Клеймо Магии

Дни их путешествия были все такими же однообразными, если бы не одно «но». Мать совсем пропала из снов Рейстлина. Тревожные кошмары перестали его мучить, на смену им пришло огненное видение. Ночами к нему в сон приходил этот рыжий эльф и смотрел с презрением и жалостью. Он смеялся над ним, задевал все кровоточащие раны, смотрел с бесконечным мертвым равнодушием. Интерес просыпался в огненных глазах, лишь когда существо наблюдало за попытками молодого мага прогнать его именем незнакомых Богов или заклинаниями. «Ты так бесконечно слаб» — шелестело у него в голове, эльф кривил губы в усмешке, смотрел на него с ненавистной магу жалостью. Это злило Маджере, он пытался уходить, спасаться от назойливого рыжего мерзавца, но куда бы он не шел всюду была тьма и еле различимые всполохи огня. — Ты не можешь покинуть собственный разум, глупец, — смеялось существо и смотрело ему прямо в глаза, не отводя своих, невозможно янтарных глаз. Даже усмехался он слишком правильной линией губ; его наваждение было похоже на божество. Рейстлин раз за разом убеждал себя, что это всего лишь бред его сумасшедшего разума, что заставлял его мучиться и при свете дня. Наклоняясь к воде мужчина видел в глади не свое отражение, а чужое лицо, которое усмехалось ему. Рыжие волосы мелькали среди деревьев, в пламени ему чудилась чужая фигура. Маджере стало казаться, что он сходит с ума по-настоящему и что проклятие Пар-Салиана просто ничтожно перед жаром, что убивал его каждую ночь. Даже мать не была столь настойчива в своих ночных путешествиях в его сны. — Оставь меня в покое! — кричал маг, не просыпаясь, пока Карамон сжимал крепко его руку. Его брат, Рейстлин, заметно осунулся и под его глазами залегли тени. Великан корил себя, что взял его в такой изматывающий поход, корил, что не может защитить. Что в своих снах, его брат-близнец снова и снова остается один. — Ты же сам зовешь меня, — смеялось существо и обжигало руками его грудь, толкая в бесконечную пустоту, где он сгорал раз за разом. Он горел без огня, лишь в ненависти этих полных тьмы глаз. Иногда в ней он видел странные видения. Вот он сидит напротив существа и оно наигрывает ему мелодии на странном, черном инструменте. Руки его скользят вдоль «рта» музыкально чудовища и сам он выглядит бесконечно умиротворенным. Видение поворачивается к нему и улыбается, Рейстлин улыбается в ответ, ему не страшно — ему спокойно и хорошо. Видение сменяется более тревожным. Это была ночь. Он цепляется за алые одеяние наваждения, они о чем-то говорят и все те же янтарные глаза в темноте сияют спокойствием и решимостью. Они зачем-то стремительно покидали незнакомый дом через окно, сильные руки помогали ему спуститься. Они о чем-то переговаривались между собой. Рейстлину было страшно и тревожно, за ним как будто кто-то гнался, но уверенность его… спутника? Друга? Союзника? Кто он был ему в этих снах? Она вселяла в него решимость и надежду. А еще что-то трепетное и бесконечно нежное, чему еще не было названия. Чаще во время таких снов они просто говорили. Сидя плечо к плечу, разбирали незнакомые письмена, смеялись и на руке у него уже было кольцо, оно грело его, кольца блестели в огне. Кольца… Но когда Рейстлин просыпался он почти ничего не помнил. — Ты снова плохо спал, — ворчал Карамон, наблюдая за тем, как брат заваривает свое лекарство и ненавидящим взором буравит огонь. В последнее время он все чаще начинал избегать алого цвета и огня. Это начало становиться подозрительным. Карамон прежде не замечал за братом такого поведения. — Я бы спал отлично! — раздраженно прорычал маг и закашлялся, возмущенно продолжая сквозь кашель, — если бы не этот рыжий эльф… — Рыжий эльф? Тебе снится Танис? — непонимающе проворчал воин и опустил взгляд, не желая гневить брата еще больше. — Идиот! Как будто я вижу его недостаточно наяву, чтобы еще им снить. Это был не он! Он был без бороды, разумеется. Он светился изнутри пламенем, но он не грел. Только обжигал, — маг морщится и касается груди ладонью, чужие касания до сих пор горят жаром. Рейстлину так больно и страшно, что он готов впервые за несколько лет плакать. — Тебе нужно больше отдыхать, — вздыхает тяжело его брат и укрывает плечи Маджере дорожным плащом. — О, разумеется! — огрызается раздраженный Рейстлин и сбрасывает с себя ткань. После снов кольцо грело его не хуже доброй кузни, или адского пламени. — Я обязательно сделаю это, когда мой сон станет моей приватной территорией. То меня пытается во сне убить мать! То приходит Нуитари, а теперь еще этот Майрон, чтоб бездна раскрылась под его ногами… — Как ты сказал? — Я сказал, чтоб бездна… — Нет, ты сказал, что он — Майрон, — пытается пояснить Карамон, заодно силясь припомнить откуда его брат мог знать это имя. — Карамон, Танис и Стурм точно отбили тебе все мозги в спаррингах. Я имени такого не знаю, чтобы кого-то им звать! — разбил все надежды понять, кто же истязает брата ночью Рейстлин и Карамон только вздохнул. В который раз спина великана содрогнулась от бессильной тревоги. Ему не нравились эти сны, куда сильнее, чем сны с матерью или обычные кошмары. — Может быть мне показалось, — соглашается покорно его близнец и снова укрывает своего брата. Тот уже ничего не ощущает, только все так же с бесконечной злостью смотрит в огонь. *** Почему-то всех этих олухов сильно беспокоило его кольцо. Гном ворчал и называл его недобрым, пряча алчный взгляд и стряхивая раз за разом наваждение, а полуэльф пытался доставать его расспросами. Стурм просто молчал и недобро косился, кажется, все они понимали, что с кольцом что-то связано. Только для них оно было магической «пакостью», а для него чем-то важным, чем-то особенным и его тайну он собирался разгадать. К тому же оно неплохо его грело, а иногда и придавало сил в час опасности или тревоги. Карамон уязвлено шутил, что кольцо Рейстлин бережет и любит больше собственного брата. Маджере внутренне с эти соглашался. С каждым днем мысль снять это чертово, проклятое кольцо становилась для него все более и более невыносимой. А страх потерять — паническим. Особенно кольцо интересовало кендера, с тех самых пор как о нем впервые заговорили, тот все время вертелся рядом с магом. И в один прекрасный день непоседе удалось его стащить с пальца ничего не подозревающего мага. Это было роковой ошибкой для кендера, ошибкой за которую он должен был поплатиться жизнью. Рейстлин мгновенно взметнул над его головой посох, который загорелся ярким светом и уже был готов раздробить черепушку Тассельхофа, после сжечь его хладный труп. Но реакция Карамона оказалась быстрее, тот перехватил посох обжигая свои руки и чуть встряхивая брата. — Рейст! Рейст, ты чего! Это же всего лишь кольцо! Ты же знаешь он бы отдал потом. Рейст.  — Это не всего лишь кольцо, олух! — только и отвечает маг, смотря так гневно, что Карамон пятится от него, шепча слова успокоения. Маг же заходится кашлем, сжимая в кулаке перстень и торопливо его надевает. Ощущая как дикая дрожь проходит по его телу, а голову сдавливает огненный венец, магу отчаянно хочется кричать. Но после его затапливает покоем и невидимые, теплые руки, обнимают плечи. Рейстлин почти чувствует касания чьих-то уст к своему лицу, ловит их с благодарностью. Маг цепляется за посох и хватает ртом воздух, царапая деревко. Гном смотрит на него неодобрительно, вздыхает и бормочет себе в бороду: — В нем прячется великое зло, сынок. Какой бы мастер его не ковал, у него не было добрых помыслов. Маджере прекрасно знает об этом. Он кристально ясно понимает, что это творение так же жестоко, требовательно и голодно, как его кузнец. Но оно защищает его, оно дает ему ощущение власти и памяти, ощущение, что он не один, но истязает за каждую малейшую провинность. И в закатной дымке он видит силуэт, янтарные глаза с вытянутым зрачком смотрят на него насмешливо. «Зачем тебе его снимать?» — говорит с нескрываемым ехидством голос из его воспоминающий. Рейстлин не знает ответа. И не хочет знать. Он никогда его не снимет.