Клеймо Магии

Оставшись один на всю следующую ночь, Майрон ходил из угла комнаты в другой угол раненным зверем, смотря в окно на часть Палантаса и от всего сердца ненавидя рощу, защищающую башню. Он даже не пытался ее пройти. Страх которым она его окружала и страж, что предупреждал его всем своим видом, что может с ним стать, если он без подготовки нарушит волю хозяина этого места, были весьма весомыми препятствиями. Впору было взвыть и попробовать сжечь всю эту башню к Барлогам, разнести камень по камню, но ему бы просто не хватило сил. И собственная магия давалась ему в руки капризными волнами. Та ластилась к его рукам, обещая былое могущество, то терялась так, что майа казалось, что он вот-вот сам погаснет. Эта неопределенность выводила из себя, настолько же сильно, настолько положение пленника. В конце концов ему надоело. Не было смысла метаться, ведь он уже ничего не мог изменить. Как бы он не старался почувствовать связь с родным миром, он был для него закрыт и только у Маджере был ключ. И этот ключ он вырвет у него из глотки вместе с последним дыханием, как только обретет свою силу. К рассвету беспокойный пленник почти нашел свой покой, приручая ветер. Он пел ему. В конце концов все вернулось на круги своя. Он, словно вошел в еще молодой недостроенный из руин мир и должен понять его музыку. И он пел — тихо, громче, то вовсе на грани звука и одним губами. Ветер ластился к его голосу, наивная стихия первая отозвалась, первая коснулась его горячих пальцев и ластилась недоверчивым зверьком, пока горел рассвет. Ветер уже ласково в трепал его волосы и шептал майа о страшной роще, о скорой грозе, о полетах над морем и светлом городе. Он говорил ему о том, что так как хорошо ветру иметь крылья и быть свободным. Если бы люди чаще обращали глаза к небу тоже были свободны. Разговор двух стихий прервал несмелый стук в двери и Майрон только глубоко вздохнул. — Входи, — сказал он холодно, как привык обращаться ко всему живому вокруг себя и лишь после чуть смягчился, — входи, знак ничего не сделает, пока я пускаю тебя в комнату. Саурон чуть лукавил, знак в принципе не мог навредить этому юному эльфу. У него не было вчера сил на защитные чары, а сегодня в них не было надобности. С рассветом Майрон начал чувствовать себя куда лучше, увереннее смотреть на вошедшего, насмешливо и все так же холодно. Даламар входит в комнату с замирающим сердцем, словно в клетку к дикому хищнику и когда дверь сама собой захлопывается темный лишь вздрагивает. — Учитель попросил меня дать Вам подходящую одежду… Чтобы помочь влиться в окружающий Вас мир, — тихо произносит ученик хозяина башни и подходит к кровати, под внимательный взгляд двух янтарных глаз, обладатель которых сидел на подоконнике. Он еще некоторые время наблюдает за эльфом, после плавно спускается на пол и в пару бесшумных шагов оказывается рядом, рассматривая черные робы. Губы майа кривятся в легкой усмешке, пока тот касается приятной и бархатистой ткани. Что-то в нем отзывается раздражением на черный цвет и чародей крепче сжимает ткань, призывая к себе волну своей магии. Это было бесконечно глупо тратить силы на то, чтобы сменить цвет ткани на алый, но вот перед ним одна роба сверкает алым и золотом. Нет, он не будет подчиняться тьме и черноте вокруг. Майрон собирается пылать до последнего, пока его огонь не угаснет. В глазах же щенка Маджере загорается интерес, он с затаенным дыханием смотрит на тем, как Саурон колдует без слов. Высокое мастерство, если конечно, это существо пользуется той же магией, что и они с Шалафи. Пришелец тем временем переодевается и Даламар шумно выдыхает, недоверчиво косясь. Высокий, статный и сложен совсем не как человек, больше похож на эльфа. Что вообще он здесь забыл? Кто он такой? — Почему… Почему Вы не выдали меня Шалафи? Что вообще Вас с ним связывает? — не выдерживая в лоб спрашивает любопытный, юный эльф и снова поспешно опускает глаза, когда пришелец к нему поворачивается. Этот Майрон снова смотрит на него, как на глупое дитя или несмышленного слугу, с долей легкого умиления. Это безумно злит, до дрожи, но Даламару слишком страшно. Перед глазами стоит этот злобный и безжалостный плоский зрачок, а горло еще помнит сильную и обжигающую руку и то, как он не заметил, как эта тварь перед ним оказалась. — Это не мое дело, — коротко отвечает Саурон наконец, снова скрывая от наивного эльфа правду. О том что его учитель знает все и сам и его забавляет попытка конклава постичь его замыслы, о том, что Даламар в таких дебрях интриг и тьмы, что вряд ли этот щенок выберется невредимым. О связи он молчит и просто продолжает смотреть на темного эльфа и взгляд его становится внезапно туманным и серьезным, губы рыжего чародея складываются в тонкую линию. — Беги отсюда, наивное дитя. Тьма внутри Маджере не знает жалости. Вы все погибнете, — произносит он глухо и выходит, не замечая того, как гневно смотрит ему в спину ученик темного мага. — Да что он себе позволяет?! — гневно спрашивает темный эльф у стен и те ничего ему не отвечают. Ученик темного мага только бессильно поджимает губы, уходя в библиотеку. Этот рыжий наглец только появился здесь, а уже ведет себя так, словно башня изначально принадлежала ему, как и все, что находилось внутри. Не боялся, не трепетал, кажется, знал все переходы. Учителя знал лучше, чем сам ученик, что ловил каждый его жест и слово. Зависть и ревность кольнули душу эльфа вместе с едва заметным интересом к пришельцу. Которому он докажет, что имеет тут право находиться не меньше, чем этот рыжий странный маг!

***

Маджере проснулся рано утром, словно выныривая из черного тумана сна. Ему ничего не снилось. Сон был крепким и спокойным, настолько, что сердце мага пропустило тревожный удар. А что если все ему просто приснилось? И не было здесь Майрона, ни вчерашнего разговора, а все было очередной кошмарной уловкой. Но заглянувший к нему ученик с вопросом о том, что делать с их гостем вселил в черного мага едва заметную радость. Не приснилось. Его кошмар тут и мечется в своей комнате запертым зверем, ненавидит его и желает только свободы. Но свободы не будет. Так в приподнятом настроении Рейстлин провел свое утро, поглощая пищу с большим аппетитом, чем все свои года до. Научные взыскания он решил пока оставить, позволяя себе просто отдыхать и думать о том, а что же дальше. Но размышления его прервал стук в дверь, твердый и спокойный, казалось такой же всегда равнодушный, как и его хозяин. Хозяину звука было все равно позволят ли ему войти, хозяин стоял за дверью с вечной своей _слишком_ правильной ухмылкой на этих алых губах. Что вчера были так близко, так трепетали в страхе и боли перед ним, когда Майрон стоял на коленях, не в силах подняться. Сердце мага пропускает полный волнения и незнакомой ранее ему сладости удар, кольцо отзывается такой радостью, что маг задыхается и кажется вот-вот его сломит очередной приступ кашля. — Ты можешь войти, — выдыхает мужчина поспешно, прежде чем кашель начнет мучить его грудь, но как только дверь распахивается дышать становится легче. Владыка входит в глазах его ни намека на эмоции, абсолютная пустота и едва надменный интерес. Маджере щурится от алых одежд наглеца, (где только он их взял?) усмехается и отходит к окну, чтобы распахнуть шторы. Чтобы открыть окно и впустить свежее дуновение ветра, впустить еще больше света и красок в эту комнату. Чтобы этот рыжий мерзавец не был единственным источником света, хотя, для него он им и являлся. Единственное живое существо, что не растворялось в прахе всего сущего, а горело вечным пламенем и не менялось. Оставалось маяком в умирающем мире, маяком к которому Рейстлин по своей воле никогда бы не хотел приближаться. В комнату врывается ветер, что тут же тревожит его записи и маг видит, как стихия ерошит волосы Майрона, словно живая ластится и затихает у него на плечах. Рейстлин с удивлением замечает нежную улыбку, оказывается его видение может и так, оказывается его острые, как нож черты умеют разглаживаться. Взмах руки майа вторит тихому шепоту, стихия снова поднимается и исчезает в коридорах башни. — Как прошла твоя первая ночь в Башне Высшего Волшебства? — спрашивает тихо ее хозяин, с усмешкой продолжая говорить, смотря только на город, — она бывает не слишком гостеприимна. — Все прекрасно, благодарю. Ночь прошла без тревог и кошмаров, — отзывается Саурон тихо и как всегда насмешливо, в глазах его загорается лукавство и он чуть щурится. Рядом с человеком почему-то было не так тревожно и… одиноко. С удивлением майа ощущает радость своего кольца и сердце почему-то сбивается с привычного ритма, когда этот человеческий щенок рядом. «Что же ты желаешь, глупое?» — спрашивает тревожно сам себя создатель этих колец и мысленно горько смеется. «Знаешь ли ты, что любовь зла не приводит ни к чему хорошему? Зло не должно любить» — шепчет тьма в нем, пока он сжимает кольцо на своем пальце. Чародей отходит к окну и они с магом меняются, тот отходит вглубь комнаты. Они все еще не доверяют друг другу, держатся на почтительном расстоянии из страха или может потому, что чем ближе они, тем сильнее натягивается алая нить, тем сильнее с ритма сбивается глупое податливое древней магии сердце. И Аулендиль говорит Рейстлину что-то о стихиях, что-то неважное о ветре и его приручении, о городе и о том, что мог бы его заполучить, о Даламаре и тихий голос Маджере вторит ему, такой же насмешливый и мягкий. Они говорят, а майа не слышит этого и выныривает из своей тревоги, только когда по его коже бегут мурашки. — Ты пытаешься изжить меня холодом? — рычит тихо Майрон и если он ненавидел что-то больше, чем этого человеческого мальчишку, так это холодную воду. А тот сидит у кровати со скинутой мантией и по-дорожному приводит себя в порядок, не удосужившись даже немного подогреть воду. Он лишь усмехается и пожимает плечами, но в его глазах явно читается это каверзное — «да, я попытался». И каждое касание влажной холодной ткани к слишком горячей коже мага, чувствует и сам чародей, ежась и вздрагивая. Он бросает взгляд на человека снова, на спутанные после борьбы и сна волосы, на истощенный вид и кровь застывшую на золотой коже и все в высшем отзывается недовольством. Так не должен выглядеть великий черный маг, так не может продолжаться, потому что дитя пламени не выдержит пытку холодной водой, которую не в силах остановить. В несколько широких шагов владыка оказывается рядом с человеком, сжимает крепко его плечи, накидывая мантию на влажную кожу и говорит тоном, что не терпел отказа: — Здесь есть купальня. Ты пойдешь туда вместе со мной. — Да что ты себе позволяешь… — в который раз спрашивает его маг, но не противится, шагая по переходам башни. Рейстлин слишком удивлен, чтобы противиться и оказываясь в теплой комнате с огромной каменной чашей в полу, он замирает. Тут время от времени бывал разве что его темный ученик, предпочитая отмокать в горячей воде после особо тяжелых учебных дней. Маджере этой привычки эльфа не понимал и теперь он обнаружил эту потребность у высшего. Может у существ живущих куда дольше, чем люди есть что-то общее? — Видимо забочусь о тебе, так это называется. Теперь можешь начинать обольщаться, — ехидно отвечает Майрон с легкими рычащими нотками в голосе и в глазах его плещется столько… смеха? Маг устает удивляться тому, настолько изменчиво оказывается это божество, когда его единственной целью не является убийство «человеческого щенка». Насколько его действия становятся непредсказуемыми. Со вздохом хозяин башни взмахивает рукой и каменная чаша начинает наполняться горячей водой. — Хорошо, — со вздохом сдается маг, раз уж он тут, то разворачиваться и бежать было бы глупо. К тому же рыжее наказание уже абсолютно не обращало на него внимание, недоверчиво косясь на воду. Видимо, майа действительно ее не любил и предпочитал держаться подальше. Это забавляло. «Чего ты ждешь» — бросает раздраженно его видение и они почти одновременно снимают свои одежды, оказываясь в горячей воде. И это неплохо. Это куда лучше, чем могло казаться Рейстлину и тот смотрит на своего внезапного компаньона. Красивый. Всегда красивый, сейчас с забранными наверх волосами, чтобы те не казались воды, особенно красив. Не как человек или эльф, а как что-то потустороннее и вечное. Рядом с ним Маджере как никогда понимает насколько жалко его человеческое существо, насколько сам он похож просто на восковую куклу. Он ведет рукой по своему отражению в воде и заставляет его рябить, лишь бы не видеть себя, опускаясь по шею в воду. — И часто ты о ком-то заботишься? — все же не выдерживает и спрашивает тихим тоном Рейстлин, чтобы отвлечься от смутных мыслей. Осознавая, что ничего абсолютно не знает об этом существе. Были ли у него когда-то друзья? Семья? Привязан он хоть к кому-то? Майрон ловит каждую мысль этого дитя человеческого рода в глазах, но ничего не говорит. Он не будет объяснять насколько незначительны человеческие оболочки и как ярко сияет для него магия внутри оболочки темного мага. Насколько на самом деле она притягательна и насколько она красит каждую черту этого молодого еще человека, все это кажется ему незначительным. Рейстлин сам должен научиться это видеть, Аулендиль ему не помощник и не собирается им быть. Он только берет кувшин и наполняет его водой, выливая содержимое на голову мага тонкой струей и тот смотрит удивленно, но не противится. Для майа этот человек не больше чем заброшенный хозяевами пыльный инструмент, который он хочет привести в порядок. — Никогда и ни о ком, — хмыкает тихо Саурон и подвигается чуть ближе, чтобы коснуться мокрых волос мага пальцами с мыльным маслом на руках, чтобы наконец привести это серебро волос в порядок, — точнее… Заботился. Об майар Ауле, о подмастерьях и учениках. Это было давно… Возможно к каждому из них я был по-своему привязан, а они меня любили. Маджере чувствует себя странно, но не противится. Под этими пальцами исчезает вся усталость и боль, тело постепенно полностью расслабляется и он подается чуть назад. Пока его спина не касается груди Майрона и Рейстлин словно выныривает из внезапной спокойной неги, проклиная себя за то, что теряет бдительность. Но лицо майа все такое же спокойное и равнодушное, даже когда он опускает руки на шею, плечи и руки мага. По телу молодого мужчины бегут мурашки, он снова заводит разговор, чтобы отвлечься. — И как давно это было, что ты забыл тех, кто тебя любил? — спрашивает Маджере тихо и видит как существо за ним замирает, взгляд майа снова становится туманным и задумчивым. В нем отражаются все те года, что он пытался сосчитать. Рейстлин не мешал ему, а Саурон затихает окончательно. Перед глазами владыки встает Валинор, но он словно затерт, как книга, которую перечитывали множество раз. С легкой горечью он понимает, что не помнит ни голосов, ни лиц, ни имен. Только Курумо, которого он низверг в такой же ад, в котором был в последнее несколько сотен, тысяч лет. Но его лицо когда-то молодое и полное надежд и нежности, он не помнит. Оно тоже затерто временем, выжжено его собственным пламенем. Не помнить. Не жалеть. Не сомневаться. И он только отмахивается от этого вопроса. — Это было очень давно. Еще когда мы, боги молодого мира, только строили свои города — отвечает он наконец и отстраняется, продолжая говорить зачем-то, — это было так давно, что кажется, что было не со мной. Это не важно. Сейчас мы пойдем кормить твое бренное тело, о Великий Черный Маг. А после я отбуду по делам… Мой клинок остался в Средиземье, мне нужен новый. Я поищу металл в этой башне? Его собеседник слушает и смотрит на свое кольцо. Рейстлин совсем не понимает, почему этот высший не может подождать пока тот умрет и снять кольцо с его хладного трупа. Для него его человеческая жизнь ведь не более чем один вздох рождения и выдох смерти. Сколько он проживет? Сто лет? Двести? И даже думать горько о том, что его лицо, Маджере, так же быстро уйдет из вечной памяти, быстрее чем такие же божественные ученики Аулендиля. Если он перестал считать года, если он уже не помнит тех, кто его любил и кого любил он сам. То что для него те минуты, что они проводят вместе сейчас, останутся ли они хотя бы через сотню лет? Человек касается своего кольца и крутит его на пальце, вздрагивая от внезапного голоса. — Я не смогу просто так его снять. Если конечно ты убьешь себя во имя снятия, то я заберу кольцо с твоего хладного пальца. Но если ты умрешь сам оно просто уйдет с тобой на новый круг. И все повторится. И кто знает кем ты будешь в следующий раз, — произносит тихо Саурон и усмехается, откидываясь на край чаши и наблюдая со все тем же спокойным равнодушием. Рейстлин открывает было рот спросить как, если оно останется в этом мире, но в янтарных глазах снова мелькает усталость учителя и он замолкает. Конечно! Оно ведь нашло его тут, оно найдет его еще раз, от этого кольца не скрыться и не уйти. Оно найдет его где угодно, пройдет сквозь миры и время и его создатель пройдет за ним. От горячей воды на груди человека пылает знак ока и он касается его своими пальцами, он словно клеймен этой вечностью. Маг усмехается и сбрасывает с себя наваждение теплой воды и выбирается из нее, направляясь к своей одежде. — Можешь брать что угодно, сбежавшие маги оставили тут достаточно артефактов. Только оставь от башни хотя бы камень на камне. Если нет ничего подходящего, то можно пойти в город к ремесленникам и купить, — пытается ответить он в тон равнодушно, как делает это Майрон и у него получается отменно. Он застегивает пуговицы на мантии и чувствует себя куда лучше, даже дышать становится легче, а чародей сидит в воде и пальцы его раздраженно стучат по ее краю. Саурон не любил себя чувствовать зависимым и признавать ошибки, но сейчас он почти полностью принадлежал этому человеку. В его купальне, в его башне, в его одежде и с его милостью он будет ковать себе новый клинок, из материалов, которые тоже будут принадлежать Маджере. Майа смотрит на свои пальцы и думает, что ему не хватает на них железных когтей, которыми бы он вырвал сердце этому жалкому мальчишке и тут же его тело пронзает предупреждающей яркой болью. Кольцо не дремлет. Нельзя. Он не достаточно силен, чтобы даже просто думать об этом. — Чувствую себя твоей красивой игрушкой, — раздраженно хмыкает рыжий пришелец и закрывает глаза, выдыхая, чтобы вода вокруг его тела не нагревалась так сильно, не кипела и не шла паром. Ненависть, немного приглушенная потребностью заботиться о человеческом существе, что было слишком близко к нему, с которым он был связан, снова возгорелась в нем пламенем. — Ты игрался с моим разумом, как ребенок с мешочком зерна. Бросая, швыряя, разрывая на части и не щадя, — шептал Рейстлин, усмехаясь. Теперь была его очередь и он в черных одеждах подходит к краю ванны, где Саурон бессильно царапает гладкую поверхность, пытаясь унять дрожь. Он обнимает эти крепкие плечи, что тут же напрягаются под касаниями. Скользя пальцами к груди, ловя тихий судорожный вдох этого рыжего мерзавца и зарываясь носом в пылающие волосы. Жар Майрона абсолютно ему не вредит и Маджере мог позволить себе расслабиться, пригреться, вдыхая запах лета и раскаленного металла. — Ни один из нас не будет жить спокойно, покуда жив другой, — шептал он, понимая, что даже сейчас не может задушить своего мучителя. Стоит только подумать, чтобы сомкнуть пальцы на этой белоснежной шее, как голова разрывается от боли и ощущения адского пламени. — Мы ведем борьбу с кольцами и с друг другом — это либо убьет нас, либо спасет… И хозяин башни заставляет себя отстраниться от горячей и мягкой, словно бархатной кожи майа, поднимаясь и уходя от края. Пока сцепивший зубы до боли в челюсти, Саурон борется сам с собой, изнывая от жара в груди. Все в нем отзывалось на эти спокойные прикосновения легким удовлетворением, от объятий в голове взрывались звезды и грудь пылала, пока он слушал этот вкрадчивый шепот. Рыжий чародей начал теряться, где он сам, где человеческие желания, где кольцо, а где уже болезненное безумие, что окружало их двоих годами. Заставляя раз за разом оставаться наедине в сотнях снов, изнывая от невысказанного и неслучившегося, когда эти сны прерывались. — Я скажу накрыть сегодня ужин Даламару… На троих. Ты теперь здесь гость, Майрон.  — Гостям рано или поздно приходится возвращаться домой, мой маг, — шипит и скалится Майрон, поворачиваясь и впиваясь в человека глазами с вытянутым зрачком. Наблюдая за этим самодовольным лицом. Он медленно поднимается и не спеша так же медленно одевается, нарочито лениво. Но ему хватает пару быстрых и еле заметных шагов, чтобы рывком вжать хрупкое тело Рейстлина в влажную стену. От мягкого удара спиной об камень у мага выбивает дух, заставляя глухо охнуть. Его тело покрывается мурашками от еще влажного жара чужого тела, послушно отвечая на зов майа. — О, да. Ты прав. Это борьба с кольцами, — наклоняясь к лицу рычит владыка Мордора, перехватывая чужую руку, скрещивая пальцы и с гулким стуком вжимая в стену у головы человека. Кольца от соприкосновения с друг другом искрят, а сознание Саурона взрывается от ощущения яркого восторга и чужих мыслей совсем рядом, он снова рычит. От раздражения или удовольствия, он сам теряется, не знает. А его человек удивлен, немного испуган. В его голове так же ликует второе кольцо, заставляя невольно придвигаться к опасно-горячему телу врага. Темный майа рычит снова, хрипло, вжимая еще крепче это ненавистное ему тело в стену, или в себя. Он все еще не знает. Каждое прикосновение тел через ткань, похоже на смерть и рождение одновременно. Пока Рейстлин бессильно царапает его плечо, пока стонет на грани звука, заставляя чародея ненавидеть его еще сильнее, еще сильнее желать увидеть муку на чужом лице. — Оно толкает в такую бурю низменных желаний, эмоций, чувств и страсти, что выжить… Получится ли? — шепчет низко в чужую щеку Майрон, скользя по ней носом и вдыхая едва заметный аромат масел, сжимая руку с кольцом настолько сильно, что мог бы ее сломать. — Низменных и жалких, ничтожных страстей, — с потемневшим миром в глазах вторит Рейстлин, теряясь в ощущениях, но наконец находя в себе силы оттолкнуть майа, который покорно отступает. И ни отблеска горящего в нем порочного пламени в янтаре глаз не остается, как только их руки размыкаются. Только знакомый холод и равнодушие. — Мне не нужно есть. Но раз хозяин башни приглашает, так и быть я составлю ему компанию, — отвечает он и величественно склоняет голову, но все так же непокорно и насмешливо. И приходит черед Рейстлину бессильно внутренне рычать, а ведь их день рядом только начинается. И раздраженно маг перемещается в свой кабинет, выкидывая из пространства купальни Майрона в его комнату. Позволяя распоряжаться себе даже передвижениями своего палача, который даже сейчас не переставал его истязать. Маджере бы сосредоточиться, вести урок Даламару, перестать раз за разом возвращаться к разговору о кольцах. То как никогда теплое же намекало ему, что от собственных чувств никуда не деться и лучше бы научиться их контролировать. — Шалафи, — в который раз зовет его Даламар, поражаясь внезапной рассеянности всегда собранного и строгого мага. Тот снова выныривает из своих мыслей, переворачивая страницу книги и снова чертя магическую формулу, чтобы объяснить. Но где-то на периферии его сознания все еще остается вопрос, брошенный ему мысленно этим пламенным наказанием. «И тем не менее. Люди поддаются низменным желаниям, страсти. Люди вожделеют друг друга, люди любят, люди умирают ради любви. Разве ты не хочешь быть любимым?» — спрашивал его темный майа и Рейстлин усмехался. Он знал, что ответить.