In a cage of Madness

      В доме стоит сырой и затхлый запах, но Виктору все равно. Он внимательно слушает рассказы Игоря о новой работе в довольно известной клинике. Он даже работает над созданием собственной книги с иллюстрациями по анатомии человека, различных переломах и их фиксации, лечении.       Франкенштейн слушает, затем незаметно для себя тонет в потоке слов юноши и задумывается над тем, что Штрауссман такой невинный ангел и скоро должен стать отцом. Он даже... лишился девственности с этой дешевой акробаткой, в чем ученый был уверен. Он трахал ее в спальне, или другом месте, затем кончил в нее, а затем, наверняка, они лежали, задыхаясь, и стали признаваться друг другу в глубочайшей симпатии и любви. Как же это отвратительно.       Виктор смотрел на Игоря слишком внимательно и не хотел верить мыслям в своей голове. Словно поток грязи, грязи действительности. — Игорь, не желаете ли вы остаться у меня на несколько дней? — Как же хочется побыть с ним больше. Намного больше, чем это возможно. — Может сразу и не скажешь, но я предоставлю вам все удобства и условия. Что скажешь? — Они остановились. Полная тишина восторжествовала вокруг. Юноша решил перевести свой взгляд, полный сомнений, на возлюбленную, стоящую позади, но Франкенштейн ловко поймал его за плечи привычным движением. — Отказ не принимается. Я покажу тебе плод своих творений в стадии разработки. Уверяю тебя, он целиком и полностью безопасен. Даже не кусается. — Улыбка расплывалась на измотанном, но искреннем лице. — Что ж... Не вижу никаких причин для отказа. — Улыбка за улыбку. Розовые губы растягиваются и Виктор ненароком представляет как они обхватывают его указательный палец, туго сжимают, посасывая, а потом стараются обвить что-то побольше пальцев... — Виктор? — Безумец улыбается, встряхивая патлатой головой и осторожно хлопает своего товарища по плечу. — Отлично! Я покажу вам ваши комнаты! Следуйте за мной. Только не теряйтесь, кто знает, возможно тут обитают мои одичавшие неудачные эксперименты. — Нелепая улыбка.       Мужчина направляется к лестнице, вытягивая из кармана массивную связку ключей. Лишь наглый вопрос девушки позади заставляет немного притормозить и утерять каплю безграничной радости: — Что значит "комнаты"? Разве мы будем жить в отдельных комнатах? Или я ослышалась? — Вы не ослышались, моя милая Лорелей. К сожалению, две комнаты с двухместными кроватями подлежат ремонту из-за прогнившего дерева. Я еще не менял мебель в этих покоях. Если хотите лечь и тут же провалится - то прошу, я не буду возражать! — Нет, не очень бы хотелось... — Ну вот. Мебель менее габаритная стоит меньше, ее я позволил себе заменить. Потому две комнаты с узкими кроватями, в меру, конечно, найдутся. На втором этаже пять комнат. — Пять? — Будущая мать ставила слишком много вопросов как по мнению ученого. Это не могло не бесить. Игорь же на удивление просто шел молча. — Да, одна из них моя. — В ней также односпальная кровать? — А какая, собственно, разница? Если Вы, конечно, не собираетесь проверить самолично. В моей спальни, м? — Виктор! Это все таки моя жена. Прошу Вас подбирать слова. — Штрауссман с трудом выдавил речь, как будто пытаясь внести каплю приличия в разговор. Франкенштейн остановился у обыкновенной, темной двери, подобрал нужный ключ, игнорируя замечания юноши, и отворил дверь. Комната была самой обыкновенной, с самой необходимой мебелью и азами интерьера. — Ваша комната, мадам Лорелей. — Приклон в насмешку. — Когда Вы успели стать таким остроумным? — Изгибая густую бровь, Игорь оперся о косяк двери, напротив собеседника. — Я всегда был таким, дорогой мой. Просто умело скрывал это.       Следующей была комната для Игоря. Она была чуть меньше предыдущей, но более уютной. — А где же Ваша комната, мистер Франкенштейн? — И снова заноза в заднице начала саднить. — Вот здесь. — Мужчина в черном костюме указал на соседнюю с Штрауссманом дверь. Выходило так, что комната Лорелей находилась в самом конце коридора. — Я хочу жить в этой комнате, мистер Франкенштейн. Она уютнее и ближе к Вам, если мне понадобится какая-нибудь помощь. — И вот к чему этот упор? Противостояние? В доме Виктора его же правила. И все будут играть по ним, нравится это им или нет. — В этой комнате ночью гуляет легкий сквозняк. Вы, как будущая мать, должны опасаться этого и беречь, в первую очередь, своего ребенка. Но если Вам так угодно - милости просим, возражать не буду. Если Вам уж так нужна моя помощь, если Вы без меня не справитесь, если не сможете даже ручку повернуть без... — Виктор... — Такой нежный тон с каплей упрека и желанием хоть минимально повлиять на пылкий нрав. — Молчу-молчу. Располагайтесь где вам удобно. Когда закончите - спускайтесь в холл. Приятного времяпровождения.       Франкенштейн подмигнул Игорю, развернулся и максимально изящно удалился. — Какой же он неотесанный и невоспитанный, все таки. Как ты можешь поддерживать дружбу с таким человеком, Игорь? Да еще и слова сказать ему не можешь. Господи, за кого я вышла замуж... — Низкие каблуки застучали в обратную сторону к двери в конце коридора. ***       Бешенный взгляд и болезненная бледность лица. Неустойчивая походка и дрожь в руках, спине. Как же бесит эта чертова женщина! Эта бесталанная, безмозглая, безвкусная, распущенная девица! Как смогла она очаровать такого прелестного юношу? Как ее дешевые представления смогли завоевать это трепетное сердце? Завоевать эту невинность, доброту, и глубину сапфировых глаз? Как, черт побери?!       Виктор осел в кресле, уставился в пустующую стену своей всегда любимой лаборатории.       Сползая в кресле, мужчина вытянул длинные ноги во весь рост и закинул одну на вторую. Банка виски в дрожащей руке мерцала слабым светом, отбивая лучи настольной лампы, во второй дымящая сигара. Крепко вжимаясь локтями в рукоятки кресла, бледные руки безвольно повисали из обеих сторон. — Я готов к распятию, Иисус. Мои страдания десятикратно превышают твои. Так почему бы и мне не стать Великим Мучеником? — Гений бросает хриплый и безнадежный смешок, утешая свое самолюбие своим остроумием и кидает быстрый взгляд в самый конец лаборатории, будто рентгеновским зрением рассматривая то, что находится за занавесой.       В лаборатории было множество научных приспособлений, механизмов, машин, инструментов и приборов. Стены завешены различными схемами, рисунками, изображениями безобразных созданий. Франкенштейн даже работал над собственным проектом, в котором по анатомии человека опорой тела будут служить не кости, а металлические конструкции. Это должно снизить получаемую нагрузку, возможный урон от различных внешних и внутренних раздражителей, добавить прочности и силы, прибавить мощи.       Вспоминать прошлое, вероятно, худшая из пыток разума. Но что же формирует человека, как не воспоминания о прошлом и теперешнем? Все, что есть у человека, кроме его физического тела и существования, это отдельные или собранные в одно воспоминания, которые формируют все остальное. — "When to the sessions of sweet silent thought. I summon up remembrance of things past. I sigh the lack of many a thing I sought. And with old woes new wail my dear time's waste..."* — Опустевшая банка виски с глухим стуком падает на пол. Франкенштейн улыбается мрачно и задумчиво, сон накатывает с неожиданной силой. *Вильям Шекспир. Сонет №30: "Когда на судебные заседания безмолвных заветных мыслей. Я вызываю воспоминания о прошедшем. Я вздыхаю о многом, к чему тщетно стремился. И, думая о старых бедах, заново оплакиваю растрату моих лучших лет".

***

      — Виктор? Виктор, проснитесь. — Ученый жмурит все еще закрытые глаза, хмурится и мотает головой. Это сон? Это ведь... голос Игоря. — Виктор, прошу вас, очнитесь. Вы совсем замерзли и проспали тут всю ночь. — Наконец замученный от постоянных пьянок мужчина открывает растерянные глаза, смотрит, всматривается в глубину небесных глаз. Столь прекрасно созерцать именно это лицо в минуту тяжкого возвращения в реальность из мира сновидений. Или же... это все таки сон?       Франкенштейн мгновенно отрывает затекшую спину от кресла и порывистым движением руки хватает давнего друга за шею, притягивая к себе и секундно целуя. — Франкенштейн! Что Вы себе позволяете?! — За спиной оробевшего и растерянного Игоря послышался голос канатной ведьмы. Виктор закатил глаза и откинулся обратно в кресло, отворачиваясь и пытаясь скрыть самодовольную ухмылку: — Решил проверить успешно ли я вернулся в эту серую обыденность. Сны иногда бывают слишком реалистичны, не отличить. — Если это все Ваше оправдание - то звучит оно гнусно, абсурдно и невыносимо глупо! — Единственное, что здесь является глупым - это Ваше примитивное мышление и пустые обвинения, дамочка. Уймите свой пыл ибо в своем доме я не стану терпеть подобного повышения тона и обвинений. — Виктор медленно поднялся, не прерывая речи, и направился прямиком к Лорелей, испепеляя ее черным, убийственным взглядом. — И если Вас что-то не устраивает - вы можете катиться к черту из моего дома. Дверь там, я Вас не держу. Могу провести, подать пальто, как Вашей алчной и скудной душе будет угодно.       В лаборатории запала глубокая тишина. Игорь был бледен как луна, стоял неподвижно, пытаясь переварить все происходящее и взять себя в руки. Слишком много всего произошло за несколько последних минут. Лорелей слегка приоткрыла рот, пытаясь придумать что-то равносильное в ответ, но лишь хлопала ресницами и судорожно сжимала пальцы левой руки в кулак. Виктор стоял неподвижно, твердо, где-то внутри восхищаясь собой и остротой своего ума. Девушка внезапно дернулась и перевела яростный взгляд "а какого лешего ты молчишь?!" на своего мужа. Штраусман тут же поймал взгляд, судорожно задергав плечами и подходя к напыщенному Игорю. — Что..? — Ученый послушно позволил взять себя за предплечье и увести прочь из помещения. — Что такое, Игорь? — Тонкая бровь взлетела вверх. — Виктор... — Голос дрожал. Дрожал слишком сильно. Это граница между растерянностью и слезами. — Я прошу Вас... Не повышайте голос на Лорелей. К чему все эти грубости? Я знаю... вы никогда не умели вести себя пристойно и воспитанно с женщинами, но прошу сделать исключение. Имейте уважение, она моя жена и будущая мать, и я... Я не позволю... — Чего же ты так страшишься, дитя..? — Поймав холодным пальцем слезу из мраморной щеки расклеившегося перед ним мужчины, Виктор застыл и чуть приблизился, заглядывая в мокрые глаза. — Ты боишься потерять ее? Боишься остаться один? Боишься, что она осудит тебя? Укажет на твою слабость? Чего же ты боишься? — Я... — Игорь плакал как дитя, пытаясь придушить всхлипы и горькие слезы. - Я не знаю, Виктор... Я уже не знаю...       Штрауссман приник к оторопевшему Франкенштейну и умолк, тихо глотая слезы. Дрожащие руки Виктора обхватили узкую поясницу первого, сначала растерянно, потом сильнее и интимнее. — Все будет хорошо. Пока вы находитесь в моем доме, я обещаю, что не буду больше подавать таких явных признаков антипатии и раздражения в сторону твоей жены. Я больше не разочарую тебя, Игорь, обещаю...