Пёс

      В ванной Эррор был таким же беспокойным, как пару недель назад в душе. Казалось, он боялся возможности стать утопленником при непосредственном участии Хозяина в этом деле. Или не казалось… Однако мешать творцу вновь его отмывать скелет и не думал. Только мелко трясся под руками художника, сиял ярким синим румянцем на скулах и периодически бросал полные паники, стыдливые взгляды на владельца. Опасался, что тот может резко изменить своему добродушно-сдержанному поведению и, если не утопить невольника в тёплой воде, то как минимум изнасиловать. Также Эррор не исключал ещё тысячу и один способ того, что с ним можно было сделать в нынешнем состоянии и положении. В конце концов, было за что, по мнению самого раба.       Однако, что бы себе чернокостный скелет ни надумывал, водные процедуры закончились без эксцессов. Инк не позволял себе лишнего, он в таком ключе даже не думал. Мыслями художник уже был на следующем пункте его неписанного плана, где требовалось покормить невольника. А там недалеко оставалось до новой встречи с подушкой. И в этот раз он-таки обещался добраться до своей комнаты.       Но и чаяниям творца не суждено было сбыться, так как, неожиданно, подопечного монстра стошнило от приготовленной им еды. Немало удивлены были как сам раб, так и его владелец. Хотя последний скорее просто изобразил удивление, поддерживая общее настроение, образовавшееся в тот момент на его кухне. Это не отменяло, однако, того факта, что чернильному пришлось убирать результат нежданного происшествия и придумывать что-то новое, чем можно было бы накормить невольника. Было сложно, ведь Инк и так предлагал скелету очень лёгкие блюда. Но художник смог справиться с этой задачей, найдя очень интересный выход из положения. В итоге Эррор на пару часов был отправлен на диван оправляться от последствий внезапной рвоты, после чего оказался с чаем накормлен маленькой кучкой сладостей, заменившей скелету полуночный ужин.       Никогда ещё ранее Инк не видел, чтобы на вкусности, вышедшие из-под заботливой руки Блуберри, сначала смотрели с таким подозрением и ужасом, а позже неверием и робким, трепетным восхищением, когда монстр попробовал первую конфетку и кусочек маршмеллоу. Из-за нежелания творца повторять опыт с бульонами и овощами чаепитие растянулось, позволив невольнику тщательно распробовать все предложенные лакомства и окончательно выпасть в очередной ступор. И только ближе к первому часу ночи полностью выбитый из колеи скелет, неторопливо накормленный и, к счастью, не торопящийся вновь блевать, был уложен спать во всё той же гостевой комнате. Художник только и успел, что торопливо перестелить кровать чистым бельём да порадоваться полной дезориентации подопечного, не позволившей ему испугаться перспективы спать в постели.       Вновь получивший море впечатлений от пережитого дня раб быстро и крепко уснул. А вот чернильный, в свою очередь, в эту ночь глаз сомкнуть больше не смог. Перед ним всё время маячила отнюдь не идеалистическая картина забитого невольника, впервые в жизни попробовавшего сладости и потому не знавшего, как на их сладко-приятный вкус реагировать. Не удивительно, что в скором времени Инк обнаружил себя не в спальне, под одеялом и головой на желанной подушке, а в мастерской, которую не посещал больше двух недель. Там так и стоял не законченный в роковой день получения посылки холст… На него, потеряв прошлую идею, творец даже не взглянул, а сразу же взялся за новый и на следующие часы выпал из реальности, погрузившись в работу под светом магических ламп.       Когда художник закончил портрет и убрал его к другим завершённым работам, пряча среди абстрактных картин, уже занимались первые искорки рассвета. Наконец, Инк хотел — чувствовал, что может — потратить оставшееся до полноценного утра время на короткий сон. Однако добраться до кровати он так и не смог: уже в комнате, в шаге от постели, его настиг крик, полный страдания и всеобъемлющего страха. Тяжело вздохнув, творец только обласкал своё спальное место взглядом и отправился в гостевую комнату, где ни свет ни заря проснулся из-за кошмара его подопечный.

***

      Дни проходили один за другим. Нервное напряжение, не отпускавшее художника с момента получения злосчастной посылки, начинало рассеиваться, сглаживаясь размеренной повседневностью. Конечно, полностью расслабиться творцу никто не давал: каждый раз, когда он допускал подобные мысли, очередной неприятной ситуацией невольник в его доме напоминал о своём присутствии и связанных с этим заботах чернильного. Но постепенно новообретённые обязанности становились для Инка привычной частью его быта, а сам он претерпевался к своей необычной компании, усмиряя непроизвольные реакции организма на внезапно всплывающие детали из прошлого чернокостного скелета.       Было сложно. Подопечный монстр отличился не только уникальной для их вида внешностью, но и полной бытовой беспомощностью. Первые дни скелет почти не мог самостоятельно двигаться. Хотя брыкался, когда Хозяин делал что-то слишком, по его мнению, странное, весьма бойко. Так, например, он остро воспринимал утренние осмотры, когда художник особенно внимательно изучал криво сросшиеся старые переломы или скованные штифтами пальцы, продумывая способ приведения в порядок всего этого безобразия. Если чернильный не успевал закончить до того, как сонная одурь отпустит скелета, он попадал под неконтролируемый приступ паники. И потом ещё долго успокаивал невольника, с ужасом ожидающего реакцию владельца на его неосознанное сопротивление.       Но Инк молча терпел, когда раб оставлял на его теле синяки, и выполнял взваленные на себя обязанности опекуна. Кормил, поил, изредка носил поплескаться в ванную и постоянно пытался чем-то развлечь. С последним дела обстояли откровенно тяжко. Разговоры невольник не поддерживал, вечно опасаясь сказать что-то не то и нарваться на эфемерное наказание. Читать не умел. Слушать не хотел, одаривая художника при каждой попытке почитать ему что-то таким взглядом, будто скелета сейчас хватит удар. Поручить монстру какую-то мелкую работу по дому или занять рукоделием Инк по понятным причинам не мог, считая откровенным издевательством даже мысли об этом. Так что в конце концов чернильный оставил чернокостного в покое. После трёх дней активных попыток чем-то занять скелета, вынужденного лишь отдыхать и восстанавливать силы, творец позволил ему просто переваривать всё произошедшее с ним, не отвлекаясь на маячащего рядом Хозяина.       К тому же, художник вспомнил, что так и не закончил три заказные картины. А до конца срока исполнения оставалось меньше полутора недель… Следующие дни Инк постоянно сидеть рядом с невольником уже не мог. Каждый день проходил как по расписанию. Он просыпался, проверял подопечного, делал заметки в специально для чернокостного заведённом журнале лечения, готовил завтрак на двоих, кормил скелета и ел сам, после чего оставлял монстра в комнате или в гостиной, куда реже устраивал его рядом с собой, и шёл рисовать в мастерскую. Полотна были большими и детальными, так что возился с ними творец до самого вечера с перерывом на обед. Потом наступало время ужина, чаще всего — весьма позднего, и Инк объявлял отбой до следующего утра или, как случалось большую часть ночей, до первого кошмара раба.       Эррор против такого распорядка дня не протестовал. Он вообще не мог, и не считал, что имеет право перечить своему Хозяину. Скелет был тихим и послушным, старался не привлекать к себе лишнее внимание и выполнял все странные поручения владельца. Хотя от этих самых требований пребывал в перманентной растерянности. Ни разу за прошедшее время целенаправленно творец не причинил ему боли, не попытался нарочито унизить или хотя бы заставить выполнить что-то, что монстру было не по силам. Инк вообще никакими приказами невольника не обременял, ограничившись требованиями послушно есть с его помощью, не скулить от страха в ванной и отдыхать с жёстким запретом напрягать истощённое тело. И с каждым днём это беспокоило чернокостного всё больше и больше.       Постепенно он вспомнил некоторые моменты из разговора, состоявшегося, когда он только очнулся после лихорадочного бреда. Воспоминания заставили чувства, обуревающие Эррора, постепенно трансформироваться в душащую его вину. Монстр доставлял владельцу неудобства. Он стал причиной лёгкого истощения, бессонницы художника и постоянно оставлял на белых костях синяки, забываясь в приступах паники. Эти факты, плюс отсутствие жестокости со стороны Хозяина, плюс непривычное, мягкое и внимательное, обращение к рабу не позволяли чернокостному сконцентрироваться на такой привычной ненависти к разумному, владеющему его жизнью. А вот полное отсутствие эмоций у творца, наоборот, вынуждало сомневаться в искренности действий и бескорыстности его порывов.       То, что у монстра оказалось неожиданно много свободного времени на раздумия, легче ситуацию не делало. Эррор не мог отрешиться от собственных сумбурных мыслей. Он всё больше путался в своих воспоминаниях, терялся среди странных, новых и привычных старых эмоций. И всё это на фоне постоянного ожидания, что вот-вот Хозяин снимет маску добрячка и вернёт невольника в тот ад, в котором он жил многие годы до этого. С каждым прожитым без истязаний днём подобная перспектива становилась всё страшнее и, казалось, ближе. Но она никак не претворялась в реальность…       Под давлением таких размышлений невольник с каждым днём становился всё тише, он только больше замыкался в себе. Даже когда его кости окрепли достаточно, чтобы монстр смог, пусть и с поддержкой, передвигаться на своих ногах, слезать с постели скелет не торопился. Всё чаще он забивался в примыкающий к стене угол кровати и робко стягивал на себя одеяло, ненароком отданное ему чернильным. То самое, в котором его носили первый день пребывания в новом доме. Невольник кутался в него и из своего укрытия волком или, скорее, побитым щенком смотрел на владельца. В такие моменты, бывало, в чёрном черепе проскальзывало призрачное чувство презрения к самому себе за растущий груз вины перед белым скелетом, заставляющим его так нервничать. Правда, испытывая это почти неосознанно, Эррор совсем не замечал подобных мыслей.       А вот Инк проскальзывающие в чёрно-красном скелете изменения старательно отслеживал. Он был не слишком хорош в психологии, но свои представления о допустимых в тяжёлых случаях действиях имел. Когда попытки аккуратно подвести монстра к сотрудничеству в его лечении не возымели результатов, художник перешёл к другой тактике. И теперь ждал, пока подопечный сам придёт к критической точке, в которой уже не сможет держать всё в себе, играя роль послушной вещи. Правда, был определённый шанс, что скелет потеряет рассудок на полпути к нужному результату. Но в их случае риски неизбежны, и художник считал это оправданным. А что касается времени, которое потребуется рабу, чтобы пройти этот путь… Все, кто говорил о безмерном терпении творца, были правы. Он может подождать столько, сколько потребуется.