Клеймо Магии

Маджере с каждым днем все хуже и хуже. Он не перестал видеть с временем это существо — наоборот. Чем ближе он к черной магии и Нуитари, тем ближе становилось его видение. Тем яснее он наблюдал, насколько он реален. Мысль о том, что это кто-то реальный, тот кого можно коснуться и заставить ощущать все те оттенки отчаяния, что ощущал сам Рейстлин, начала преследовать его, не хуже дневных галлюцинаций. Куда бы он не бежал, куда бы он не шел, назойливые мысли, образы, назойливое желание со всем этим покончить жгло его не хуже клейма пламени на груди. Да, чертово клеймо с оком, что появлялось только когда он горел в агонии или его грела горячая вода. Оно как вечная насмешка, как признак его грехов и наказания с каждым днем горело все ярче. Зеркала и вовсе стали его личным проклятием, стоило отвести взор, как боковым зрением он видел своего наблюдателя. На дне моря, в темницах, в час когда города горели, когда над их головами свистели стрелы, в зрачках дракона, в холоде и снеге, в отблесках стали — он постоянно видел Его. От наваждения янтарных глаз нигде не было спасения, даже в крепости гномов, даже в тени Матери Драконов. И самыми страшными снами были те, где время внезапно останавливалось и секунды становились годами, а минуты десятками, сотнями их. Кошмар, казалось, никогда не прекратится. Рейстлин отчаянно начинал думать, что навечно застрянет в чертогах разума, просыпаясь каждый раз во сне. Даже когда его рука тянулась к спасительному свету или где-то впереди мелькала спина брата, все это оказывалось иллюзией и мрак снова его поглощал. — Глупый, — шептали листья белого дерева, что медленно горело от корней, превращаясь в мертвенный уголь, за ним горел белокаменный город, утопая в огненном дожде — ты не можешь сбежать из собственного разума. И сколько бы Маджере не звал брата или мать, сколько бы не взывал к магии — ничего не менялось. Только отчаявшийся, на коленях и с тусклым посохом в руках он вспоминал чье-то имя, шепча его и падая наконец в спасительный свет нового дня. Просыпаясь, маг чувствовал, как постарел на сотни лет и бесконечно устал. Устал еще больше, чем от проклятия терзающего его тело. Дорога становилась все более невыносимой, а непонимающие и обеспокоенные взгляды спутников только раздражали, заставляли чувствовать себя прокаженным. Он не мог ничего сделать со своими кошмарами, он был так перед ними слаб, существо было право… — Нет! Я не слаб… Я не слаб! Моя магия со мной и ты однажды поплатишься, — кричал Маджере в тьму, сжимая кольцо в руке так, как будто собирается сорвать, покончить со всем этим, освободить себя. Но каждый раз, то лишь теснее сжимало его палец, придавая решимости. А существо смеялось, заливисто и зло, оборачиваясь стаей черных птиц и исчезая. Маджере знал, уже не верил, а знал, что они сойдутся и он сотрет эту улыбку с слишком правильной линии губ. «Твои спутники невероятно скучные и правильные глупцы» — однажды поделилось с ним видение, в его голосе застыл укор и непонимание. Это была одна из тех странных ночей, когда ему давалась легкая передышка. Они сидели в каком-то саду и смотрели на чужие звезды. Вокруг них бушевал пожар, но магу не было страшно. Он знал, что это пламя не обжигает, пока его визави сам этого не захочет. Маг только тихо что-то хмыкнул, но мысленно согласился. Танис и Стурм надоели ему и набили оскомину, так же как и зелье, что он должен был постоянно пить. Рейстлин уже решился оставить их, чтобы самому запереть темную богиню в бездне. С этими делящими одну извилину на всех вояками он ничего не добьется. Гордость и злость росла с каждой ночью, обращаясь силой и решимостью. — Я знаю тебя так невыносимо давно, — вдруг сказал его собеседник, не смотря на мага. Лицо рыжего чародея было обрамлено лунным светом и печалью. Это не было вопросом, это было утверждение с долей непонимания. Эльф закрыл глаза и незнакомые магу звезды внезапно померкли. Их поглотила вечная тьма. Пространство вокруг стало медленно исчезать. Тени сползались к ним медленно поглощая сад, убивая окружающий их покой и только пламя оставалось гореть. Его собеседник редко был в таком миролюбивом состоянии, не изводя его и не издеваясь, не пытаясь, как котенка ткнуть в каждую его ошибку. Не редко советы незнакомца были дельными, но жгучая ненависть к рыжему мерзавцу мешала магу это осознавать. Ненависть росла с каждым днем и часто придавала Маджере сил и решимости. Но сегодня Рейстлин внезапно для себя понял, что его назойливый спутник тоже не знает — кто он. Это осознание его шокировало. — Мне казалось, что ты изводишь меня нарочно, — хрипло выдохнул маг, сдерживая кашель и усмехаясь, касаясь подступающего огня ладонью, тот все еще не обжигал. — Я же говорил, что ты сам меня зовешь, — устало ответил собеседник в который раз и начал исчезать, значит время близилось к рассвету, скоро магу придется просыпаться. С рассветом Рейстлин чувствовал себя чуть лучше чем все прошлые долгие ночи. Но не на столько, чтобы чувствовать бодрость или облегчение. — Я еще стану для него ночным кошмаром, вот увидишь, — сказал он Карамону в одну из последних их ночей вместе, перед тем как ему пришлось уйти. Прежде он хотел от него избавиться, но теперь ему нужно было понять кто же это. Он не может бороться с ветряными мельницами, значит ему нужно больше силы, больше власти, больше знаний. И даже когда он присягнул Такхизис и склонил перед ней голову, переоблачившись в черную мантию видение его не покинуло.  — И кто эта женщина, что пытается проникать в твои сны? — спросил его однажды эльф с любопытством, глаза его сияли в полумраке, пока Рейслин пытался отдышаться после кошмара с драконами, — она не похожа на Розамунд. И твоя мать, признаться, нравиться мне больше. Маджере привык, что это существо вхоже его жизнь и знает о кошмарах, потому просто пожал плечами, не отвечая. Он догадывался, что рыжий ждет, что он назовет Такхизис своей Госпожой. Признается в своей слабости, в том, что променял все на место в тени чьего-то трона. Поэтому он молчит и смотрит с вызовом, ожидая очередное наказание в виде бесконечно долгого сна. Но наказание не приходит. Не приходит и видение. Сны его все еще полны кошмаров, древнего ужаса и тьмы, но знакомого лица нет. Почему-то это тревожит мага, беспокоит и душа ноет от накатившей пустоты. Рейстлин утешает себя, что это всего лишь привычка, что от привычки, даже дурной сложно избавиться. Этому рыжему эльфу могло просто надоесть приходить к нему в сны, надоесть в конце концов он сам и от этого противно ноет еще и самолюбие. Гордость тоже воет раненным зверем. Даже если это намек от невыносимого существо о том, чтобы он признался, что слаб, что зависим, что Такхизис поработит его так или иначе — он не признается. Черный маг злиться на весь мир, на себя, на рыжего мерзавца, на темную богиню. В конце концов ему начинает казаться, что это она виновата, она забрала у него личный кошмар, заменив собой. Но она стала для него лишь дешевой подделкой. Сама Богиня ему казалось дешевой подделкой и пустой игрушкой и когда она являлась ему темной искусительницей, он видел вместо ее глаз янтарные. И невозможность коснуться сводила его с ума, но не ее, а свое пламенное наказание, которое он готов был молить вернуться. Злость Черного Мага достигает апогея, когда он все же запирает ненавистную богиню в бездне. Теперь никто не вынудит его называть ее Хозяйкой. Теперь он свободен. Свободен от всего и он ждет. Даже, когда он входит в башню повелителем Настоящего и Прошлого, когда темный эльф Даламар становится его учеником, когда надежды больше не остается — он все еще ждет. Он знает, тот чье имя Майрон — вернется.