Клеймо Магии

— С каждым днем Рейстлину Маджере становится все хуже, — тихий голос темного эльфа шел эхом от стен зала. Его голова была опущена и он не смел смотреть на собрание конклава. Те только кивали его словам и тень за Даламаром, которую никто не видел, незримый призрак — только усмехался. Янтарные глаза Саурона были полны злобного торжества, но пальцы болезненно сжимали края мантии, до побелевших костяшек и судорог. Его до сих пор бил озноб после очередной ночи со своим врагом. Рейстлин снова падает на ковер, раздирая горящий оком знак на груди, пытаясь стереть это клеймо принадлежности, что жгло раскаленными углями ему грудь. Маг осунулся, истощал и перестал есть вовсе. Мужчину тошнило даже от воды. Кошмары каждую ночь выворачивали его душу на изнанку, причиняя такие страдания, что все предыдущие года с Такхизис казались ему детским лепетом. — Он каждый день видит кошмары и мне кажется, он видит их не только во сне. Но и наяву, — говорит Даламар все так же тихо и глаза его блестят тревогой, — я не видел его таким злым и испуганным ранее. По залу идет более громкий шепот, маги начинают тихо спорить и под их возмущенный ропот цвет волос возвращается измученной тени. Саурон ощущает, как к нему приливают силы в этих залах, как становится наконец легче дышать, под тихие рассказы мальчишки Рейстлина. Но такое облегчение будет длиться только до следующей ночи, пока ему снова не придется вернуться к Маджере, продолжая эту пляску на грани смерти. Жалея, что сам не способен умереть в этом круговороте боли. Восхищаясь выдержке этого человеческого существа, и за нее желая вонзить когти в грудь. Вырвать упрямое сердце. Черный Маг хватает посох и пытается ударить существо перед собой, но руки его снова вспыхивают пламенем и болью, кольцо яростно напоминает, что Маджере не может вредить своему мучителю. Они оба не могут вредить друг другу, только раз за разом отправлять в личные кошмары, умирая одновременно и возрождаясь. Рейстлин с гневным удовольствием видит, что от каждой смерти и его падения, страдает и его мучитель. Как прекрасное лицо становится все бледнее, как под его глаза теряют блеск и под ними залегают тени, а губы становятся бескровными и сухими. Они больше не алеют на бледном лице, когда-то полном благородного равнодушия лице так вызывающе. Сам Майрон становится все более усталым, словно теряет божественный лик. Мужчина вскидывает руку с посохом, направляя с злобной усмешкой прямо на лицо видения: — Аст кираннан кайр Сот-арт, Сух кали Яларан! Огненный шар срывается с конца посоха и конечно проходит сквозь фигуру, на него не действует магия. «Пока не действует» — злобно думает маг и хромающим шагом отходит к большому черному столу, опираясь на него. Луны только взошли, его ждет целая вечность пыток и кошмаров — до рассвета. На столе видно чертежи какого-то зеркала, на которые он смотрит днем за днем. Нуитари сияет так ярко и насмешливо, что ненависть Маджере переходит на Крин, мир, что не может удержать это существо. Мир, что позволяет ему ходить. Но, он Повелитель Прошлого и Настоящего не позволит. — Он разговаривает с кем-то, — сглотнув вязкую слюну продолжает говорить эльф и смотрит на Пар-Салиана, что молча и хмуро слушал все это время, — не только во сне. И имя его он скрывает от меня. Это все что я знаю… Майрон только раздраженно морщится, когда маги начинают громко спорить о том, какой же маг способен так изводить Маджере. Какая темная сила способна проникать в сны повелителя Прошлого и Настоящего. Но нет равных среди этих жалких людей этому когда-то щенку, что слишком быстро стал волком. Сам майа начинает терять надежду и себя в этих кошмарах, не чувствуя чужую боль, словно их связь — это кожа, что выжжена пламенем. Рубцы, что заживают на израненной плоти их душ, уже не чувствуют уже ничего. Все что теперь ощущал чародей, только свою и чужую ненависть, забываясь в ней и растворяясь, отчасти не зная уже кто он сам такой. Выныривая из забытья очередного темного кошмара, Саурон не узнавал свои руки и себя в отражениях, его мысли мешались и голове стоял туман. Ему начинало казаться, что он человек и вся жизнь его заключалась в двадцати с лишним годах. Это осознание такого короткого времени существование ужасало высшего и бессмертного до крупной дрожи. Тогда чародей он все и переходил обратно в Средеземье: в объятия оживающих днем за днем пустошей Мордора, в зеленую гладь полей Рохана или в тень древних лесов, в которых почти и не осталось эльфов. Острой горечью в его груди жило осознание, что для своего мира он так же побежденный призрак, который не должен был существовать и этот мир оставался холоден к нему. Этот мир медленно умирал и слабел, приходила эра людей и те забывали богов, забывали что такое настоящий страх и настоящие чудеса. Аннатар Аулендиль теперь снова собственная тень и как когда-то — скрывается среди эльфов. Он называет больше своих настоящих имен, не открывая настоящих ликов, не стремясь к чьему-то обществу. И как бы существам вокруг него не было любопытно, к его обществу они не стремятся так же, словно чувствуя от него древнюю угрозу. И в тишине пустых эльфийских садов он раз за разом вспоминает о Валиноре и эта мысль внезапно приносит покой. Покой до очередной ночи, когда он смотрит в зеркало в своей тихой обители и с огромным усилием над собой переходит в другой мир. Яркий, шумный, оживающий после страшных войн, стремящийся к настоящим чудесам и настоящим Богам, полный живой и искрящейся магии. Майрон восхищается им так же сильно, как и ненавидит. Он входит в комнату своего несносного врага снова и его обжигает ненавистью, словно он вошел в чрево Роковой Горы и дыхание сбивается. Танец боли и отчаяния снова выходит на новый виток. Маджере уже не кричит. Просыпаясь он сипит и хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, как загнанное животное после очередного забега охотников. Ему лишь чудом удается выскальзывать из цепких когтей смерти, но лучше бы он просто умер в люльке. Маг в который раз пытается встать, но конечности его ослабли настолько, что каждое движение отдает болью. Мужчина словно ходит по битому стеклу. И он устало и равнодушно падает на колени. Падает на колени и впервые за все это долгое время кошмаров, когда зима уже успела смениться весной, а лето подойти к концу. Смотря на свой откатившийся в сторону посох, на дрожащие руки — Рейстлин срывается. Крики рвутся из груди вместе с рыданием и как бы он не старался, он не может это остановить. Безумие которого он так боялся все же настигло его. И теперь его разум метался в круговороте боли, страха и паники, пока взгляд его не падает на кольцо. Чертово кольцо, которое он сотни раз пытался снять, но сотни раз он не мог, находя все новый и новый предлог или же собственная рука просто не давала ему это сделать. Захлебываясь слезами, не видя ничего маг подходит к столу. Ладонь ложиться на холодную поверхность, и хватая кинжал, Маджере намерен опустить это лезвие с размахом на палец, жмурясь. Ему все равно что произойдет, ему хочется лишь одного, чтобы это все наконец закончилось. Он со свистом опускает лезвие. Но ничего не происходит, он не чувствует боли и крови, а только чью-то горячую руку на своем запястье. — Майр?.. — придя в себя было спрашивает маг, но видит только обеспокоенного ученика, который держит его руку с усилием, борясь с кинжалом и почти плаксиво просит учителя не делать этого. Не вредить себе и голос Даламара он слышит словно через воду, нечеткий, оглушенный собственным криком. Он сходит с ума, он окончательно сходит с ума. И нет силы в этом мире способной его спасти. — Шалафи пытался отрезать себе палец с кольцом, я остановил его, — Даламар снова стоит перед собранием магов и говорит все, что видел, но темный эльф сам с содроганием вспоминает крики и слезы на глазах всегда стойкого хозяина башни. Глава конклава только тяжело вздыхает и просит его не вмешиваться в судьбу мага, так как они должны оставаться бесстрастными наблюдателями. — Пусть сила что вершит его судьбу сама решает, что произойдет. Не вмешивайся, Даламар, — просит его почтенный белый маг и смотрит как всегда строго и холодно, спрашивая его вновь, — что-либо еще произошло? — Нет… Нет, ничего. Разве что, — ученик Маджере запинается и тень, что всегда стояла за ним невидимая для других только усмехается, крепче сжимая ткань своей одежды. Смуглому эльфу пришлось собраться с силами, чтобы вернуться мыслями в тот день, когда он все же уговорит Шалафи выйти из башни. Не было ничего необычного в Палантасе, он как всегда был полон людей, но те расступались, как только видели черную робу и тот только усмехался. «Видишь, почему я не стремлюсь выходить из башни?» — сказал Шалафи тогда ему, продолжая идти с презрением смотря на мир вокруг, шагая чуть прихрамывающей походкой, но гордо и твердо. Даламар кивнул и не успел заметить, как во взгляде мужчины что-то переменилось. Он только и успел заметить в толпе копну рыжих волос, что пламенем сверкнули на солнце и красные одежды. Его учитель сорвался с места так стремительно, словно в раз забыл о немощи и хромоте, нагоняя фигуру и приказывая ей остановиться. И когда на мага свой испуганный взор устремили два зеленых напуганных ока, хозяин башни внушающей городу ужас мгновенно сник и остановился. Испуганная девушка онемела и только что-то шептала губами о прощении и о том, что ей нужно идти, но Рейстлин уже не слышал ее, наблюдая за тем как она, как и все остальные превращается в гниль и прах. Тогда он бросил ученика на площади, перемещаясь в башню и падая на колени перед кроватью, зарываясь пальцами в свои волосы. И очередной бессильный крик сорвался из его уст, полный разочарования и ненависти к самому себе. Даже когда его пламенного наказания не было рядом, даже когда ему давались короткие передышки в несколько дней — он не мог перестать о нем думать. Маджере помешался и теперь, разрушая посохом комнату, переворачивая стол и сдирая портьеры с окна, он остановился только у зеркала. И оттуда на него смотрело понимающее, насмешливое и полное ехидства лицо ночного кошмара. Отражение внезапно идет рябью и Майрон возникает прямо перед ошатнувшимся магом, разум которого настолько помутнен, что даже днем он видит рыжего чародея ясно, как во снах. — Как? — удивленно охает Рейстлин укладывая ладонь на абсолютно спокойную и холодную гладь зеркала, что подчинялась, видимо, только темному гению его мучителя. И Саурон лишь пожимает плечами, взгляд его удивительно спокоен и он пальцы плетут что-то в воздухе, пока Маджере не чувствует что-то в пространстве натягивается. Они оба смотрят красные нити: ведущие от запястий и груди, от одного горла к другому, опутывая их и заканчиваясь на кольцах. Черный Маг снова удивленно что-то шепчет, а Майрон смотрит на нити с смирением, настолько апатичным, словно он стоит на плахе. — Я перехожу через отражение по нитям, — объясняет коротко рыжий демон и наблюдает за тем, как солнце неумолимо клонится к закату. Но Маджере уже уходит, в золотых глазах мага загорается надежда, то чувство, что способно перевернуть горы и высушить океаны, свергать зло, исцелять и убивать. Наконец. Наконец у него есть часть разгадки.