Клеймо Магии

После последнего сна прошли недели, недели напряженного ожидания, долгожданного отдыха и научных взысканий. Рейстлин не раз вытягивал существ из других планов, жуткие чудовища, зеркала в другие реальности, прислужники и двери сквозь пространство — все это было легко. Но как забрать ненавистное божество из его мира и возможно ли это? Воспаленный ум мага метался от одной идеи к другой. Все они были безумными, но это не волновало мужчину. Чего стоит тогда вся его магия, если он не сможет осуществить задуманное? И взыскания Маджере становились все более темными, все более опасными для его жизни и жизни ученика, волнуя конклав и заставляя Пар-Салиана ломать голову над тем, что же задумал этот молодой ренегат. Перешедший из зеркальной глади призрак никак не хотел уходить из головы хозяина башни, он раз за разом видел это холодное лицо, что просто проходило сквозь зеркало, прямо перед его лицом. И надежда, что он может ввергнуть этого рыжего ублюдка в наказание реальности — толкала мага все дальше и дальше, лишала сна. Призрак же наблюдал за этим со все более тревожным интересом, восхищаясь и ужасаясь упорности мага и его ученика, догадываясь. Но все эти попытки были не более, чем безумными идеями. Майа не верил, что воплотить в реальность то, что задумал человеческий мальчишка возможно. Недоступное прежде ему искусство манило и отталкивало одновременно, мир за зеркальной гладью жил по своим законам. Законам в которые у чужого божества не было прав вмешиваться, даже если он этого бы возжелал. На нечто большее, нежели просто наблюдение у Саурона пока не хватало сил, мир вокруг словно угасал и дышать становилось все труднее. Словно со всех сторон на Средеземье начинала давить жестокая судьба. Замысел Эру становился все более близким роком, словно его невидимое лезвие готово было обрушиться на мир и обрубить его основание, разделив существование на до и после. Век богов ушел, век эльфов и гномов доживал свои последние мгновения, век людей готов был расцвести и пылать огненным цветком до тех пор, пока и их время закончить свое существование не настанет. И чем чаще Майрон видел корабли уплывающие из Серой Гавани, тем чаще обращался мыслями в неведомому светлому городу. Мыслям о том, что же было бы, поступи он иначе. Что если бы он вернулся к под крыло валар после падения Мелькора? Где бы он был сейчас? Встретил ли он в итоге то человеческое дитя, что взяло на себя бремя одного из его колец? Мысли о человеческом маге в такие моменты не были окрашены ненавистью, лишь бесконечным любопытством. Странно было так отчаянно его бояться. Человеческий век короток, он может подождать пока старость совсем ослабит тело и дух Рейстлина или же вернуться к это через несколько зим, снова заставляя черного мага ждать. Но видимо у человека были другие планы. Красная нить между ними начинала все ощутимее натягиваться, напряженно звенеть и что-то тревожило Саурона, заставляя в ночь уходить волком. Бежать куда могли видеть его глаза. Загоняя себя, сжигая целые поля, возвращаться в оживающий и живущий своей жизнью Мордор раз за разом. Остатки людей когда-то верных ему и орков не обращали внимание на черную тень, что скользила к обломкам проклятой крепости к которой боялись подходить даже самые смелые среди темных. Не раз голову майа посещала мысль восстановить крепость, зажечь око, показать всему континенту, что их страшный враг не пал, не повержен. Но что-то раз за разом его останавливало, словно где-то на дне разума зудящая предостерегающая мысль. Что он не может позволить себе очередное падение, не сейчас и у него есть за что бороться. Но все это почему-то было не здесь, не в месте, которое он считал столько тысяч лет своим домом. И только ночью у глубоких холодных озер Майрон иногда находил свой покой, смотря как отражаются звезды на водной спокойной глади и видя Палантас там же. Мир, что звал его куда более настойчиво, чем Валинор и это пугало его больше, чем все взыскания Повелителя Прошлого и Настоящего. — Шалафи… Это запрещенная и темная магия, это может быть опасно, — неуверенно пытается отговорить Даламар своего, словно обезумевшего последние несколько дней учителя. Формулы мага становились настолько сложными, что даже затихший где-то в глубине разума Фистандантилус не мог вспомнить, когда творил настолько темные и сильные заклинания. А Рейстлина уже не мучили кошмары, страшные видения наяву не приходили и даже Темная Владычица, словно и она замерла с интересом наблюдая, какую же вершину в этот раз решил покорить человеческий мальчишка. А мальчишку мучили навязчивые желания и цели, желание отомстить, поставить на колени рыжее видение, причинить столько боли и страданий, пока тот сам не станет молить его о скорой смерти. Но Маджере не внемлет этим мольбам, даже не послушает. Черный маг только раздраженно отмахивается от ученика, рассекая свою ладонь кинжалом, рисуя кровью руны на том самом зеркале, что он перенес в кабинет.

***

— Господин, Вы выглядите таким печальным последние несколько дней, может Вам стоит отправиться с новыми кораблями? — спрашивает Майрона тихая и светловолосая эльфийка, что была поставлена приглядывать за таинственным гостем. Существ старшей расы осталось не так и много, чтобы верить что кто-то мог просто затеряться, без друзей и родни. Но пока Майрон нуждался просто в крове ему не отказывали, сам он старался как и ранее никому не попадаться на глаза и ни с кем без надобности не общаться. — Думаете, я могу погибнуть от тоски? — с легкой усмешкой спрашивает ее Майрон и принимает кувшин холодной ключевой воды и фрукты. Эльфийка только качает головой и отвечает ему, что не стоит относится к себе легкомысленно, тоска и печаль опасна и может ему все же стоит подумать о том, чтобы уплыть. Саурон не нуждался в еде и воде, как и не нуждается в прощении и компании. Ему это все было необходимо лишь для того чтобы убедить всех, что он просто странный эльф. Пусть и странно было делать вид, что он ест, что он думает об отплытии, что каждую ночь он поет молитвы Варде. Хотя, он просто не знает о чем тоскует, когда губы его произносят нараспев слова квеньи, зачем смотрит на корабли, зачем все же ест. А ведь фрукты были сладкими и освежающими, они стали простой в небольшой земной радостью для этой опостылевшей ему оболочки живого существа из плоти и крови. Когда светлое создание уходит, Майрон просто падает на свою кровать, прикрывая глаза и удерживая в руках яблоко. Но грудь его пронзает тревога, нити, что связывают его снова опасно натягиваются. — Что ты там творишь, Маджере? — раздраженно произносит майа и все же подходит к зеркалу, заставляя его гладь рябить и показывать ему мага, что стоит напротив и смотрит прямо в его глаза, неожиданно близко и кажется неожиданно слишком реальным. Глаза Рейстлина вспыхивают незнакомым темным огнем и чародей слышит шипящее «ты», полное ненависти. Запоздало Артано все же думает, что не может слышать его. Он не мог слышать через зеркала. Внезапно мир идет кругом, водоворот чужой магии накрывает с головой, отнимая дыхание. Последнее что чувствует Саурон в родном мире руку у себя на мантии, рывок и жуткую боль, готовую разорвать его на части. Создание из светлого пламени кричит. Но крик его обрывается где-то на лезвии миров, обрывается как только он ступает на пол Башни Высшего Волшебства, застревает у него в горле, как только Майрон понимает что ученик темного мага смотрит на прямо на него и ви-дит. Голова у майа все еще идет кругом и руку мага у своего лица, готовую отвесить ему то ли пощечину, то ли разбить губу владыки Мордора, он ловит случайно и машинально. Ладонь человека в этот раз настолько реальная и теплая, насколько реальная и теплая та рука, что до сих пор держит его за ворот одежды, от этого осознания голова начинает кружиться еще сильнее. По телу от касаний мага разливается какой-то странное тепло, кольцо в его голове ликует от этой встречи. Но гость башни все же давит из себя усмешку, фокусируясь на золотых глазах напротив, произнося как всегда насмешливо и холодно: — Разве так встречают гостей, Рейстлин? А маг стоит перед ним и не может поверить. Вот он, реальный из плоти и крови, его кошмар и его проклятие. Стоит и смотрит на него все так же равнодушно и насмешливо, не осознавая видимо что, теперь его жизнь принадлежит ему — Рейстлину Маджере. Что теперь некуда бежать, некуда скрыться, что теперь он просто может отобрать у этого наглого демона его дыхание, его тело и его мысли, превратить жизнь в бесконечные пытки и ад. Повелитель Настоящего и Прошлого шипит змеей, толкает этого насмешливо наглеца на зеркало. А то встречает спину майа холодной поверхностью, шатается и падает, разбиваясь на сотни осколков. С ним разбивается и Майрон. Чтобы не связывало пришельца с родным миром, оно сейчас идет трещинами и разбивается, причиняя майа такую боль, в сравнении с которой укус огромного волка, что когда-то давно почти разорвал ему горло, кажется нежным касанием. Чародей хватает ртом воздух и в глазах его темнеет, он шатается и почти падает, хватаясь за большой стол, опрокидывая какие-то колбы. Пальцы его бессильно скользят по холодной поверхности. Без сил Майрон становится на одно колено. Скорее чувствуя, чем видя, что над ним стоит маг с направленным на него посохом. — Я бы на твоем месте не стал… — и пришелец из зазеркалья не договаривает, луч магического света из острия посоха причиняет ему такую боль, что у него нет даже сил кричать, только хрипло сипеть. Даламар не знает что ему делать, он смотрит на то, как его учитель пытается убить рыжее пламенное создание и пальцы его трясутся. Он не раз видел как черный маг убивал тварей, что приходили из других миров, но это было разумное существо и подобных ему эльф раньше не встречал. Холодная красота, даже не смотря на измученный вид существа была пугающей, но притягивала взор, заставляла смотреть, как красивое тело корчится в муках и агонии. По уголку бескровных губ стекает кровь, ресницы трепещут и даже не смотря на гримасу боли, искажающую все черты, существо не кажется земным творением. Рейстлин же ликует не долго, связь колец словно опомнившись, накрывает его тело такой же, соизмеримой только с болью рождения пыткой. Маг падает, хрипя и кашляя, его тело не выдерживает. Два сильнейших заклинания лишают его сил, лишают способности двигаться. — Ты убьешь нас, идиот, — на всякий случай отползая в сторону от гневного мага произносит рыжий чародей и пытается подняться по стене. Его мутит и тошнит, комната вокруг шатается. Стены танцуют вальс вместе с полом и потолком, во рту привкус крови мешается с ее запахом. За болью, что до сих пор он ощущал, он не чувствовал дрожащих конечностей, все его существо словно онемело и его бил крупный озноб. Вокруг россыпью блестящих осколков лежало то самое зеркало и множественные отражения, его испуганного и измученного, рассеянного и дрожащего — вызывают первый смешок. За ним еще один и еще, пока темный эльф удивленно не осознает, что пришелец смеется. Смех был нервным, отчаянным и каким-то чужеродным, но кто бы не был этот мужчина, он искренне веселился, сползая по стене в груду осколков. — Он все-таки сделал это, сделал… Перенес меня сюда, — сквозь смех, захлебываясь им, как до этого криком шепчет майа и не может перестать смеяться, пока его глаза не начинает застилать что-то. Что-то горячее и мокрое, что разбивалось об осколки с шипением и звоном. Словно сквозь туман Майрон понимает, что это его слезы и мгновенно все затихает. Он смотрит на осколки, не видя их и не понимая, что ему делать дальше. А ненавистный ему Маджере поднимается с помощью своего ученика. На губах его играет победная усмешка, он чувствует то отчаяние и страх, что пронзает душу его мучителя раз за разом, заставляя снова и снова нервно всхлипывать, от разрывающего его грудь неуместного смеха. Прекрасное лицо уже не такой холодное и насмешливое, от благородного равнодушия почти ничего не осталось. Раздраженно, чуть отталкивая ученика, что пытался узнать, что же это за существо, косясь на пришельца с опаской, мужчина подходит тенью к Майрону и закрывает его от всего мира. Наклоняясь к лицу, прекрасному сейчас с полными отчаяния и блестящей влагой в глазах, он берет его в ладони, почти ласково поглаживая острые скулы большими пальцами, заставляя смотреть на себя. — Добро пожаловать в бездну, Майрон, — говорит маг уже спокойнее и впивается короткими ногтями в шею этой рыжей бестии, снова заставляя морщиться от боли и ненависти, что пожаром разгорается в душе и янтарных глазах. Его визави рычит, скалится, зрачки вытягиваются и появляются клыки, темный майа щетинится и сбрасывает со своего лица горячие руки человека, отворачиваясь. Но на бледной шее уже расцветают красные следы от царапин, словно следы его падения.