Пёс

      К вечеру чернокостному скелету резко стало хуже. Сон, вопреки надеждам творца, не помог. Когда Инк зашёл проведать невольника вечером, от него буквально разило жаром. Прикосновение к чёрным костям только подтвердило опасения художника — лаги почти не проявились, а вот его собственные пальцы словно обожгло. Плохо. Очень, очень плохо. Лихорадка — настоящее испытание как для больного, так и для тех, кто находится рядом с ним. — Чёрт, — резко выдохнул художник и спешно вылетел из комнаты.       Инк помнил, как сбивал температуру у своего близкого друга. Такое яркое воспоминание не могла потерять даже его дрянная память. Полторы недели они с Дримом посменно дежурили возле постели скелетика, не оставляя его без внимания ни на мгновение. Одиннадцать дней магия пыталась сжечь своего хозяина изнутри. Но Блу — сильный и крепкий монстр. Он выкарабкался благодаря помощи друзей и собственному упорству и очень быстро восстановился. Уже через две недели вновь скакал по округе и зазывал посетителей в свою пекарню. Устроил друзьям целый пир в благодарность за заботу.       Чернокостный скелет таким не был. Сильно ослабленный, истощённый и покорный судьбе, он не казался способным пережить настолько сложное испытание. Но художник не отчаивался и не опускал руки. Если у подопечного не хватает собственных сил, чернильный отдаст все свои. Если не хватит стремления к жизни, Инк может заменить его своим упорством. Он пообещал, чёрт возьми, помочь! И свои обещания, какими бы спонтанными они ни были, творец привык исполнять.

***

— Тшш, тихо, всё хорошо, — проговорил художник, когда с уст скелета сорвался новый слабый, беспомощный стон.       Всё тело горело. Создавалось ощущение, словно по костям течёт настоящая раскалённая лава. Она оставляла за собой обожжённый желоб, который вскоре наполняли новые волны жидкого огня. Душа больно пульсировала, будто норовила разрастись до невероятных размеров и разорвать грудную клетку, чтобы вырваться на свободу. Пытаясь её успокоить, нестерпимо желая хоть немного охладиться, скелет тяжело, шумно дышал, пытаясь захватить как можно больше воздуха. Но ничего не получалось, жар не стихал, а болезненное тянущее ощущение в костях только нарастало. Казалось, его можно было немного унять лишь свернувшись комочком и забившись под какой-нибудь тяжёлый душный плед. Однако сил на это действие не хватало, и даже слабые потуги кто-то останавливал, решительно удерживая скелета в одном положении на спине. Было так странно. До мутного пылающего сознания почти не доносилась боль от прикосновений к мокрым костям, липким от пота и магии, выступившей капельками жидкости…       Эррор истово желал увидеть того, кто сидел рядом с ним и придерживал чёрно-красные кости, когда он пытался шевелиться. Но как бы монстр ни напрягал глазницы, сквозь ворох застилающих их помех и пелену непрошенных ядовитых слёз ничего не было видно. И холодная тряпка, которую он упорно скидывал с лица, раз за разом возвращалась на лоб. А с ней приходила и боль, раскалённым металлическим кольцом обхватывающая череп и давящая, давящая в попытке раздавить не менее жаркие кости. Что бы его потом ни ждало, такую боль — непонятную, сильную, непрерывную, постоянно терпеть он не мог. И, пытаясь хоть немного её унять, чернокостный делал всё, что было в его жалких силах.       Однако этого оказывалось, конечно же, недостаточно. Вскоре находящийся рядом разумный победил, и холодная тряпка задержалась на пылающем лице скелета. Минуту Эррор уязвлённо-беспомощно скулил, с силой жмуря глаза. А потом ощутил капельку облегчения — жгучий холод отступил, и на смену ему пришла приятная лёгкая прохлада. Это было настолько хорошо, что монстр не удержал в себе облегчённый вздох. И больше он не отворачивался от норовившего его тронуть влажного полотенца. Вздрагивал, когда всполоснутая в холодной воде ткань вновь касалась его, но в какой-то момент даже начал поддаваться ей навстречу, пытаясь продлить это приятное ощущение, вытаскивающее его из огня боли. — И не так это страшно, верно? — одними губами сложил художник, победив в короткой борьбе с мечущимся по постели невольником.

***

      Это было сложно. Справиться с жаром и болезненным бредом чернокостного оказалось очень сложно. Температура тела монстра упорно не хотела опускаться. Сам он постоянно скулил и умолял отпустить его, прекратить этот ужас, убивая слух своим неконтролируемым голосом. Любую попытку помочь, каждое движение художника или касание к чёрно-красным костям, скелет воспринимал с ужасом и пытался всячески этому помешать. Он постоянно ёрзал, ворочался, дёргался в попытке защититься, однако только причинял себе больше вреда, вынуждая творца, невзирая на страхи невольника, действовать жёстче и решительней. В конце концов, Инку удалось на деле убедить раба, что своими действиями он только помогает, и сопротивление стихло.       Часы утекали один за другим. Художник почти безвылазно сидел у постели скелета: менял мокрые полотенца, когда они нагревались, периодически обтирал тёмные кости и постоянно бормотал какие-то ободряющие глупости, возясь с невольником, как с маленьким запуганным ребёнком. Подопечный и казался творцу несчастной крохой. Истощённый голодом и пытками монстр выглядел невероятно маленьким и тощим. Особенно сейчас, когда он, полностью открытый, сияющий болезненным ультрамариновым румянцем, лежал перед чернильным и несвязно лепетал испуганный бред. — Всё будет хорошо. Только не переставай бороться, и всё будет хорошо, — упорно твердил художник в ответ на каждую мольбу прекратить эту пытку.       Потом часы сменились днями. Инк всё также не оставлял свой пост у чужой кровати. Но с каждым прошедшим днём ему становилось всё тяжелее выполнять взятые на себя обязательства. Даже с Блу он возился напару с Дримом, и они в любой момент могли подменить друг друга, давая одному из них время на короткий отдых. В гордом одиночестве художник не справлялся, хотя и не желал этого признавать. Подумаешь! Он пятые сутки спал урывками по несколько минут и перекусывал спешно, на ходу и как-то между делом. Он справится! В конце концов, он ведь бездушный упрямый творец, а не обычный монстр. К тому же, как оказалось, невольник был упрямцем ему под стать: как бы плохо ему ни было, что бы он ни бормотал, но сдаваться чернокостный не торопился и продолжал цепляться за свою жизнь.       А потом в дом творца ворвался бело-синий ураган по имени Блуберри. Обеспокоенный долгим отсутствием художника в зоне видимости скелет решил сам нанести другу неожиданный визит. И даже запертая дверь вкупе с отсутствием ответа на вежливый стук его не остановила. Наоборот, не на шутку всполошила энергичного пекаря. А дверь… Ну, дверь серьёзным препятствием для сына Главы Королевской Стражи не стала. Оказавшись в доме, Блу быстро нашёл и невыспавшегося художника, и всё также лихорадящего чёрно-красного монстра. Застал картину маслом в самый интересный момент: Инк как раз пытался удержать на месте бьющегося в очередном припадке монстра, не обращая внимание на то, что тот упорно оставлял синяки на его плечах, бездумно махая в воздухе руками. Времени на вопросы и раздумья у младшего скелета не было, да его и не стопорили такие мелочи. Едва увидев проблему, Блу тут же кинулся помогать с её решением.       Вдвоём утихомирить буянящего слабого монстра оказалось проще простого. А потом пекарь, оценивающим взглядом осмотрев невыспавшегося друга, категоричным тоном отправил того есть, спать и приводить себя в порядок. Пост художника на стуле возле кровати невольника занял Блуберри, ничего о сложившейся ситуации не знавший, но готовый всеми силами помогать приятелю в уходе за неизвестным ему скелетом. Он знал, как нужно обращаться с болеющими скелетами — собственный опыт и рассказы друзей помогали — так что для него особенной проблемой посиделки рядом с невольником не стали.       Инк приход друга сначала принял за глюк, вызванный сильной усталостью. Глюк был очень настойчивым и решительным, так что его требованиям уже плохо соображавший творец не смог не подчиниться. Когда же чернильный выспался — слава Звёздам, без снов — и более-менее восстановился после одиночного марафона «доброй помощи», реальному присутствию друга в своём доме он почти удивился. Хотел даже ради такого случая потянуться за настоящим удивлением, но содрогнулся от этой мысли и быстро одёрнул себя. Вместо этого засыпал Голубику вопросами. В ответ был отправлен менять воду для полоскания тряпок. Блу не желал тратить время на разговоры о том, что он может выяснить позже. Ни художник, резко прекративший пить свои краски, ни незнакомый монстр в его доме, выглядящий так, словно его отобрали у фанатичного вивисектора, скелетика не смущали. Он уже с головой был в тех же заботах, которые принял на себя его друг.

***

      С приходом второго близкого художнику друга в дом творца пришла какая-никакая размеренность. Инку больше не приходилось истощать себя постоянным присмотром за подопечным: Блу быстро сообразил, что к чему, выработал свою тактику взаимодействия с перепуганным рабом и дал чернильному возможность делать передышки. А когда творец полностью оправился от результатов своей самонадеянности, они смогли объединить усилия. К процедурам невольника, помимо обтирания и прочих народных методов, добавились купания в тёпленькой воде, заворачивания в мокрые простыни, а также приёмы жаропонижающих лекарств, которые Инк смог купить, благодаря тому, что было с кем оставить чернокостного на время его недолгого похода в город.       Совместными усилиями, и в это определение входила также борьба самого монстра, им удалось отвоевать у бушующей магии её владельца. Через две долгие недели — бесконечные, по мнению всех троих скелетов — жар, наконец, утих. Когда после очередной кормёжки лёгкой, чуть тёплой похлёбкой художник коснулся лба подопечного и не ощутил прежней высокой температуры, в гостевой комнате раздался сдвоенный облегчённый вздох. Сам страдалец этого не слышал. Всё прошедшее время он только бредил, ел и спал и сейчас находился как раз в последнем состоянии. Но впервые за две недели его сон был крепким, глубоким и спокойным — жестокое подсознание тоже вымоталось и не стало подкидывать скелету очередной кошмар.       Друзья после вердикта чернильного с превеликим удовольствием последовали примеру невольника. Радость радостью, облегчение облегчением, а даже вдвоём под конец они сильно вымотались и возможность хорошенько выспаться посчитали лучшей наградой за свои тяжкие труды.

***

— Вот оно, значит, как, — протянул Блу, сидящий за столом на кухне художника, в ответ на рассказанную другом историю.       Конечно, Голубику пробрало до мурашек услышанным. Но он уже видел тёмного скелета, за прошедшее время успел рассмотреть его как следует и был готов к тому, что узнает нечто очень неприятное о прошлом несчастного. Только не ожидал, насколько всё будет ужасно. Становилось больно от одной мысли, что кто-то мог пережить что-то настолько отвратительное и аморальное. И страшно от того, что на свете существует монстр, который мог сотворить подобное.       Друзья помолчали, каждый погрузившись в свои не радужные мысли. Блу пытался справиться с чувствами, обуявшими его. Он уже знал, что к увиденному в ужасном состоянии скелету относится только с сочувствием. Но ещё не мог определиться со своим отношением ко всему рассказу в целом. Даже по меркам скелетика, привыкшего всему искать оправдание, история была мерзкой. Слишком много жестокости для одного монстра…       Инк в свою очередь досадовал из-за того, что случайно втянул приятеля в свои проблемы. Конечно, он был благодарен другу за неоценимую помощь. Но всё же не хотел обременять монстра, которому хватало и своих забот. Правда, художник понимал, что Голубику, упрямого донельзя в некоторых вопросах, он теперь не отговорит от участия в лечении невольника. Может, это будет даже неплохой идеей… Мысли резко свернули к привычной в последнее время теме. Касательно необходимости ещё больше растянуть время восстановления чернокостного. Он надеялся, что монстр окрепнет к концу месяца, и появится возможность либо вправить ему кости, либо убрать из ладоней штифты, делающие невольника фактически беспомощным. Но эта лихорадка попортила художнику все планы… — Знаешь, я рад, что он попал к тебе, — вдруг произнёс Блуберри, постучав ложечкой о стенку чашечки. — М? — резко вынырнул из своих размышлений чернильный, не поняв, к чему ведёт друг. — Я бы на твоём месте не справился. Да даже не знаю, кто бы смог, — честно признался юноша, отдав должное медленно остывающему чаю. — А вот ты сможешь. Просто потому что ты — это ты. — Ну не знаю. Ты не хуже меня заботился о нём всё это время, — возразил творец. — Может и так, — скелет пожал плечами и тут же мотнул головой, — но когда я вмешался, я не знал ничего об этом парне. Мало ли, может ты решил вернуться к врачебной практике, но не рассчитал силы? А теперь, после всего увиденного и услышанного, я не смогу оставаться спокойным перед ним. Я даже рад, что в моём присутствии он почти не бредил.       Инк отвёл взгляд, когда Голубика упомянул об этом. Чернокостный в бреду не говорил ничего связного, не вспоминал прошлого в сбитом бормотании. Только просил. Умолял остановиться и не делать ему больно. Хотя самое жуткое было не в этом. А в том, что к приходу Блуберри монстр совсем перестал говорить. И художник опасался, что после этой ситуации, которую он почти не мог контролировать, скелет ещё больше замкнётся в себе. А также понимал, представляя на своём месте разумного, способного чувствовать, что любой другой в такой ситуации опустил бы руки. Фактически, это был его провал, как опекуна. Если бы не помощь Блу, кто знает, может, невольник и не пережил бы эти две недели. Теперь ещё неизвестно, к каким последствиям приведёт его болезнь… Чувство вины в такой ситуации могло бы перевесить всякое желание бороться. Но Инк его не ощущал. Он просто принимал, как факт, что ему придётся проделать больше работы, чем он предполагал. — Наверное, ты прав, — наконец кивнул чернильный, придя к выводу, который, возможно, сделал и его приятель. — Только долго без красок не ходи, — Блу неуверенно улыбнулся в кружку, исподлобья посматривая на друга искристыми хитрыми глазами. — Иначе с таким опекуном, который вечно ходит с безразличной миной, он восстановится, но станет заикой. — Как только так сразу, — фыркнул творец, откидываясь на спинку стула. — Вот перестану блевать чернилами от его вида, действий и слов, так сразу осчастливлю окружающих своими эмоциями.       Голубика поёжился от этой фразы художника. Он даже думать не хотел, что такого видел его бездушный друг, чтобы его так часто тошнило. Парнишка опустил взгляд в кружку. Ему нужно было возвращаться в пекарню, всё-таки он пропал в доме творца на две недели. Покупатели явно будут недовольны просрочкой заказов, да ещё и отец может разволноваться. Но Блуберри всё никак не мог заставить себя сообщить другу о своём уходе. Что-то мешало, запирая слова в глотке, хотя Блу знал, что Инк спокойно и с пониманием воспримет его бегство.       А потом на кухне вдруг стало слишком тихо. Младший скелет за своими мыслями не сразу заметил это. Но вскоре понял, что со стороны художника не доносится ни звука, хотя последние несколько минут он поддавался своей вредной привычке и со скрипом раскачивался на стуле. Подняв на творца взгляд, Голубика заметил, что тот напряжённо замер, всматриваясь в проход на второй этаж.       Внезапно Инк подскочил с места и, ведомый нехорошим предчувствием, торопливо побежал в гостевую комнату. Распахнул дверь и увидел спокойно спящего под тонким одеялом чернокостного скелета, но не успокоился. Подошёл, снова положил ладонь на лоб монстра, замечая вновь ставшее подозрительно малым количество искажений, и поражённо замер.       Мало им было долгой лихорадки. Теперь истощённый скелет, ещё больше вымотанный надолго задержавшимся жаром, холодел, теряя последние остатки магии, и грозил вот-вот опустошить свой немаленький резерв. А полное отсутствие магии для монстра становится равносильно… — Блу, он умирает, — не отстраняясь от невольника, надломлено прошептал художник, услышав, как за спиной скрипнули половицы под весом догнавшего его друга.