Королева проклятых

Тремя бесшумными тенями они скользнули через задний двор королевского дворца и вошли в одну из неприметных дверей – их появление через главный вход дворца, крепко запертый сейчас, глубокой ночью, несомненно, наделало бы гораздо больше шума, чем было нужно. Впрочем, стражник узнал графа Лестера и почтительно ему кивнул; узнал он также и своего недавнего начальника, но не выказал удивления; Урсула же пониже натянула капюшон плаща, чтобы её лица невозможно было разглядеть. Ни к чему чтобы завтра все придворные сплетничали о том, почему и куда ходила любимица королевы в сопровождении своего дяди и столь таинственно исчезнувшего капитана дворцовой стражи. Для всех леди Анна Дадли в эту ночь, когда была не её очередь дежурить в опочивальне королевы, мирно спала в своей роскошной спальне. Минуя широкие и сейчас пустые коридоры, они шли из одной потайной двери в другую, пробирались по тёмным, узким потайным ходам. За всё это время ни один из них не проронил ни слова. Да они и по пути во дворец не слишком-то говорили: казалось, каждый из них был шокирован  недавними событиями. Разве что Роберт Дадли после того, как первый порыв его отцовского беспокойства улёгся, весьма сухо осведомился у Урсулы, не ранена ли она, не обесчещена ли. И тогда она заметила, как передёрнуло Эдварда при этом вопросе. Но сам Эдвард ни слова ей не сказал, а она была слишком расстроена, напугана и растеряна, чтобы заговорить с ним первой. Когда они вынырнули из очередной двери – к тому времени Урсула попросту потеряла счёт дверям, закоулкам и потайным коридорам, через которые они шли – Роберт остановился. Эдвард и Урсула послушно остановились рядом. Оглядевшись, она узнала этот коридор-тупик, в котором кроме той двери, откуда они вышли, была всего одна дверь: то был запасной вход в покои королевы. Вход для Роберта Дадли. Сердце её сжалось в предвкушении ссоры и наказания. - Я должен рассказать королеве о случившемся. А вы подождите здесь. Может быть, она захочет видеть тебя, - обратился он к Урсуле. - Сомневаюсь, - тихо пробормотала она и громче добавила: - но разве вы не собирались держать мой побег в тайне от Её Величества? На самом деле она разрывалась между желанием утаить от матери случившееся из страха, что она окончательно разочаруется в ней, и желанием бросить правду прямо в лицо королеве и посмотреть, как Роберт Дадли станет изворачиваться и оправдываться. Но ей не удалось вывести его из равновесия. В трепещущем свете двух никогда не гаснущих факелов лицо всемогущего графа Лестера казалось очень уставшим и – неожиданно – постаревшим. Под глазами залегли тёмные тени, морщины у рта и над переносицей прорезались сильнее обычного. Он беспрестанно хмурился и больше ничем не напоминал щёголя, любимца женщин, к которому Урсула привыкла. - Собирался. Однако королева рано или поздно узнает о случившемся, как узнаёт обо всём, что происходит в её стране. И если я сейчас могу определить, что именно узнает королева, я сделаю это. А ты будешь ждать меня здесь, даже если придётся ждать до утра. Поняла? – Урсула молчала, и тогда он обратился к Эдварду: - а вы, сэр, можете поколотить её, если она попытается что-то выкинуть. – Он снова повернулся, чтобы уйти, но потом вновь вернулся. – Вы знаете, почему я делаю всё это? Вы знаете, кем ей приходимся королева и… я? - Да, милорд, - спокойно, будто он говорил не о величайшей государственной тайне, а о блюдах на обед, отозвался Эдвард, - я знаю. Урсула рассказала мне. - Славно, - коротко ответил Лестер и без стука исчез за дверями королевских покоев. Несколько мгновений они молчали. За дверью тоже не раздавалось ни голоса, ни звука, словно Роберта Дадли поглотила пустота. Урсула вдруг спросила: - Они что, даже не удосужились назвать правдивую причину, когда изгоняли тебя из дворца? Эдвард печально улыбнулся. - Нет. Они просто сказали, что я – недостойная партия для девушки такого происхождения, как вы, миледи. Но ведь я и сам всё знал. По правде сказать, я с самого начала ждал, что кто-то произнесёт эти слова, и тогда всё рухнет. - Я тоже этого ждала… - тихо отозвалась Урсула. – Потому что негоже сыну барона жениться на нищенке или даже на посудомойке. И кем бы я ни стала впредь, ваша матушка никогда не забудет, что я мыла тарелки у вас на кухне и обедала после горничных. - Глупости это, - отмахнулся Эдвард. – Но на самом деле, после того, что я сегодня увидел, я и сам думаю, что решение ваших родителей было правильным, так что я возвращаю вам ваше слово, миледи. Если бы сама её мать-королева, разъярённая, как фурия, появилась бы перед ней сейчас, Урсула не была бы так изумлена. Прямо сейчас Эдвард снова отвергал её – впервые, теперь по-настоящему. Ведь несмотря на то, что его вынудили уйти, они были связаны друг с другом любовью и данным друг другу словом. Или же это она так думала по своей наивности? Может быть, Эдвард разлюбил её, потому и ушёл так просто, даже не пытаясь бороться, и сейчас говорил о разрыве их тайной помолвки как о деле решённом и будто само собой разумеющимся – а между тем, ей его слова разрывали сердце. Она попыталась сохранить хотя бы остатки достоинства – хотя было ли это возможно, когда сегодня он нашёл её в самом сердце бандитского притона? – и приняла как можно более безразличный вид; Урсуле пришлось больно прикусить губу, отвернуться и часто поморгать, чтобы не дать пролиться подступившим слезам. Она была уверена, что Эдвард пристально наблюдал за ней всё это время, буквально чувствовала на себе его взгляд. Но когда она через мгновение повернулась к нему, на лице её отразился лишь интерес, как будто она приготовилась выслушать лишь не относящуюся к ней сплетню. - И вы говорите мне об этом… вот так просто? И только сейчас? Могли бы хотя бы письмо мне прислать, хоть записочку… Не кажется ли вам, сэр, - она сделала акцент на этом слове, - что это попросту не вежливо: не сообщить мне о том, что больше не считаете меня своей невестой?.. Глупо было бы ожидать иного после всего, что случилось… - Я считал, - спокойно, твёрдо и как-то отстранённо произнёс он, и все слова, напыщенная, наполненная обидой тирада замерли на языке у Урсулы. – До сегодняшнего дня… до сегодняшнего вечера я считал вас своей невестой, миледи. Злой рок и воля ваших… - он махнул рукой и поморщился, не договорив, - разлучил нас, но я надеялся, что это можно будет как-то исправить. Может быть, на это ушли бы недели и месяцы, но я бы нашёл какой-то выход. Я бы очень постарался. Сегодня я вернул вас тем, кто вас любит – снова, я мог бы использовать этот шанс. Но после того, как я увидел вас на коленях перед умирающим нищим, услышал ваш голос, увидел ваши слёзы, я понял, что нечестно привязывать вас к себе словом, если вы не любите меня. Пока он говорил, в его голосе слышалась неприкрытая горечь, но с виду Эдвард оставался спокойным. Он прямо смотрел в глаза реальности, он принимал это, как воин стоически принимает смерть на поле боя. Принимал то, что считал реальностью. Не веря своим ушам, Урсула готова была повиснуть у него на шее, ошеломлённая счастьем так же сильно, как несколько минут назад была раздавлена разочарованием. Может ли одно бедное сердце вынести столько потрясений за один вечер? - Конечно, я не могла пройти мимо Тома. Конечно, я плакала. Конечно, я не могла оставить его без единого приветливого слова, зная, что вижу его в последний раз в жизни, - Урсула с трудом проглотила ком, ставший в горле. – Я выросла с ним вместе, Эдвард, мы с ним были как брат с сестрой… - На мгновение она задумалась, согласился ли бы с ней Том? Ещё до того, как ушла, она иногда видела в его взгляде страсть, которая вовсе не свойственна брату, смотрящему на сестру; но она всегда видела в нём брата, и только. Думать о Томе сейчас было очень больно, поэтому Урсула постаралась прогнать прочь эти мысли. – И я не жалею о том, что сделала сегодня, хотя наверняка вызвала гнев своего… дяди и королевы. – Она пожала плечами. – Я сделала это потому, что мне жаль этих людей, обездоленных и несчастных, я знаю, что не всегда злоба двигала ими… Я и сама такой была когда-то. Ты меня такой нашёл. - Нет! – с жаром воскликнул Эдвард. – И всё же… Даже если вам было жаль их, разве эта жалость не умерла, когда они связали вам руки и приставили к горлу нож? Несколько секунд Урсула задумчиво молчала. Отголоски гнева и ярости, которые она испытала там, в монастыре, всё ещё клокотали в глубине её души, но уже не были такими яркими. - Я злилась, конечно. Злилась потому, что они не желали меня слышать, хотя я желала им только добра… Они упорствовали в своей глупости, и это было просто невыносимо! Но я знала, что по-другому они попросту не умеют, вот и всё. Это тот язык, который любой нищий выучивает с младенчества. Улицы говорят на этом языке, языке силы, языке ножей. Хьюго пытался сделать их другими, и они шли за ним, но у Тома не получилось… И Том поплатился за это сегодня, и остальные тоже, - голос её сорвался. Кашлянув, чтобы вернуть голосу твёрдость, Урсула добавила тихо, но решительно: - но это вовсе не значит, что я люблю его или когда-либо любила. Это не так. Единственный человек, которому принадлежало моё сердце и принадлежит до сих пор, это вы, сэр. Но если вы уверены в том, что я вам не нужна, и вы решительно настроены вернуть мне моё слово и отказаться от своего, я приму это. Она заставила себя смотреть в лицо Эдварду всё время, пока говорила – как бы сложно ни было, как бы ни хотелось отвернуться и разрыдаться, потому что каждое слово было принятием неизбежной боли. Но то, что она увидела, полностью вознаградило её за это нелёгкое решение: на смену горькой решимости пришло неверие, затем осторожная радость, и наконец его чело озарилось счастьем. Он порывисто шагнул к Урсуле, протягивая руки, потом отпрянул, будто не был уверен, что может прикоснуться к ней. - Это правда? Мне не приснилось это? Это не видение после этого сумасшедшего дня? - Чистая правда, сэр, - не в силах сдержать улыбку, ответила Урсула. - Нет, вы не понимаете… - пробормотал Эдвард, рассматривая носки своих запылённых сапог. – Когда я увидел вас на коленях возле того нищего… Я знал, что он повержен, что часы его сочтены, но ревность так сильно захлестнула меня, что я готов был соскочить с коня и… - Он поднял лицо вверх, закрыв глаза, провёл ладонью по лицу. Он словно пытался примириться с чем-то или простить себе же что-то. – С большим трудом я напомнил себе, что это глупо, подло и низко. Или  же я готов был просто перекинуть вас через луку седла и увезти прочь, но думаю, граф Лестер был бы против. - Кто знает, - Урсула пожала плечами, - может быть, ему самому хотелось сделать то же. Я доставила ему немало беспокойства. И вам тоже. Но я прошу вас об одном: не говорите со мной о Томе. Во всяком случае, не сейчас. Надеюсь, вы поймёте меня и не станете более… ревновать, - она грустно улыбнулась. – Несмотря на то, что я вам сказала – а это чистейшая правда, – Том был частью моей жизни ещё так недавно. Он не всегда был таким, хотя, наверное, участь всякого нищего такова… - Она тряхнула головой, прогоняя печальные мысли, которые готовы были вот-вот снова закружить её. – Там, где было его место в моём сердце, сейчас кровоточащая рана. Когда-нибудь она заживёт, но… должно пройти время. Прошу, будьте терпеливы. Считайте, что сегодня я потеряла брата. Эдвард сдержанно кивнул, хотя весь его вид показывал, что ему вовсе не нравится идея считать братом Урсулы убитого нищего. Однако спорить он не стал, и Урсула была благодарна ему за это. Она протянула ему руку, не веря тому, что делает это – ведь ещё сегодня утром она думала, что больше никогда не увидит его, разве что издали, не говоря уже о том, чтобы коснуться его. Эдвард в ответ протянул ей руку, и их пальцы едва соприкоснулись, как дверь в коридор распахнулась, и Роберт Дадли снова присоединился к ним. Они мгновенно отпрянули друг от друга, но быстрое движение рук явно не ускользнуло от Лестера. Он ухмыльнулся, но ничего не сказал. - Её Величество желает вас видеть, - сказал он Эдварду. - Меня? – изумился он. - А я? – не менее удивлённо спросила Урсула. Она не ожидала от матери радостных объятий, ведь она самым грубым образом нарушила её распоряжение, скорее уж ждала выволочки, но и того, что Елизавета не пожелает её видеть по возвращении, не ожидала. Наверняка отец рассказал обо всём в общих чертах, даже если утаил некоторые подробности, которые посчитал особенно недостойными королевских ушей. И при мысли о том, что она настолько впала в немилость к собственной матери, сердце у Урсулы упало. - После того, что вы сегодня сделали, вас это ещё удивляет, сэр? – с улыбкой к первому он обратился к Эдварду. – Не заставляйте королеву ждать. А что касается вас, миледи, то отправляйтесь сейчас в свои комнаты и отдохните как следует. Это была тяжёлая ночь, но ничто в вашем облике не должно напоминать об этом, когда утром вы будете присутствовать при одевании Её Величества, как полагает вашему статусу. Значит, её мать не так уж сильно гневается на неё! Радость, которую Урсула испытала от этого, изумила её саму. Но вспомнив об одной вещи, она снова нахмурилась. - Хорошо. Но… А что с Алисой? – с замиранием сердца спросила она. Страшно было подумать, что сделали со служанкой, допустившей её побег. - О, ну хоть Алиса и не оправдала оказанное ей высокое доверие, она всё же пришла ко мне и рассказала обо всём. Она явно была очень напугана тем, что произошло, и ею двигало раскаяние. Я не сказал королеве о том, какую роль в вашем побеге сыграла ваша служанка, миледи. Алиса была достаточно наказана тем, что очень боялась за вас. Надеюсь, вы не станете наказывать её за то, что она раскрыла ваш замысел. - Ни за что! – с жаром воскликнула Урсула, недоумевая, как вообще это могло прийти ему в голову. Следуя за её отцом, Эдвард направился к двери в королевские покои, но тут Урсула нагнала его и заставила обернуться. Приподнявшись на цыпочки так, что её губы почти касались мочки его уха, она быстро прошептала: - Сегодня вы вернули меня тем, кто меня любит – снова. Используйте этот шанс. Она говорила теми же словами, какие он произнёс меньше четверти часа назад. Поняв это, Эдвард вздрогнул. И кивнул.

***

Затаив дыхание, Эдвард вошёл туда, куда за всю свою жизнь не попадало большинство придворных и государственных мужей, как бы они ни старались завоевать расположение королевы. Неслышно ступая по толстым персидским коврам следом за Робертом Дадли, он чувствовал себя так, будто попал в святилище. Впрочем, отчасти так оно и было, ведь здесь обитала королева, стоящая лишь на одну ступень ниже Господа Бога и несравнимо возвышавшаяся над ними всеми. Конечно, вся Англия, каждый дом и дворец в ней вместе со своими обитателями, так или иначе, принадлежали Елизавете, но именно в этих комнатах на сбрасывала свою корону, мантию и становилась обычной женщиной, здесь жила свою настоящую жизнь. Невольно окидывая взглядом погружённую в полумрак обстановку и размышляя об этом, Эдвард почувствовал, что близок к кощунству, и подавил в себе нелепое  желание перекреститься. Роберт Дадли двигался свободно, словно шёл вот так, в ночи потайными переходами к королеве не в первый и даже не в сотый раз. Он ловко огибал мебель и статуи, выплывавшие из полумрака им навстречу, что ясно свидетельствовало о том, что Лестеру эти комнаты знакомы лишь чуть хуже, чем его собственные. А учитывая, что за дверью Эдвард расстался с их общей с королевой дочерью, все эти «словно» были неуместными. Роберт Дадли действительно был своим в спальне и будуаре английской королевы. Но такие мысли были не только кощунством, но и изменой. Елизавета встретила их в круглом будуаре, сидя в кресле, очень напоминавшем трон, золочёном и обитом синим бархатом. На королеве был парчовый пеньюар, для тепла отделанный лисьим мехом по подолу и у воротника, и распущенные рыжие волосы королевы сплетались с рыжим лисьим мехом. Эдвард низко склонился перед ней, украдкой разглядывая королеву. Несмотря на поздний час и столь откровенный туалет, королева не утратила царственного облика, несмотря на морщинки в углах глаз и у рта, она всё ещё была очень хороша собой. Посчитав, что даже этот брошенный украдкой взгляд – слишком большая дерзость, Эдвард ещё ниже опустил голову. - Мудрые люди говорят, что мало что на земле случается дважды, что молния не может дважды ударить в одно и то же место, но вы доказали обратное. Вы второй раз вернули мне мою дочь, а может быть, без малого, спасли ей жизнь. Вынуждена признать – и, думаю, граф Лестер со мной согласится, – что мы оба были к вам крайне несправедливы. И что, отослав вас, мы сами себя лишили верного сердца и преданного защитника. Правда, как показал сегодняшний вечер, в Лондоне вы были не менее полезны, чем в нашей гвардии, но, право, я настолько эгоистична, что хочу иметь столь преданное сердце подле себя. Она кивнула Лестеру, словно передавая ему слово. И он понял свою королеву без слов. - Думаю, ваши недавние подчинённые ещё не забыли, каково вам повиноваться, сэр Эдвард. Утром Её Величество надеется увидеть вас в тронном зале, когда будет принимать послов. Понимая, что это необыкновенная честь, Эдвард склонился так низко, как только это было возможно, чтобы не показаться слишком уж раболепным. Он не мог найти слов, которые не показались бы глупыми, поэтому промолчал. - Я уверена, что не ошибаюсь, доверяя вам свою жизнь и жизнь своей… дочери, - понизив голос, вдруг сказала королева. От изумления Эдвард позабыл об учтивости и вскинул голову, изумлённо изогнул брови. – Вы доказали это. - Я унесу эту тайну с собой в могилу, Ваше Величество, клянусь вам! Прежде, чем кто-либо узнает об этой тайне, ему придётся вырвать мне сердце и язык! - Смышлёный малый, - обратилась Елизавета к сэру Роберту. – Но я не требую от  вас таких жертв. Я лишь прошу об… осмотрительности. Но думаю, вам не нужно объяснять, что к чему. - Нет, Ваше Величество! - А теперь ступайте. Вам нужно отдохнуть. Придворная жизнь утомляет всех. Эдвард послушно кивнул и собирался было уйти, как внезапная дерзкая мысль блеснула в его мозгу, точно молния, осветившая тёмное грозовое небо. Прежде он видел в Елизавете лишь величественную царственную статую, холодную, как мрамор, лишённую сердца и человеческих чувств; сейчас же, когда его неожиданно допустили к величайшей тайне Тюдоров, он ощутил, как пали стены, увидел в Елизавете не только воплощённую власть, но и женщину, мать. Она казалась такой доброй сейчас, что Эдвард решил рискнуть. Он упал на колени перед королевой, понимая где-то на задворках сознания, к своему стыду, что сейчас, помимо благоговения и желания добиться расположения Елизаветы, к этому примешивалась и каменная, почти невыносимая усталость, а ноги, кроме всего прочего, подкашивались и от волнения. Елизавета тихонько вскрикнула от неожиданности и нахмурилась, глядя на него сверху вниз. И молчала, предоставляя ему самому объяснять свой странный поступок. - Ваше Величество, вы, вероятно, знаете, что я люблю вашу дочь! Искренне, страстно, с первого мгновения, как увидел её, и мои чувства к ней не изменились после того, как выяснилась правда о её происхождении. Но они были столь же сильными, и когда она была посудомойкой на нашей кухне. И я понимаю, что не имею права просить вас об этом, ведь Урсула… леди Анна – слишком ценная награда за столь ничтожный поступок, но… Королева усмехнулась. Что-то в этой усмешке заставило Эдварда замолчать, но в то же время Елизавета не казалась разгневанной. - Ну, если для вас спасти жизнь Анны и вернуть ребёнка матери – ничтожный поступок, то… - Нет-нет-нет! – воскликнул он, боясь, что всё испортил. Она коротко рассмеялась и покачала головой. Эдвард беспомощно посмотрел на Роберта Дадли, но и тот не выказывал ни малейшего беспокойства, как будто Эдвард не совершил только что кошмарный промах. - Ступайте, сэр,- мягко сказала королева. – Всем нужно отдохнуть, а герою дня – тем более. На сей раз он низко поклонился королеве,  отступил на пару шагов и помедлил, ожидая, пойдёт ли с ним Лестер. Но тот, судя по всему, собирался провести остаток ночи в королевских покоях. Краснея от одной этой мысли, Эдвард кое-как выбрался обратно в пустынный потайной коридор и не без труда нашёл дорогу в свою прежнюю комнату, которая как будто только его и ждала.

***

В свои покои, которые она покинула всего несколько часов назад, Урсула возвращалась осторожно, нерешительно. Казалось, прошло гораздо больше времени, и жизнь её перевернулась с ног на голову, а потом ещё раз. Но едва она приоткрыла дверь, как услышала громкий возглас, и Алиса метнулась к ней и упала на колени перед нею. По-настоящему испугавшись, Урсула бросилась поднимать служанку. Алиса плакала. - Ну что же ты?.. Алиса! - Простите меня, миледи, умоляю! Я… я предала вас! – всхлипывала она. – Я прошу простить меня, но я не осмелюсь просить остаться у вас на службе… - Ну, а как иначе? Разве я могу что-то без тебя, моя дорогая Алиса? – засмеялась Урсула. – Я надеюсь, что ты не покинешь меня из-за того, что из-за моего безумного, глупого порыва тебе пришлось держать ответ перед графом Лестером. Я вовсе не хотела так тебя подставлять, и мне следовало подумать… - Нет, что вы! Я не сомневаюсь, что вы сделали то, что должны были сделать. А если вы ищите во мне помощника, то это большая честь для меня. Что касается наказания, граф был так добр, что лишь пожурил меня… - Да, добр… - пробормотала Урсула, отводя взгляд. Она всё равно чувствовала свою вину перед Алисой. – Как я могу отблагодарить тебя за то, что ты сделала? На лице Алисы мелькнул почти ужас. - Если вы позволите мне остаться с вами, это будет лучшей, самой ценной наградой… - У тебя поистине золотое сердце! – воскликнула Урсула, сжав ладони служанки в своих. Алиса осторожно выпуталась из её рукопожатия. - Вы очень добры, очень, миледи. Я не заслуживаю таких похвал и вашей доброты. - Чушь! И давай больше не будем об этом. - Согласна, - улыбнулась Алиса. – Тем более, что если вы должны присутствовать при одевании Её Величества, спать вам осталось всего несколько часов. А вы должны выглядеть свежей и отдохнувшей, будто волнений этого дня не было и в помине. - Это точно, - невесело усмехнулась Урсула, возвращаясь мыслями ко всему тому, что пережила сегодня. Алиса была права: она возвращалась к своей придворной жизни, к своим обязанностям перед королевой, и их надлежало исполнять чуть по чести. Но частичка её души оставалась в развалинах монастыря, где она провела своё детство, с теми людьми, которых она больше никогда не увидит. И толпа раззолоченных придворных и даже её родители, хоть и заботливые – в меру своего понимания, но такие далёкие от неё на самом деле, не могли ей заменить этих людей. Повинуясь уговорам Алисы и собственному здравому смыслу, Урсула легла в постель. Но сон долго к ней не шёл, она забылась им лишь ненадолго – будто провалилась в бездонную чёрную пропасть. А когда проснулась, то словно для того, чтобы не дать забыть ей обо всём, что вчера произошло, первым, что попалось ей на глаза, стоило Урсуле взглянуть в окно, был огромный столб чёрного жирного дыма. Увидев его, Урсула вздрогнула: она отлично знала, в какой части Лондона находился покинутый разрушенный монастырь, и ей не надо было объяснять, что это за дым. Сердце у неё сжалось – в последний раз, и прошептав коротенькую молитву за Тома и всех, кто погиб во вчерашней битве, и всех, кто выжил и теперь скитался по свету, обездоленный ещё больше, чем был прежде, она велела Алисе подавать умываться. Её ждала мать-королева, обязанности придворной дамы, бессмысленные долгие балы и приёмы. Несмотря ни на что она возвращалась к той жизни, которую так недавно обрела, которая, быть может, действительно была её жизнью. Уж лучше голода, холода и вечной опасности… К тому же, в этой жизни с ней были её родители, которые всё детство снились ей по ночам, и человек, которому она отдала своё сердце. Алиса обрядила её в роскошное кремовое платье, затканное серебристыми цветами, отделанное серебристым же кружевом. Урсула, как кукла на шарнирах, послушно поднимала и опускала руки, наклоняла голову, когда Алиса причёсывала её. Несмотря на то, что ещё вчера утром она так же исполняла все свои обязанности при дворе и отсутствовала всего лишь один вечер, ей казалось, что прошло много недель с тех пор, как она в последний раз прислуживала королеве при утреннем туалете. С тех пор, как она даже говорила со своей матерью… Она была уверена, что весть о её странном побеге, несмотря на все старания Роберта Дадли скрыть его, разлетелась меж придворными, как искра, упавшая в сухую траву. Она ещё помнила эти завистливые, ждущие расправы и одновременно вопросительные взгляды придворных, которыми они провожали её, пока она входила в будуар королевы после своей предыдущей размолвки с матерью. Она не знала, как показаться на людях после того, что случилось, хотя и считала, что сделала то, что должна была, и могла лишь сожалеть о том, что всё вышло не так, как ей бы того хотелось. Здесь был совсем другой мир, и все её вчерашние поступки были здесь предосудительными, а её могли бы назвать сумасшедшей, если бы узнали. И хотя предполагалось, что придворные – а особенно придворные дамы – ничего не знали о вчерашней облаве и о том, какую роль в ней сыграла леди Анна Дадли, Урсула вступила в толпу придворных у покоев королевы с величайшей осторожностью. Она бегло смотрела по сторонам, ни на ком не задерживая взгляд подолгу, и не могла отделаться от мысли, что не имела даже права здесь находиться. Она знала, что Роберт Дадли, узнай он об этом, расхохотался бы, а её мать-королева разгневалась бы, но она и не ждала от них понимания. Единственный человек… Урсула не смогла сдержать вздох облегчения, а её плечи сами собой расслабились, когда она увидела у дверей королевского будуара его. Значит, это ей не приснилось. Эдвард снова был с ней рядом и, что ещё более важно, подле королевы, снова обласканный, одаренный доверием – ведь не станет же королева подпускать к дверям своей спальни человека, которому не доверяет. А если всё действительно так, они снова могут надеяться на счастье. Может быть, теперь Елизавета окажется более сговорчива и позволит им соединиться! Эдвард тоже увидел её и улыбнулся одними уголками губ – ведь не пристало начальнику дворцовой стражи открыто флиртовать с фрейлиной, когда он несёт службу. Но одной этой мимолётной улыбки Урсуле было достаточно, чтобы убедиться, что вчерашний тяжёлый день и горестный вечер были наяву. Одной этой улыбки Урсуле хватило, чтобы убедить саму себя, что всё, что случилось вчера, было не зря.

***

Отговорившись необходимостью немного отдохнуть и сменить наряд перед представлением нового посла императора, Елизавета улизнула от своих придворных, иностранных послов и просителей, но уже через несколько минут к Роберту незаметно подошла её доверенная служанка с просьбой от своей госпожи ему явиться в королевский будуар. Ещё слишком свежи были воспоминания о вчерашнем тревожном вечере, и Роберту казалось, что вязкий, отвратительный след вчерашней бойни и лжи, которой он опутал себя и дочь, до сих пор тянется за ним. Он не рассказал Елизавете, что их дочь не выбросила из своего сердца отвратительный сброд, среди которого выросла, и очертя голову, презрев все опасности одинокого скитания по самым злачным местам Лондона отправилась спасать тех, кто был попросту смертельно опасен для неё. Он сказал, что Урсула пошла раздавать милостыню и попала в западню, устроенную нищими на любого честного горожанина. Это была ложь во благо, но всё равно она тяготила его, как, впрочем, тяготил и глупый поступок Урсулы. И всё сегодняшнее утро ему казалось, что королева видит его насквозь. А теперь, вероятно, призвала к себе, чтобы как следует пропесочить его. Вопреки ожиданиям и словам самой Елизаветы, он застал её в будуаре совершенно одну и в том же платье, в котором она была утром. Вопреки своим страхам, он застал её в самом весёлом расположении духа. Этому-то уж точно Роберт не находил объяснения, поэтому остановился перед королевой, вопросительно подняв бровь. - Никогда бы не подумала, что мне придётся прятаться от капитана моей же собственной стражи, - хмыкнула она и с наслаждением откинулась на спинку кресла. Роберт нахмурился. - По-твоему, Эдвард тебе угрожает? – На его взгляд, Эдвард Коллтон был последним человеком, которого Элайзе стоило опасаться. Но в то же время у неё были преотлично развиты инстинкты… Не допустит ли он сейчас фатальную ошибку, если не послушает её? Елизавета фыркнула. - Верное сердце, верный меч. Думаю, даже ты большая угроза, чем он. Нет… Он явно не забыл всё, что было сказано этой ночью, не забыл и своих надежд, они не растворились от чуда прикосновения к моей царственной персоне… - нараспев повторила она то, что они много раз слышали от придворных льстецов. – И сегодня он всё время провожает меня взглядом – что ж, так и положено верному стражнику, правда? И в каждом его взгляде я вижу вопрос, на который не хочу отвечать. - Анна? Она кивнула. - На моё счастье, сегодня было достаточно просителей, а гордость явно не позволила сэру Эдварду стать одним из них. Но сегодня утром я несколько пожалела о том, что вернула его ко двору. В Англии немало почётных и доходных должностей, на которых мне нужны такие вот честные и самоотверженные люди. Ему совсем не нравился ход мыслей Элайзы. А ещё больше он беспокоился о том, что скажет и сделает их дочь, когда узнает, что королева снова намерена лишить её счастья. - Ты поступила самым правильным образом. Здесь он будет полезнее, чем где-либо ещё. И он заслужил то, что просит, Элайза. А наша дочь заслужила счастья. И мы должны радоваться, что её выбор пал на такого человека, который может стать опорой трону, а не угрозой. Королева задумчиво перебирала подвески на колье, бриллианты и рубины перемигивались между собой в лучах послеполуденного солнца. - Может быть, ты и прав… Однако, сын барона… что это за партия для последней дочери Тюдоров? Начальник дворцовой стражи – почётная должность, но он – лишь наша тень. Может ли тень войти в королевскую семью? – Она вскинула на него взгляд своих чарующих зелёных глаз, но он знал, как защититься от их колдовства. – В любом случае, я не буду прогонять его сейчас, во всяком случае, пока он не дал повода. Что я буду за королева тогда? Не хочу прослыть сумасбродной правительницей, утром меняющей решения, принятые несколько часов назад. Но это не меняет того, что мне хочется спрятаться от его вопросительного взгляда. Все титулы, богатства, земли Англии принадлежат мне, и всеми ими я хотела бы одарить его. Но беда в том, что он хочет лишь то единственное моё сокровище, с которым я не желаю расставаться. - Ответь на их мольбы, и ты станешь для них божеством, Анна станет обожать тебя, - заметил он. Королева как-то странно посмотрела на него и замолчала. От прежнего весёлого расположения духа, в котором Роберт нашёл её несколько минут назад, не осталось и следа. Казалось, Елизавета прямо сейчас борется, причём с самой собой, а это значило, что битва была нелёгкой. Но уж если победит в неё правильная сторона, Урсуле будет даровано счастье. И Роберт, привыкший жить в тени королевы, как в тени Господа Бога, а потому смеявшийся в лицо этому самому Богу, непочтительный, забывчивый, не верящий неожиданно для самого себя впервые за долгое время вознёс искреннюю молитву за дочь и её возлюбленного. Сам себе удивлялся: мало что в жизни его интересовало больше Елизаветы, больше почестей и богатых королевских даров, и он точно не был сентиментальным человеком, но появление в его жизни этой девушки что-то совершенно изменило в нём. Прежде он заботился лишь о самом себе и Елизавете, своей единственной любви и лучшей страховке, но теперь он желал оберегать и лелеять Урсулу. Он не испытывал к ней той нежности, которую, вероятно, испытывают любящие отцы к детям, которых качали в колыбели, за чьими первыми шагами наблюдали, он просто знал, что должен защищать Урсулу так же, как защищал свою королеву и самого себя. Даже если ему придётся защищать её от собственной матери и её излишней заботы. Казалось, прошло довольно много времени, прежде чем Елизавета пошевелилась. Она вздохнула, взглянула на Роберта так, словно что-то хотела сказать, но промолчала. Золотые каминные часы пробили три часа пополудни. Роберт аккуратно кашлянул. - Вас не хватятся? Новый посол ожидает представления, и такое промедление может показаться ему непочтительным… Если он представит императору это как неуважение к его стране… - Войны начинались и из-за меньшего, Роберт. Если этот посол окажется слишком обидчивым, ты напишешь императору письмо с просьбой его заменить и присовокупишь к письму какой-то дорогой подарок. Ты ведь это умеешь. Зачем нам обидчивые и вспыльчивые послы? Войны начинаются и из-за меньшего, но у меня нет никакой охоты воевать. Она поднялась со своего места, беспокойно прошлась по будуару, а потом остановилась перед Робертом. - Итак, сейчас я рискую навлечь на себя гнев имперского посла и совершить, быть может, фатальную для Англии ошибку. Ты действительно думаешь, что стоит отдать руку нашей дочери этому юноше? - Действительно так считаю. Ведь своё сердце она уже давно ему отдала. Елизавета приблизилась к нему, подняла руку, чтобы коснуться его щеки, и отпрянула. Она так давно не прикасалась к нему… словно в прошлой жизни. Страсть, прежде пылавшая в них, превратилась в какую-то особую связь, куда большую, чем дружба, почитание, но более возвышенную, чем любовь, которую они когда-то испытывали друг к другу. И появление Урсулы при дворе как будто её скрепило. - Что ж… Тогда я сделаю это. И да сохранит Господь всякого, кто заставит меня усомниться в правильности этого решения.

***

Служба Эдварда не оставляла слишком много времени для праздности, да и сам он намеревался доказать королеве своей безупречной преданной службой, что достоин руки Урсулы. Однако он всё-таки был не простым стражником, а капитаном дворцовой стражи, и это позволяло ему меньше времени стоять в карауле – достаточно было просто проверить, что все его подчинённые на своих местах, и Её Величеству ничего не угрожает. Соблазн участвовать во всех балах, во всех увеселениях двора был велик, ведь так он был бы ближе к Урсуле, но в то же время  Эдвард не мог в достаточной мере положиться на свою сдержанность: так сильно ему порой хотелось прижать Урсулу к себе, показать всем, что она принадлежит ему одному, и тем самым обезопасить их хрупкое счастье и зыбкое будущее. Он понимал, что если он поступит так, королева может и разозлиться, и тогда чаша весов может качнуться не в его пользу. Поэтому он часто предпочитал всё-таки тяжёлую и требующую полного сосредоточения караульную службу более свободной службе капитана стражи, к изумлению солдат гвардии. В этот вечер он также был среди тех, кто охранял покой танцующих и веселящихся придворных, а не среди них. Весна понемногу вступала в свои права, и несмотря на довольно холодный ветер с Темзы, в бальной зале открыли окна, чтобы спастись от жары. Сегодня королева давала бал в честь посла французского короля – и это спустя лишь неделю после торжественного представления имперского посла. Последний хмуро взирал из дальнего угла на извечных своих соперников – французов, разодетых в золото и шелка, как будто посол Франции собирался посоперничать в богатстве своего наряда с самой королевой Елизаветой. Но посол императора был единственной хмурой личностью в этом цветнике, где каждый стремился перещеголять другого. Молодые прекрасные девицы из свиты королевы, дочери лучших английских фамилий, сбившись в стайки, кругом обходили бальную залу, приглядываясь к возможным кавалерам. Многие останавливали взгляд на Эдварде, к немалому его смущению. Кое-кто шёл дальше: они останавливались неподалёку от него и, не скрываясь, вздыхали, что сэр Эдвард Коллтон сейчас несёт службу и лишён удовольствия танцевать на балу, а они лишены его общества. Но Эдвард понимал, что будь он свободен от службы, он бы танцевал исключительно с Урсулой, ни на миг бы не отпустил её, не отдал бы другому кавалеру, а это противоречило правилам придворной галантной игры. Что ж, он, наверное, был не слишком галантным и плохим придворным, поэтому он предпочитал службу увеселениям. Взгляд его привычно скользил по людям, заполнявшим залу, отмечая каждое потаённое движение, недобрый прищур, крадущийся шаг. Особенно граф Лестер попросил его приглядывать за французами – он им не доверял. Хотя по собственному мнению Эдварда, никто бы не стал травить королеву на балу или ударять её кинжалом, если только он не самоубийца. А судя по франтоватой свите французского посла, все они любили жизнь и не собирались так скоро с ней расставаться. Но также он мимолётно следил за всеми девушками в зале, ища одну-единственную и не задерживаясь взглядом ни на одной. Впрочем, Урсулу, рыжеволосую, блистающую, так непозволительно похожую на королеву было сложно не заметить, а он узнавал её по биению сердца. А её всё не было, и он начинал беспокоиться. Но вот голоса смолкли, придворные замерли: вошла королева в сопровождении сэра Роберта Дадли и ближайших своих фрейлин. Когда Эдвард увидел Урсулу, сердце его пропустило удар. Он ревниво следил, как раскланиваются с нею отпрыски лучших родов Англии, и необъяснимое волнение переполняло его. Сейчас, когда чаша весов, кажется, склонилась на его сторону, тревога не оставляла его почти никогда. Ни на что не надеяться почему-то было проще. Казалось, чья-то коварная пятерня вот-вот выдернет Урсулу из его объятий. Потому он следил за каждым шагом, каждым жестом Урсулы, чтобы заметить, если вдруг подкрадётся беда. И вероятно, он первый заметил, как она бледна, заметил взгляд со странной поволокой, будто она передвигалась и отвечала на приветствия машинально, но не более. Королева, Роберт Дадли, другие придворные, казалось, ничего не замечали. А его сердце бухало в груди, как набат, предостерегающий о надвигающейся неминуемой беде. Впервые Эдвард пожалел о решении остаться в стороне от придворных развлечений, молчаливым, подобным статуе соглядатаем. Будь по-иному, он мог бы сейчас подойти к Урсуле, взять её за руку, заглянуть в глаза, чтобы удостовериться, что с ней всё хорошо. Стайка фрейлин вокруг Елизаветы распалась, но Урсула осталась подле королевы – не то по собственному желанию, не то Елизавета, как и Эдвард, не желала теперь отпускать её от себя. И тут, пока он пожирал Урсулу взглядом, она приотстала от королевы, за которой до этого шла по пятам, закашлялась, прижала кулак к груди, будто хотела остановить что-то… покачнулась и стала оседать на пол. Кто-то вскрикнул, обернулся; Её Величество, заслышав переполох за спиной, оглянулась и, всплеснув руками, бросилась к Урсуле. Это было совсем не по-королевски, и  пока сердце Эдварда рвалось к Урсуле, на задворках разума мелькнула мысль о том, что всякий, кто взял бы на себя труд присмотреться, открыл бы для себя весьма интересную картину. Но по счастью обморок Урсулы произвёл среди придворных переполох, все спешили помочь племяннице Лестера и любимице королевы, так что едва ли заметили этот весьма странный, хоть и благородный порыв королевы. Пока королева, Роберт Дадли и несколько фрейлин хлопотали над полубесчувственной Урсулой, Эдвард боролся с самим собой. Негоже было оставлять свой пост – какой пример он подал бы гвардейцам, но он не находил себе места, всей душой стремясь к Урсуле, и не мог думать ни о чём другом. Быть может, если бы убийца прямо сейчас подкрался бы к королеве, он и этого бы не заметил. Разум его почти помутился. В конце концов, любовь возобладала над чувством долга, и Эдвард, поручив одному из гвардейцев пристально следить за входом, который стерёг сам, и особенно за всеми, кто бы попытался украдкой выскользнуть из залы, метнулся к Урсуле. Было у него и вполне благовидное оправдание его беспокойству, позволяющее одновременно сохранить в тайне его чувства к Урсуле и заткнуть все не в меру ретивые любопытствующие рты: когда одна из приближённых королевы ни с того, ни с сего падает замертво, это может угрожать и Её Величеству, а значит вполне достойно внимания начальника королевской стражи. Вопреки ожиданиям, Эдварду не пришлось проталкиваться сквозь толпу любопытных придворных: перед ним расступились. Едва он приблизился к Урсуле, стараясь двигаться степенно и ничем не выдать своего волнения, встретился взглядом с королевой и прочёл в её глазах неподдельный испуг и мольбу. Как всякая мать, видящая, что с её ребёнком творится что-то неладное, она просила о помощи любого, кто был, по её мнению, достаточно сильным, чтобы совладать с неизвестной бедой. Если бы она в другой ситуации вот так посмотрела на Эдварда, он наверняка бы почувствовал прилив невероятной гордости, но только не сейчас; сейчас же страх Её Величества передался и ему, дрожью прокатился по телу. - Нужно позвать лекаря! – громко заявил граф Лестер, и несколько его приближённых тут же засуетились. - Пусть позовут моего врача, - распорядилась королева. – Леди… леди Анну нужно перенести в её покои, - губы её дрожали, она сама была едва ли не так же бледна, как Урсула, но её голос звучал твёрдо. Снова склонилась над Урсулой, и её лицо оказалось совсем близко к лицу Эдварда, который осторожно похлопывал Урсулу по щекам. – Что же случилось? - Есть у кого-то нюхательная соль? – он не ответил королеве. Что он мог сказать? Он бы сам хотел это знать, чтобы призвать виновного к самому строгому ответу. Кто-то протянул ему великолепный флакончик тонкого стекла, он осторожно вынул золочёную пробку и провёл флаконом под носом у Урсулы. Та дёрнулась, закашлялась, бледные веки её дрогнули и как будто с трудом поднялись. - Вы упали в обморок, милая. – Казалось, Елизавета едва сдерживается, чтобы при всех не прижать Урсулу к груди. Над ней, будто защищая, высился Роберт Дадли, он осторожно кашлянул, приводя королеву в чувство, напоминая ей, забывшейся в беспокойстве, где она и кто. - Я… кажется, голова закружилась… - Урсула растерянно посмотрела вокруг, провела пальцами по губам. Потом её взгляд зацепился за лицо Эдварда, она попыталась улыбнуться. – Эдвард… сэр Коллтон, я хотела сказать… И вы здесь… спасибо… Он порывисто сжал ей руку. Ему и самому хотелось заключить Урсулу в объятия и никогда не отпускать. Кожа её была бледной и тонкой, словно бумага, сквозь неё просвечивали голубые жилки, придавая ей сходство с высеченной из мрамора статуей. Пугающее сходство, надо признать. Похоже, один только Роберт Дадли сохранял присутствие духа и холодный разум. Он подошёл к Эдварду и положил руку ему на плечо, склонился к уху Эдварда и прошептал: - Нам нужно унести её отсюда в её покои. Я распорядился, чтобы врач Её Величества ждал нас там. Её Величество ошеломлена и испугана, но нельзя выказывать это вот так… Негоже, чтобы это видели… все. Вы должны меня понимать. Кому-то слова Лестера, холодный расчёт, с которым он произнёс их, показались бы бездушными, но только не Эдварду. Сквозь тревогу он всё-таки понимал, как странно выглядит эта сцена со стороны. Ни слова не сказав королеве, он подхватил Урсулу и поднялся на ноги. Она была лёгкой, как пушинка, сквозь платье её он ощущал тонкие косточки, и это вдруг испугало его до крайности. Она подняла руку, чтобы обнять его за шею, но у неё не хватило сил, и рука безвольно повисла. Краем глаза, выходя из залы, он заметил, как граф Лестер придержал ринувшуюся было за ним королеву. Он нёс Урсулу туда, где надеялся найти для неё помощь. Королеве же необходимо было остаться и до конца отыграть свою роль.