Пёс

      Шёл третий час ночи. Инк до сих пор не спал. Буквально полчаса назад он закончил приводить в относительный порядок несчастного монстра, сейчас спавшего на его диване. Всего в нескольких метрах от него. Сам художник уснуть не мог. Стоило ему закрыть глаза, достаточно было нескольких секунд, и перед внутренним взором воскресала картина скелета, утрамбованного в беспощадно маленькую коробку в изломанной, болезненной позе. После этого тянуло в ванную к фаянсовому другу, но никак не в кровать. Творец чувствовал, что стоит ему отправиться спать, как эта картина превратится в настоящий Кошмар, достойный бездушного. Как раз такого существа, как он. Поэтому сон был не лучшим выходом на эту ночь. И на всякий случай, пожалуй, ещё на пару следующих.       К тому же творец знал, чем себя занять в это неожиданно свободное время: пока он помнил, стоило записать все повреждения, которые он сегодня заметил на теле чернокостного и смог излечить. Инка до сих пор грызло изнутри при мыслях, что он оставил внезапного подопечного недолеченным. Но часть тех ран, которые он в этот раз не тронул, чернильный мог убрать только с посильной помощью самого скелета, а часть — только убедившись, что тот сможет очнуться после операции. — Хреново… — выдохнул художник, вновь примеривший на себя роль доктора, и сделал глоток из большой чашки с кофе, через неё заглядывая в свои записи.       В ответ на него глядел ровный размашистый почерк, лишь чудом и творческой жилкой спасённый от профессионального искажения. Творец исписал два полных листа, прежде чем понял, что ему нужен перерыв на кофе. Звёзды, пусть благодарствует тот, кто придумал этот спасительный напиток! Да, чернильный отдавал большее предпочтение чаю и всему богатству его сортов. Но иногда помогала только эта выжимка из зёрен. И сейчас был как раз такой случай. Инк готов был хоть всю ночь напролёт расхваливать достоинства горького напитка и заливать в себя его смесь с молоком литрами, мечтая о чём-то покрепче. Лишь бы не спать и не думать о том, что произошло в такой беспечный и, казалось бы, спокойный день.       Очередная порция кофе кончилась, и, откинувшись на спинку резного стула, художник вынужден был вернуться к тяжёлым мыслям. Перед глазами, воззрившимися в безответный потолок, мелькали строчки пометок.       Многочисленные застарелые переломы пояса верхних и нижних конечностей, рёберной клетки и тазовых костей, половина — неправильно сросшиеся… Следы ожогов, сквозных отверстий, характерные отметины от напильника или иного инструмента со схожим методом воздействия… Протёртые до чёрных синяков запястья, голеностопы, шея… Колотые микро-раны в межпозвоночных дисках… Многочисленные пятна синяков, ушибов и ссадин по всему телу… Содранная полностью кожица на берцовых, плечевых и отчасти тазовых костях… Свежие трещины лопнувшей костной ткани на ногах, вокруг суставов… Отломанный копчик…       Творец зажмурился до искр перед закрытыми глазами, резко встряхнул головой и решительно отодвинул эти мысли, заставляющие покрываться мурашками кожу, которой у него нет. Инк только мимолётно радовался, что позвоночник чёрно-красному скелету ни разу не ломали — калекой монстр не должен быть. Но сколько же на его спине шрамов… Художник мог убрать все старые следы пыток, иначе и не скажешь, которым подвергал раба его бывший хозяин, но не стал делать этого без спроса. Ему было больно смотреть на это, особенно на рабское клеймо на правой лопатке и личное, с оттиском фамильного герба-полумесяца, в центре грудины. Но Инк не знал, что значат эти следы для самого скелета, и не имел права решать за него, что бы там ни твердила бумажка, так и валяющаяся среди ненужных чернильному денег.       В конверте. У камина. Творец порывался развести огонь и сжечь всю эту дрянь, но постепенно приходил к мысли, что и эти деньги, и эти документы ему нужны. Как-то его нежеланного невольника нужно поставить на ноги. А одних средств художника не хватит на необходимые вещи и лекарства — в конце концов, даже магия Инка не всесильна.       Чернильный перестал качаться на стуле, сел вполоборота к разложенному дивану и, опершись на спинку, взглянул на видневшуюся с такого ракурса чёрную макушку. Его магия была не всесильна… Руки чернокостного, его ладони — вот что на самом деле и больше всего беспокоило творца. Инк не знал, почему бывший хозяин монстра настолько был этим обеспокоен, но он буквально полностью обездвижил пальцы своего раба прочными металлическими штифтами, заклинил их в неудобном полусогнутом состоянии. И теперь художник ломал голову, как эти широкие прочные палки вытащить из тонких костей, не превратив в процессе фаланги в пыль. И нужно ли это делать — операция по установке штифтов была самой давней, аккуратной и явно выполнялась нанятым профессионалом. Творец должен был сначала узнать, для чего они нужны, и только потом он уберёт их, если это действительно очередная попытка богатого извращенца сломать бедного монстра.       Инк потёр ладонями лицо и резко хлопнул себя по щекам, пытаясь взбодриться. Он сделал всё, что мог сделать сейчас: убрал все кровоточащие раны, трещины, синяки и ссадины, а также последствия транспортировки скелета в коробке для твёрдых — неживых — грузов, восстановил кожицу на костях, отрисовал заново копчик и вправил самые свежие переломы. Остальные неправильно сросшиеся кости придётся ломать заново, и это будет слишком больно, а кроме того — тяжело для истощённого монстра, чтобы рисковать сейчас. Как снять кляп, художник так и не разобрался. Про штифты он вспоминал ранее…       Тяжёлый вздох из груди творца вырвался сам собой. Ещё и эта странная реакция чернокостного на прикосновения. Инк старался не обращать внимание на искажения — лаги — во время лечения. Но в рёберной клетке скреблось предчувствие, что ничего хорошего подобное проявление гаптофобии, если он правильно понял симптомы, не несло.       Скрипнул стул, когда художник поднялся, и со стуком встал на положенное место за столом, направленный тонкой рукой. Чтобы не мучить себя мыслями и предположениями, нужно было себя чем-то занять. Неплохо было бы отстирать ковёр, ставший жертвой рвотных позывов чернильного…

***

      Оживлённый энтузиазмом ночной уборки, Инк не остановился на стирке небольшого ковра и до самого утра приводил весь дом в порядок. Особенное внимание он уделил пустующей сейчас спальне для гостей, решив обустроить её под нужды нового постояльца. Вдохновение завладело художником, магия творца давно не находила такого свободного выхода, поэтому белый скелет разошёлся, выпав из реальности на пару последних часов ночи и раннего утра. Потом он, конечно, настучал себе по пустой черепушке за нарушение собственных жизненных правил, но результатом остался доволен. Запыленная комнатушка была вымыта с пола и до потолка, обзавелась аккуратной резной мебелью, а также кучей полезных мелочей, и окрасилась в спокойные уютные цвета. После, если чернокостный захочет, творец может сменить обстановку. Но на первое время Инк посчитал это место идеальным для проживания многое пережившего раба.       Удовлетворившись результатом, художник вернулся на первый этаж и проверил до сих пор спящего монстра. Скелет сдавленно сипел сквозь так и не снятый кляп, заставляя чернильного виновато отводить взгляд, но в целом он был в порядке, насколько это возможно в его состоянии. Лёгкий жар грел тёмные кости, однако температура была недостаточно высокой, чтобы её сбивать. Поэтому Инк только поправил на нём стащенное из собственной комнаты одеяло и ушёл на кухню готовить завтрак. По его прикидкам скелет должен был проснуться сегодня, хотя бы ненадолго. И творец надеялся, что за время его бодрствования сможет покормить и немного расспросить невольника.       Надежды Инка оправдались, и, когда он уже заканчивал мыть оставшуюся после готовки посуду, навострённый слух заметил подозрительное шебуршание в гостиной. Глубоко вздохнув, художник сполоснул руки, выключил воду и, наспех вытерев влажные ладони, вышел из кухни. Краски он не пил со вчерашнего дня, так что эмоциональности в нём практически не было, и чернильный мог сохранять спокойствие. — Доброе утро, — не повышая сильно голоса, произнёс чернильный, бросив короткий взгляд на окно в столовой, из которого виднелось зарево разгорающегося рассвета. Было достаточно рано.       Сонно и подслеповато щурящийся скелет на приветствие не отреагировал, вяло ворочаясь под тяжёлым одеялом. Складывалось такое впечатление, что ему не хватает сил справиться даже с придавившей его к дивану тканью. Понаблюдав за шевелениями чернокостного пару минут, Инк понял, что тот никак не может вырваться из сна и ещё плохо воспринимает реальность. Ещё несколько мгновений помявшись на месте, творец решительно себя одёрнул и подошёл к дивану, после чего скинул с монстра, казалось, душащее его одеяло.       На удивление, реакция пошла мгновенно. Взгляд невольника вспыхнул ясностью, разные глаза скелета быстро нашли и опалили художника умным мрачным взглядом, таящим застарелую ненависть и загнанную глубоко внутрь агрессию. Однако, не успел чернильный удивиться, как этот же взгляд замутился, пряча остатки чистого сознания скелета, и он придушенно заскулил, смотря покорно и испуганно, прижал к груди искалеченные руки, зажимаясь. «Что это только что было?» — не понял чернильный, но разбираться сейчас не счёл уместным. — Тихо-тихо, успокойся, я не причиню тебе вреда, — вместо вопросов, он медленно поднял руки в жесте добрых намерений, ненавязчиво внимательно рассматривая лицо скелета.       Невольник действительно притих, но выглядеть спокойнее не стал. Дрожащие зрачки — белый и жёлто-синий — неотрывно следили за мимикой и действиями творца, в любой момент ожидая от него подлости. В доброту незнакомца раб не верил ни капли, давно излеченный от такой болезни, как «доверчивость». Другого художник и не ожидал. — Сядь, пожалуйста. Аккуратно, — попросил Инк, не став заострять на этом моменте внимание.       Завоёвывать доверие монстра придётся долго и постепенно, в этом деле нельзя спешить. Но начать строить себе хорошее имя можно уже сейчас. Помня о странной реакции скелета на касания, чернильный старался лишний раз его не трогать и только смотрел, как он медленно поднимается, с опаской опираясь на локти. По мере того, как чернокостный продолжал двигаться, на его лице всё чётче проступало изумление. Не больно… Привычная слабость была на месте, а вот боль, сопровождавшая почти каждое действие, схлынула почти полностью, даруя непривычную лёгкость. Когда, выполнив приказ, раб сел на краю дивана, свесив на пол ноги, он пришёл в окончательный шок. Таз больше не тянуло болезненно и ощущение неполноценности отчасти ушло, сменившись давно позабытым чувством от наличия маленькой частички его скелета на месте. — Вот так, хорошо, — в тот же момент выдохнул с оттенком облегчения творец, привлекая внимание почти утонувшего в своих мыслях невольника.       Монстр встрепенулся и нахохлился, не зная, для чего незнакомец его подлечил. Он исподлобья побитой собакой смотрел на художника, видя в лице незнакомца такого же двуличного живодёра, с которыми жил до этого. Инк ничего с этим поделать не мог и сейчас не пытался. Вместо этого чернильный опустился на корточки перед нежданно обретённой собственностью и протянул к его лицу ладонь, не трогая пока чёрные кости. Раб не дёрнулся, но дощечку кляпа закусил крепче, ожидая болезненных ощущений от касания. Однако прежде чем пальцы художника коснулись его, он произнёс: — Я должен сейчас дотронуться до тебя. Прости, но потерпи, пока я снимаю эту штуку. Если будет слишком больно, дай мне знак, хорошо?       Творец замер, дожидаясь хоть какого-то ответа со стороны скованного собеседника. Наконец, скелет послушно кивнул. На его лице промелькнуло упрямое выражение, и Инк предположил, что в этой просьбе он его ослушается. Будет терпеть, как бы больно не было. Плохо. Но отступать было поздно, и художник коснулся первого серебристого крючка, зацепленного за край нижней челюсти скелета. Потянул, и зрачки невольника резко сузились…

***

      Чернильный сглотнул вязкую чёрную субстанцию и вновь погладил дрожащего скелета по голове, забывшись. Склонившийся монстр вздрогнул заметнее, по чёрному черепу прошлась волна лагов, и Инк торопливо одёрнул руку. Закусил губу, оставляя на ней новый прокол на нервной почве, и сглотнул собственную чернильную кровь. Снятие этого пыточного устройства превратилось в новое испытание для творца и очнувшегося невольника. Тонкие прочные цепочки сложной сетью опутывали кости у рта скелета, крючки на их концах были острыми и цепкими — художник уже себе все пальцы изрезал. Поэтому, так как Инк не хотел навредить чернокостному ещё больше, их занятие затянулось. А под конец ещё и выяснилось, что последние две цепи, перекрещиваясь за позвоночником, держались на ввинченных в череп шурупах. — Потерпи ещё чуть-чуть, — одними губами сложил творец, самыми кончиками пальцев аккуратно выкручивая эти шурупы.       Чтобы свободно доставать до этих мест, пришлось попросить скелета нагнуться, склоняя голову. Сам художник наполовину забрался на диван, пристроившись с левого бока от монстра, и теперь пытался закончить свою работу, параллельно удерживая вновь вставшую в горле тошноту. Это каким же нужно быть садистом, чтобы так издеваться над живым, к тому же разумным, созданием?!       Наконец, металл поддался ловким пальцам, Инк смог распутать последние цепи и, положив ладонь под челюсть скелета, отстранился. Хитровыдуманный кляп ещё и держал эту кость, поэтому художник опасался, что монстр не сможет её контролировать и как-то навредит себе. Это продолжительное касание было определённо не приятно чернокостному, но, по мнению чернильного, необходимо.       Уверенность Инка несколько поблекла, когда он вновь взглянул в лицо выпрямившегося невольника. Дрожащие, маленькие, блеклые зрачки смотрели в никуда и влажно блестели, из глазниц текли непрошенные слёзы, дыхание было прерывистым, мелким и сбитым, а само лицо отражало всю пережитую скелетом боль. Торопливо художник вытащил из его рта саму металлическую дощечку кляпа, замечая на ней отпечатки зубов монстра и следы крови, слюны и растворяющейся магии. Облегчённый тихий вздох был таким слабым и мимолётным, что творец решил, будто ему это показалось. Но после скелет стал выглядеть немного лучше, чуточку расслабленней, и чернильный уверился, что ему не показалось. Он и правда ещё немного облегчил состояние монстра. — Я сейчас уберу руку. Выдержишь? — несколько мгновений спустя вновь спросил творец, бросив быстрый взгляд на так и стоявший рядом набор лечебных красок.       Заметив новый слабый кивок, Инк опустил ладонь и пронаблюдал, как рассеялись лаги, а сам скелет поднял руку, предплечьем придерживая пострадавшую кость. От мимолётного взгляда на искалеченную ладонь на лицах монстров проскользнуло одинаково болезненное выражение, однако ни один из них этого не заметил. Художник в это время поднял кисть и, набрав краски, вернулся к своему пациенту. — Не дёргайся, ладно? Я сейчас уберу царапины и проколы, в этом нет ничего страшного.       Ответа на этот вопрос творец не получил, но, пока он зарисовывал ранки, невольник послушно позволял вертеть своим черепом, как чернильному будет угодно. Вид при этом у монстра был такой, словно он наслаждался самой возможностью сцеплять зубы, претерпевая неприятные щиплющие ощущения от действия стирающей повреждения краски.       Что ж, начало положено.