно, он ещё не знал, но намерен был принять в этом самое усердное участие. Может быть, Элайза смилостивится над девочкой и передумает. Может быть, Урсула выплачется, перебесится и сможет по достоинству оценить предложение матери и рассмотреть кандидатуру более родовитого и богатого жениха. Может быть, в конце концов, Эдвард Коллтон немного поступится своей честью и прислушается к голосу разума, примет отступные — а деньги, земли или поместья Роберт готов был отдать ему из собственных владений, а может быть, и выхлопотать выгодную должность подальше от Лондона или даже за границей — и распрощается с Урсулой раз и навсегда. Чего стоит разбитое девичье сердчишко по сравнению с верностью, длившейся не одно десятилетие? Елизавета могла бы одним движением брови послать его на плаху за ложь или хранимые тайны, но не из-за этого он открылся ей, открыл планы Урсулы. Не из страха. Роберт был предан Элайзе с тех пор, как познакомился с ней в пору далёкой юности и был окончательно и бесповоротно очарован ею, и ничто на свете не могло заставить его предать её. Даже его собственная дочь. Он смотрел, как ярость затапливает взгляд королевы и вспоминал свою дочь, так недавно стоящую перед ним. Урсула так же сперва краснела, потом бледнела, зелёные глаза её так же загорались холодным, не обещающим ничего хорошего огнём. И как ещё и последний поварёнок во дворце не догадался, какие крепкие узы связывают королеву и «племянницу» Роберта Дадли? Сейчас, глядя на Элайзу, он в очередной раз убедился, что следует как можно быстрее убрать Урсулу из дворца, сглаз придворных интриганов, пока это очевидное сходство не бросилось всем в глаза. И в Эдварде Коллтоне он видел великолепный шанс сделать это с наименьшим ущербом для девочки. Шанс, который королева, по всей видимости, готовилась растоптать прямо сейчас. — И ты так спокойно об этом говоришь?! Ты, ближе которого у меня никого нет и не было!.. В конце концов, ты — отец Анны, и ты так спокойно говоришь о том, что она готова связать себя неразрывными узами столь неравного брака, а кроме того, запятнать себя позором тайного венчания, чтобы над её будущими детьми навечно нависла зловещая тень сомнительного, незаконного происхождения?! Очень трудно было оставаться спокойным, когда на него вот так смотрели полные ярости глаза, когда гневно раздувались эти тонко вылепленные ноздри. Всякий раз, глядя на свою королеву в гневе, Роберт понимал, почему перед её отцом падали ниц, робели и сильнейшие аристократы Англии; всякий раз он изумлялся, как смели иные безумцы и по сей день распространять лживые слухи о том, что отцом Елизаветы был не старый король Генрих. Поставить рядом их двоих и Урсулу — сомнений не останется… Но сам Роберт привык к вспышкам гнева Элайзы ещё с юных лет, когда они всего лишь спорили о правильности перевода с греческого. Теперь он не робел и не терял дара речи, а спокойно пережидал бурю, зная, что когда она уляжется, Елизавета прислушается к его словам. Тем более что сейчас речь шла о судьбе — и счастье— его дочери, которую некому больше было защитить, и которой он едва ли мог дать что-то ещё. Он действительно считал это наилучшим выходом из рискованной ситуации, в которую все они попали, и действительно хотел помочь молодым влюблённым, а не лишь потому что у него в ушах до сих пор звучали обвинительные слова Урсулы. — Послушай… Она не просто готова связать свою судьбу с ним — она хочет этого. Страстно, всей душой. Она любит Эдварда Коллтона, и для неё он — больше, чем любой принц. И никаким запретам или твоим королевским приказам этого не изменить. В конце концов, он стал её спасителем — прямо как в рыцарском романе. Так разве не должны мы, как в сказке, вознаградить его её рукой за чудесное спасение нашей незаконнорожденной принцессы? Елизавета насмешливо фыркнула. — Сказки, романы… Всё это глупости, Роберт, и ты сам это знаешь. Он получил от нас достаточно большую награду, и его семья тоже. Но он по-прежнему сын барона, а это слишком мелко даже для дочери твоего брата, будь Анна на самом деле ею, не говоря уже о том, что она — внучка и дочка королей и королев. Нет, я подыщу ей герцогского сына, не меньше. А может быть французского или испанского дворянина, быть может, даже члена королевского дома. Поговори с испанцами, Роберт. Они всегда благоволили тебе почему-то, так и вьются у твоего порога. Наверняка у короля Филиппа, нашего возлюбленного зятя найдётся парочка подходящих по знатности и богатству кузенов. Роберт серьёзно смотрел на неё. — Я думал, ты не хочешь отпускать её от себя как можно дольше. На миг лицо Елизаветы совсем по-девчоночьи сморщилось, будто она с трудом сдерживала слёзы обиды. — Ты сам мне все уши прожужжал, Роберт, что нужно сделать так, чтобы нас как можно реже видели вместе, чтобы наше сходство не так бросалось в глаза… Разве выдать её замуж за границу не будет самым надёжным способом?.. — В голосе её на миг послышались слёзы, словно кто-то во второй раз вырывал из её рук дитя. — Я хочу обеспечить ей самое блестящее будущее, понимаешь? Ему нестерпимо хотелось обнять Элайзу, но он знал, что сейчас не время, даже несмотря на мгновение слабости. — Понимаю. Но я вижу, что мысль о том, чтобы выдать Анну замуж так далеко, причиняет тебе боль… Это ведь почти ссылка. Я предлагаю тебе лучший вариант. К тому же, ты всегда можешь осыпать Эдварда Коллтона золотом, пожаловать ему земли и титулы, чтобы наша дочь жила, как принцесса — как ей и полагается… Он что-то сказал не так –Роберт видел это по тому, как выпрямилась, подобралась, вздёрнула подбородок Елизавета. Слабость была обманчива: королева не собиралась сдаваться. — Если я сделаю это без видимых на то причин, все станут спрашивать: за что? И искать ответы станут там, где нам бы того не хотелось. Я прошу тебя об одном: если она станет подумывать о тайном венчании, останови её, вразуми. Раз она пришла к тебе со своей любовью, — она грустно вздохнула, и Роберт понял, что она в некотором смысле ревновала их дочь к нему, — то, вероятно, прислушается к тебе и в другом. Настал миг, которого Роберт, стоило признаться, опасался. Сейчас ему предстояло испытать на себе невиданный гнев не только королевы, но и обманутой возлюбленной и матери. И да поможет ему Господь! — Едва ли я смогу сделать это, Элайза. Ведь я уже согласился стать свидетелем на их венчании. Казалось, Елизавета на мгновение потеряла дар речи, не поверила услышанному. Но потом осознала, что он сказал, и тонкие брови гневно сошлись на переносице. Она была словно отражением их дочери, только мелкие морщинки у глаз портили это впечатление. — Что?! Она попросила тебя присутствовать на тайном венчании — и ты согласился?! Роберт кивнул. — Как видишь, наша дочь так же умна и дальновидна, как и её мать. Глаза Элайзы метали молнии. — Умна?! Дальновидна?! Судя по тому, что ты только что сказал, всё как раз наоборот! Он усмехнулся. — Вовсе нет. Просто она ещё и молода и влюблена. — Я тоже была молода и влюблена! Но я знала своё место в этом мире… — И ты знала моё место в этом мире, не так ли?! — жёстче, чем ему хотелось бы, отрезал Роберт. Но в это мгновение словно все несбывшиеся мечты его юности подтолкнули его к этим словам. Он опешил от собственной дерзости, но и Елизавета опешила тоже. А потом неожиданно щёки её залил румянец, она потупила взор, словно вдруг почувствовала себя виноватой. — Нет, Роберт, я просто… Роберт покачал головой. Что она могла сказать? Снова… Ведь столько уже было сказано за все эти годы, стоило ли снова пускаться в пустые извинения и клятвы, которым не суждено быть исполненными? — В том нет твоей вины, Элайза. Всю жизнь тебя готовили к высокой цели, а потом тебе разбили сердце… твой же собственный отец. Ты была молода и влюблена, но ещё умна и дальновидна — и это перевесило твои чувства. С ты всю жизнь шла к одной цели, сквозь опасности и препоны, и ты достигла того, чего желала… Всегда ведь приходится чем-то жертвовать. — Он пожал плечами. — Но Урсуле не за чем жертвовать, понимаешь? Ей не видать трона, так пускай она хотя бы узнает, что такое любовь и счастливый брак по любви. Я не настаиваю, Элайза, решать всё равно тебе, ведь ты владеешь жизнью каждого из нас. Просто подумай об этом, я тебя прошу. А девочка на всякий случай предусмотрела всё. Он не смог сдержать усмешку, довольный сообразительностью дочки, хотя сам почти наверняка сейчас перечеркнул этот план. Но может быть решимость Урсулы добиться своего поколеблет решимость её матери не позволить ей этого.

***

Ей понадобилось два дня, чтобы собраться с духом и решиться поговорить со своей венценосной матерью. И эти два дня Урсула старательно избегала королеву — насколько это, конечно, возможно, когда ты — фаворитка среди фрейлин. Она ссылалась на мигрень, и её комната пропахла ароматическим уксусом, которым она для большей правдоподобности смачивала виски. К концу второго дня, она знала, по дворцу поползли слухи, что она впала в немилость и скоро будет отослана прочь, в какое-то удалённое деревенское имение своего дяди; кое-кто даже говорил, что она забеременела, а королева об этом прознала — они сравнивали её судьбу с несчастными судьбами прежних любимиц Елизаветы, которые променяли благосклонность королевы на любовь мужчины и тайный брак, и во всю пророчили ей заключение в Тауэре. Урсула и без этих шепотков невольно думала об этих девушках, чьи истории передавались из уст в уста приглушённым голосом в альковах дворца и непременно смолкали, стоило поблизости появиться королеве. К тем, кто её обманывал, Елизавета была безжалостна. И именно это Урсула и собиралась сделать. К концу второго дня Алиса, быстро раскусившая её ложное недомогание, заметила, что Урсула и впрямь бледна так, словно её мучат головные боли. И тогда Урсула решила послушаться совета отца и поговорить с Елизаветой, попробовать заставить непреклонную королевскую волю смягчиться. Она всегда сможет сделать так, чтобы мать сослала её в Тауэр, но сперва стоило попробовать договориться. Она постучалась в двери покоев Елизаветы, когда, как Урсула знала, королева готовилась отходить ко сну. Нэн, как будто никогда не покидавшая комнат королевы, впустила её без лишних слов и одарила её приветливой улыбкой, но две девушки, помогавшие Елизавете завершать переодевание, бросили на Урсулу настороженные взгляды. Наверное, каждая из них уже видела себя на месте любимой фрейлины королевы, раз предыдущую дурёху услали прочь. И видеть, что главная соперница снова вот так запросто входит в королевскую спальню, им было вовсе не в радость. — Ваше Величество… Урсула присела в глубоком реверансе, низко склонила голову, безмолвно извиняясь за своё двухдневное отсутствие. Она молчала, ожидая слова королевы, и не решалась поднять глаза на Елизавету. Сердце её быстро стучало в груди, каждое мгновение она ожидала, что её действительно прогонят прочь, и все слухи станут правдивыми. Но спустя несколько томительных мгновений королева произнесла: — Дитя моё, мне говорили, что вы плохо себя чувствуете. Надеюсь, вам лучше. Мы скучали по вам. Урсула и обе девушки затаили дыхание. Не сразу она поняла, что прощена. Медленно, не веря себе, подняла голову и увидела улыбку королевы. Елизавета едва заметно кивнула ей. — Спасибо, вы мне на сегодня не нужны, — сказала она девушкам, мимолётным движением руки отпуская их. — Анна, милочка, расчешите мне волосы и расскажите, что вы думаете о новом выезде графа Арундела. Урсула решительно ничего не думала о новом выезде Арундела — больше того, она не желала думать ни о чём, связанном с Арунделом, никогда — но быстро закивала. В конце концов, то, о чём она хотела поговорить с матерью, всё-таки Арундела неким образом касалось, хотя вовсе не его лошадей или кареты. Повинуясь желанию матери, она взяла с туалетного столика щётку и принялась расчёсывать блестящие рыжие волосы, подмечая едва заметные нити седины. Девушки низко склонились перед королевой и ушли, но судя по взглядам, брошенным ими на Урсулу напоследок, они едва ли забудут ей нынешнее унижение. Она медленно двигала рукой, пропуская сквозь пальцы шёлковые пряди, завороженная их красотой и схожестью с её собственными волосами. Ей хотелось как можно быстрее покончить с неприятным разговором, но в то же время она робела и не знала, с чего начать, как подступиться. Она заметила, что мать наблюдает за ней в отражении в посеребрённом зеркале, и рука её дрогнула. — Простите, пожалуйста, матушка! — Ничего, дитя моё. Я рада, что ты снова со мной. Потому что я подумала, что ты избегаешь меня по каким-то причинам. — Елизавета искоса взглянула на неё. Она вздрогнула. — Что вы, как можно?! У меня, в самом деле, страшно болела голова. Кажется, я вся пропахла уксусом, с которым Алиса делала мне компрессы. Да и как я смогла бы показаться вам на глаза, солгав вам так бесчестно? Ведь вы не только моя мать, но и моя королева! А разве кто-то в здравом уме станет избегать общества самой величественной, прекрасной и мудрой женщины на свете?! Елизавета тихонько рассмеялась. Она забрала из руки Урсулы щётку и повернулась к Урсуле. — Мне не нужна твоя лесть, Анна. Для этого у меня полный дворец льстецов и подхалимов, и знала бы ты, как они меня утомляют! От тебя же мне нужна правда, твои преданность и доверие, если я хоть немного их заслужила… Ведь придворных, фрейлин, готовых услужить мне и так же легко отвернуться, если удача покинет меня, у меня десятки и сотни, а дочь всего одна, и другой уже не будет. Урсула упала на колени подле банкетки, на которой сидела мать. Сейчас она не могла поверить, что эта женщина могла настаивать на её браке с Арунделом или хоть на чём-то, что могло бы повредить ей, сделать её несчастной. И ей стало совестно, что обманывала свою мать и королеву, так совестно, что слёзы выступили на глазах. — О, Ваше Величество… матушка… — Что ты, милая? — Елизавета, прикоснувшись к подбородку Урсулы, заставила её поднять лицо. Увидев слезинки, дрожащие на её ресницах, нахмурилась. — Что случилось? Ты не больна? — Прохладная ладонь легла на лоб Урсулы. — Нет… лихорадки нет… — задумчиво пробормотала она. — Я хотела кое-что сказать вам, матушка… Кое-что очень важное для меня. Ей показалось, что королева несколько напряглась, будто она знала, что скажет Урсула, и что ждала этого. Казалось, она даже чуть сильнее нахмурилась, морщинка меж бровей стала глубже. Но как бы то ни было, Елизавета старалась казаться заинтересованной, но немного равнодушной. У Урсулы мелькнуло подозрение, что королева знает, что она хочет сказать, но она отмахнулась от этой мысли. Разве что отец сказал… — Я знаю, Ваше Величество, что вы хотите обеспечить моё будущее, выдав меня за достойного и богатого человека. И я от всего сердца благодарна вам за эту заботу, потому что никто в жизни не делал для меня столько, сколько желаете сделать вы. И я, конечно, буду только рада повиноваться вашему желанию… Но я хочу кое-что сказать: я люблю достойного и благородного человека, люблю всем сердцем, всей душой, и я хотела бы связать с ним свою судьбу… если только вы позволите мне сделать это, на что я надеюсь. Прежде, чем вы спросите, я скажу сама: он так же любит меня, как и я его, и желает жениться на мне. Наверное, я поступаю не совсем правильно, не так, как полагается делать это при дворе… Я хотела поговорить с вами прежде, чем он придёт к вам или, вернее, к сэру Роберту, как к моему официальному опекуну, чтобы просить моей руки. Пока она говорила, Елизавета хмурилась всё больше и больше. Урсула надеялась, что её искренность расположит королеву к ней и смягчит возможный гнев, но похоже, она ошиблась. А это она ещё не назвала имени своего возлюбленного! Зачем же Роберт попросил её поговорить с матерью, рассказать ей всё, неужели он, так хорошо знавший королеву, не мог угадать её реакции? Лучше бы они уже назначили дату тайного венчания! — И кто же твой избранник? Могу я узнать его имя? — голос королевы звучал ровно, но было заметно, что это стоило ей немалых усилий. — О! — Быть может, ещё не всё было потеряно? — Вы знаете его, матушка, вы видели его здесь, при дворе, он верой и правдой служит вам… Это… Это… — она чуть смутилась, — Эдвард Коллтон, сын барона Морли. Последовала пауза длиной, казалось, в целую вечность, и каждое её мгновение для Урсулы отсчитывалось тяжёлым ударом сердца. — Я знаю, ­— холодно сказала королева. Изумление на миг затмило все чувства Урсулы. Широко открыв глаза, она взглянула на мать. — Как?! Но… откуда?! Елизавета строго смотрела на неё, но затем отвела взгляд. — Твой отец, сэр Роберт, сказал мне. — О, подлый предатель! — зло выпалила она. — Как он мог?! — Он поступил, как любящий и здравомыслящий отец и верный подданный, и ты не должна говорить о нём в таком тоне! Урсула скривилась. Гнев овладел всем её существом, она, казалось, совсем позабыла, что говорит не просто с женщиной, не просто с матерью, но с королевой Англии, пред которой склонялись все в этой стране. — Конечно, разве можно быть верным ещё кому-нибудь, кроме вас? Вы привыкли, что все секреты ваших подданных принадлежат вам, не так ли, Ваше Величество?! И никто, никто не имеет права на свои желания и свою волю! — Она всхлипнула. — Сэр Роберт поступил так, как должен поступать всякий честный человек и любой любящий отец: предотвратить непоправимую глупость! И не думала ли ты, что мне, твоей матери, нужно знать о том, кого ты видишь своим мужем? — Но я пришла сюда сегодня, чтобы рассказать вам о нём и получить ваше благословение! — Конечно, — с горечью проговорила она, — после того, как собралась устроить тайное венчание и заручилась поддержкой своего отца в этом. — Как?! — воскликнула Урсула, заливаясь краской. — Он и об этом вам рассказал?! Как он мог?! Слёзы обиды и злости жгли ей веки, но Урсула не позволила им пролиться прямо на глазах у королевы. Гордость, которой, наверное, не должно было быть у вчерашней босоногой нищенки, не позволила ей. Она чувствовала на себе пристальный взгляд матери — Елизавета следила за каждым её движением, должно быть, ждала её слёз, извинений или покаяния, но Урсула до боли закусила губу и совладала со слезами. Она не собиралась доставлять матери такое удовольствие: видеть себя растоптанной, униженной, просящей. Но как мог отец?.. Впервые она решилась по-настоящему довериться ему, видя в нём не просто придворного подхалима и не коронованную статую, скованную по рукам и ногам долгом, как её мать, а любящего и желающего ей добра человека… Как она могла быть такой дурой?! — Он поступил правильно, Анна, — с холодком в голосе сказала королева. — Любой родитель станет оберегать своё дитя от нежелательного, глупого и опасного брака… И я… — Но Эдвард — не глупое и не опасное решение! — закричала она. — Он спас мне жизнь, хотя я ранила его и могла убить, он дал мне кров над головой и хлеб, когда я была не больше, чем грязью под вашими ногами! Разве вы, Ваше Величество, или сэр Роберт, такой благородный и здравомыслящий, взглянули бы на меня, кинули бы хоть мелкую монетку, чтобы я не умерла с голоду?! Не раз и не два я видела, как вы проезжаете с богатой, великолепной процессией по улицам Лондона, но ни разу в жизни вы не взглянули на меня. Разве этот ваш Арундел, — она выплюнула это имя, как будто что-то мерзкое попало ей в рот, — посмотрел бы на меня, будь я по-прежнему босой рыночной танцовщицей? Ему не нужна я, ему нужна племянница Роберта Дадли, фаворита королевы, титулы, земли и королевская благосклонность, а буду ли я его любить или нет — наплевать! А Эдвард взял меня в свой дом, полюбил меня ещё до того, как выяснилось, что я вовсе не нищенка, а дочь королевы. Но даже зная, что теперь я как будто рангом выше него, он не перестал меня любить… — Что ж, хотя бы он умный малый, — перебила её Елизавета, — но это не даёт ему право надеяться заполучить руку внучки Генриха Тюдора. Впрочем, полагаю, он смотрит на это более разумно, чем ты, милая. И в отличие от тебя, не посмеет ослушаться свою королеву. — Что?! –Дурное предчувствие шевельнулось в груди Урсулы. — Что вы хотите сделать? Посмейте только тронуть его… Грозовая туча омрачила лицо королевы, и Урсула отшатнулась, понимая, что задела те струны души Елизаветы, которые не позволено было задевать никому, даже самым близким. — Ну, это уже переходит все границы. Нэн! — крикнула она, и верная служанка тотчас появилась на пороге. Подслушивала,обречённо подумала Урсула, хотя и знала, что камеристка королевы хранит секреты лучше, чем могила. — Леди Анна снова чувствует себя дурно. Пожалуйста, проводи её в её комнату и проследи, чтобы она там и оставалась. И скажи Алисе, что та головой отвечает за то, чтобы леди Анна легла в постель и провела там всю ночь. Она нужна мне утром свежая и отдохнувшая. Нэн кивнула. — Пожалуйста, миледи… — Она осторожно взяла её под руку, но хватка её пальцев была почти железной. Урсула поняла, что сопротивляться бесполезно, лишь бросила на королеву последний гневный и, вместе с тем, умоляющий взгляд. Недаром королева так сильно доверяла своей камеристке: Нэн в точности следовала приказаниям своей госпожи, не сжалившись даже после того, как Урсула расплакалась буквально перед дверями своей спальни. Алиса, её преданная Алиса оказалась не лучше: помогла ей раздеться, согрела простыни, приготовила тёплое питье, была так ласкова и обходительна, как и мать не могла быть со своим больным ребёнком — и улеглась спать прямо на полу под дверью, чтобы помешать ей сбежать. Когда Урсула разразилась гневной и отчаянной речью, не сдерживая ни проклятий, ни слёз, она лишь сдержанно сказала, что желает ей только самого лучшего, а только безумец способен прогневать королеву, не исполнив её приказа. Прежде Урсула бы сказала, что ей всё сойдёт с рук, ведь не станет же королева бросать в Тауэр собственное дитя — но после сегодняшнего разговора и того, как наговорила матери в запале столько лишнего, она уже не была в том так уверена. Она уговаривала Алису выпустить её из комнаты или хотя бы передать весточку сэру Коллтону, суля ей сказочные богатства, которыми не обладали ни она, ни Эдвард, пока их обеих не сморил сон. Лишь на рассвете она проснулась, как будто кто-то резко толкнул её, и села на постели. Алиса крепко спала на одеяле под дверью. Дрёма тут же слетела с Урсулы, ведь это был её шанс, возможно, единственный. Не заботясь более ни о приличиях, ни о том, что могут сказать или подумать другие, она обула мягкие ночные туфли, накинула поверх ночной рубашки домашнее платье, подбитое рыжим, как её волосы, мехом лисы, и ступая как только можно осторожно, переступила через Алису и открыла дверь в коридор. От своей комнаты до покоев Эдварда так, словно за ней гнались демоны, выпущенные из ада. Ничего для неё сейчас не имело значения, лишь то, что только сейчас, пока королева и Роберт Дадли ещё не опомнились и не успели ничего предпринять, они могут попытаться пожениться. Плевать на то, что у них больше не было свидетеля и не было времени искать безумца, способного пойти против воли королевы — важен был лишь священник. Разве сможет королева, хоть она и глава англиканской церкви, разрушить то, что скрепит своей волей Господь? Перед запертыми дверями комнаты Эдварда она остановилась, чтобы перевести дух. Немного пригладив волосы, постучала. Сердце её колотилось так, что Эдвард должен был слышать его грохот и через запертую дверь. Ответа не последовало, тогда Урсула постучала снова. И снова. Дверь была заперта, и за ней царила мёртвая тишина. — Миледи? Она вздрогнула, услышав незнакомый голос, и обернулась. Перед ней стоял один из королевских гвардейцев: она видела его прежде, но имени не знала. Он посмотрел на неё прямо и заинтересованно, но быстро отвёл глаза, и тут только она вспомнила, в каком виде и где стоит. Но помня, что она всё-таки дочь королевы, постаралась сохранить достоинство, несмотря на то, что её щёки пылали. — Сэр… — Уинслоу, к вашим услугам. Всё хорошо? Прошу прощения, но вы выглядите так, как будто в вашу спальню ворвались разбойники… — Нет, нет, всё хорошо. Я просто… у меня дело к начальнику королевской стражи, только и всего. Поручение от королевы, — быстро добавила она, зная, что это действует на всех, как волшебная палочка. Но сэр Уинслоу не дрогнул. — Это точно? Поручение от королевы? — Уверяю вас, — с самым невинным видом сказала Урсула. — Тогда я с готовностью выслушаю вас, ибо я пока исполняю обязанности начальника королевской стражи. — Что? Но как? А сэр Коллтон? — она беспомощно оглянулась на по-прежнему запертые двери. Сэр Уинслоу только пожал плечами. — Боюсь, сэр Коллтон теперь несёт службу в другом месте, исполняя волю Её Величества. Его больше нет во дворце… Так какое у вас поручение? Миледи?.. Урсула больше не слушала его. Припав к резным запертым дверям, она медленно оседала на пол. Капкан захлопнулся, и у неё больше не было сил сопротивляться злой судьбе и людям, которые твёрдо вознамерились сделать её несчастной.