Пёс

      Несмотря на опасения Инка, после слов насилу выпровоженной женщины шугаться его или вновь вспоминать о самых отвратительных моментах из его жизни невольник не стал. И следующие несколько дней вёл себя поразительно спокойно. Даже кошмары ненадолго отпустили его измученный разум. Хотя скелет был всё так же болезненно и беспрекословно послушен. Кроме того, художник замечал, как его подопечный всё глубже и глубже уходил в свои мысли. Чернокостный монстр почти не реагировал на окружающую реальность.       На самом деле он слышал всю краткую беседу творца и человеческой женщины. И чужие слова крепко засели в его черепе, ломая выстроенную через боль и унижения привычку не задерживать сложные мысли в голове. Было тяжело переступить через себя, через страх боли. Не физической — моральной, которая могла сломить его тщательно хранимую где-то глубоко внутри, растрескавшуюся, но не разбитую личность. Эррор не хотел уничтожить себя собственными мыслями и нашёл лучшее, по его мнению, решение, чтобы избежать этого. Он запер собственное «я» где-то на задворках сознания, превратился в покорную, вечно испуганно скулящую псину. Сделал всё, чтобы сохранить возможность вернуть настоящего себя. Когда-нибудь. Когда представится подходящий момент.       Наконец, через полмесяца существования в доме художника, осмысленного, проведённого не в лихорадочном бреду, Эррор позволил себе по-настоящему о чём-то подумать. Было рано. Звёзды, если бы в тот момент, когда скелет на это решился, он мог мыслить так же остро и расчётливо, как когда-то, он бы себя одёрнул! Но скелет посчитал, что должен был трезво оценить услышанное, и зацепился за навязчивые мысли. Вцепился в них, отрешаясь от всего происходящего вокруг. Крутил в голове, пока голоса в отдалении не сложились в слова, слова — во фразы и, в конце концов, фразы не обрели смысл.       Его новый Хозяин был доктором. Врачом. Даже предположение женщины об их любовной связи — абсурдной, с точки зрения обоих скелетов — меркло перед этой новостью. Чёртов творец был чёртовым доктором. Таким же, каким был тот человек, много лет назад сделавший его беспомощным инвалидом, неспособным не то что постоять за себя, а просто жить без посторонней помощи. Но человек не был его Хозяином, а этот скелет — был. И он мог сделать с ним всё то, что не мог сотворить нанятый прежним владельцем медик, стеснённый рамками договора. Эррор не помнил, каким был врач, занявшийся его руками. Тот месяц в его воспоминаниях сохранился сплошным размытым пятном, полным угнетающих эмоций, но лишённым чётких картинок. Однако монстр был уверен, медик с удовольствием выполнял предложенную Кошмаром работу. Всё же, такой уродец, как он, являвшийся таковым даже среди монстров-скелетов, — отличная подопытная крыса…       Лицо обдало жаром. Затем на смену ему пришла жгучая боль, словно от кислоты, щедро пролитой на череп. По костям побежала горячая густая жидкость. Скелет резко пришёл в себя от этой боли и взглянул на мир вокруг осмысленным взглядом. Первыми на глаза попались его ладони. Искалеченные, исколотые металлом, скрюченные в неестественном положении пальцы. И все они были в крови. Его крови. А на остриях шурупообразных штифтов рассыпались пылью ленточки содранной надкостницы и крошки чёрных костей.       От этой картины перед лицом на внезапно ясное сознание единым валом обрушились воспоминания ужасов, пережитых в тот далёкий год. Не смея отвести от рук взгляда расширившихся до предела глазниц, дрожащих мерцающих зрачков, не смея даже мимолётно шевельнуться, Эррор скривил рот в неровном оскале — болезненной отчаянной гримасе — и закричал. Закричал так громко, как никогда в своей сознательной жизни себе не позволял, вжимаясь в угол своей кровати с такой силой, что заныли будто зажатые в тисках рёбра, и спину ошпарило болью трещащих под давлением позвоночных гребней.

***

      Внезапный крик со второго этажа оторвал художника от мирного бытового занятия. Инк в этот момент как раз закончил с приготовлением обеда и уже протирал вымытую посуду, когда дикий вой пронзил его слух, заставив крупно вздрогнуть. Недосушенная тарелка выпала из ослабевших рук и с трагичным звоном разбилась. Но творец едва ли обратил на это внимание или хотя бы услышал тихий шум. Он к тому времени уже был на полпути к гостевой комнате.       Инк остановился перед самой дверью. Перевёл дыхание и по выработанной привычке хотел было уже постучать, чтобы не пугать резким вторжением. Однако новый крик, прозвучавший, едва утих первый, вынудил действовать быстрее. Сжатая в кулак ладонь расслабилась, торопливо опустилась на ручку, провернула её до щелчка, и художник ворвался в комнату. Резко распахнутая дверь не врезалась в стену только потому, что скелет до сих пор крепко придерживал её рукой.       Крики резко стихли. При виде картины, представшей взору художника, его пальцы болезненно сильно, до судорог сжались на дверной ручке. Инк почувствовал, словно он вернулся в первый день получения живой посылки. В несуществующем горле, как в тот день, даруя горько-химический привкус, встали чернила.       Невольник, сгорбившись, сидел в полюбившемся ему углу, поджав кривые ноги к груди. Нет, не просто сидел. Монстр водил стопами по постели, пытаясь сильнее вжаться в пересечение стен позади него. Вдавливал пальцы в простыни и отодвигался назад, сминая ткани, словно хотел слиться с твёрдыми плоскостями. Судя по хрусту, почти не слышному даже в мгновения тишины, скелет совершенно не контролировал силу, с которой он это делал. А её, вопреки здравому смыслу, хватало… Рядом, наполовину соскользнув на пол, валялось скинутое непонятно как и когда одеяло. Больше почти никак чернокостный не двигался. Даже руки продолжал держать на согнутых коленях. Окровавленные руки, дрожащие настолько сильно, что это ясно было видно даже смотревшему с другого конца комнаты творцу. Невольник в целом весь дрожал до тихого стука кости о кость.       Но что больше всего поразило художника, так это лицо чернокостного скелета. Ярких синих полос не было видно. Их полностью скрывали прочертившие кости глубокие неровные борозды царапин. Из ран, создавая новый узор, тонкими ручейками вытекала кровь, частично уже размазанная по скулам. Однако невольник, кажется, не обращал на нанесённые самому себе травмы никакого внимания. Он всё смотрел и смотрел на свои руки, раздавленный грузом свалившихся на него воспоминаний. А когда дверь открылась, поднял взгляд разноцветных глаз на вошедшего.       Он у скелета был совершенно стеклянный. Монстр словно не видел художника, не узнавал монстра, который присматривал за ним вот уже больше месяца. Всё смотрел, не видя, и продирал бездушное существо до самого нутра безумным, полным первобытного ужаса выражением, застывшим в расширившихся от болевого шока глазницах. Прибивал к месту, почти силком вколачивая в ступор. Однако когда дрожащие, нездорово мигающие зрачки исчезли из кроваво-красных глазниц, скрывшись за полотнищем помех, чернильный смог сбросить охватившее его оцепенение и на негнущихся ногах подошёл к кровати подопечного, по пути сглотнув навязчиво требующие выхода чернила. — Приятель, ты слышишь меня? — с трудом опускаясь на корточки, чтобы не нависать над перепуганным монстром, спросил художник.       Инк ожидал любой реакции, вплоть до её отсутствия. И оказался готов встретить новую волну страха со стороны невменяемого собеседника. Невольник вполне ожидаемо сжался сильнее, потерянно прижал руки к грудине, повернувшись точно на источник звука. Он всё ещё не видел художника. Перед тёмным монстром сидел не нежданный опекун, а олицетворённый палач из кошмара, настигший его вне сна. Если бы мог, чернокостный закричал бы. Но с приходом творца он не мог выдавить из себя ни звука. Только хрипел и, кажется, начинал задыхаться. Даже заплакать не мог — полные помех глазницы оставались сухими.       От звуков чужого голоса Эррор вынырнул из своего подсознания. Но этого было далеко, или точнее, совсем не достаточно, чтобы притушить его паническую атаку. Единственное, скелет вытащил ужасы, с которыми столкнулся, из своей головы в реальность. И сейчас эти ужасы в лице присевшего перед кроватью незнакомца готовы были похоронить монстра под собой. Раздавить, растоптать и убить окончательно и бесповоротно. Этот призрак, неясная тень, уже взялся за дело, своей аурой вдавливая красно-чёрное изуродованное тело в ненадёжное укрытие, лишая голоса и возможности дышать…       Послышался хруст, более громкий и отчётливый по сравнению с тем размеренным треском, который художник слышал все несколько минут с момента своего прихода. После этого невольник замер, резко распахнув рот в попытке вдохнуть. Прогнулся в позвоночнике, устремляя невидящий взгляд в какую-то точку над головой творца. Но ни унять новую боль, расцветшую на месте лопнувшей косточки, ни глотнуть прохладного воздуха скелет не смог. Однако вдавливать себя в стену перестал и как-то бессильно обмяк, оставив попытки отгородиться от белого скелета.       Инк не стал ждать, пока монстр вновь начнёт буянить. Чернильный быстро поднял удачно попавшее под руки одеяло, подтянул к себе не сопротивляющегося скелета, вытаскивая его из травмоопасного угла, и закутал в плотную ткань. Художник не был уверен, что сможет в нынешней ситуации спокойно подняться на ноги с такой ношей, поэтому остался сидеть на полу, удерживая подопечного на руках. Он буквально заставлял его дышать, всё повторял мягким голосом слова успокоения, упорно пытался донести до монстра мысль о нереальности творящегося в его голове и думал. Думал, как позвать невольника так, чтобы он его услышал и откликнулся.       Параллельно в белой черепушке бегали мысли иного рода. Нужно было остановить кровь, обработать царапины, убедиться, что скелет фатально не повредил себе позвоночник… В конце концов, банально дать ему успокоительное и обезболивающее! Но на это не было времени сейчас. Первым делом необходимо было привести невольника в чувство и потушить его панику. — Ну почему ты не сказал мне своё имя? — устало вздохнул художник, вглядываясь в глазницы, закрытые белыми росчерками помех. — Это не правда, слышишь, приятель? Всё, что крутится в твоей несчастной голове — ложь. Ты не там, а здесь. Никто тебя не пытает, никто не причиняет тебе боли. Только вспомни это и очнись. Ужасы закончились…       Ноль реакции. Скелет даже не повернул голову на звук, продолжая, не видя, рассматривать потолок. Инк перебирал все подходящие к случаю фразы, всё всматриваясь в необычные глаза его необычного подопечного. Надеялся заметить хоть проблеск сознания. Но вместо этого через пару минут непрерывного наблюдения понял кое-что странное. Помехи в чужих глазницах не были бессмысленным ворохом палочек и росчерков. Это было… слово? Художник даже замолчал ненадолго, пытаясь разобрать буквы и сложить их в единое целое. — …э… Эррор? — неуверенно прочитал творец, не совсем понимая, к чему здесь ошибки.       Однако непонимание быстро сменилось вниманием, стоило только монстру в руках дёрнуться после этой фразы. Инк негромко повторил несколько раз, и убедился: скелет действительно тянулся к этому набору букв. Он реагировал. Для него это слово было чем-то невероятно важным. Достаточно важным и значимым, чтобы вырывать из собственноручно воскрешённого кошмара. — Так тебя зовут? Эррор! — не до конца уверенный в своей правоте, чернильный позвал громче, ощутил, как тело в руках вздрогнуло, перебивая на мгновение не отпускавшую кости дрожь. — Ох… Эррор, ты слышишь меня?       Ответа Инк, конечно, не дождался — говорить невольник не начал. Но голову на звук своего имени робко повернул, вновь ошпаривая пугающим взглядом. Попривыкший уже художник не впечатлился и продолжил звать, упорно повторяя в каждом зазывающем, успокаивающем или убеждающем предложении необычным образом разузнанное имя невольника. Поначалу скелет только дёргался, прислушивался, словно неуверенный в самом себе. А потом до чернокостного дошло, что это правда его имя — его настоящее имя, а не какая-то кличка или надуманное прозвище.       Помехи резко исчезли из глазниц скелета, их место заняли вновь загоревшиеся зрачки. Эррор непонимающе осмотрел держащего его белого скелета. В следующее мгновение секунды бездумной ясности прошли, вернулись боль и вышедшие из-под контроля воспоминания. Взгляд монстра вновь замутился, и он начал дёргаться в руках художника, всеми силами пытаясь вырваться из бережной хватки. Рвался, махал руками, пинался и брыкался, оставляя на теле творца царапины и медленно наливающиеся синяки. И всё никак не мог остановиться. Всякий раз, когда невольник готов был утихнуть, он, как на зло, задевал пострадавший позвонок, замирал на несколько мгновений, оглушённый чувствами, и продолжал борьбу с новыми, неизвестно откуда берущимися силами.       Потому что ему было больно. Потому что ему было страшно до ужаса. И перед его глазами всё ещё мелькали старые воспоминания. Скалящиеся самодовольные лица, наслаждающиеся его страданиями. Холодная сырая темница… маленькая собачья конура, грязная и побитая… и непривычно чистая, светлая до рези в глазах операционная, а в ней высокий человек. С улыбкой под маской он широким жестом указывал на жёсткий, с крепкими зачарованными ремешками операционный стол. Рядом с ним стоял маленький столик, на котором блестели остро заточенные жуткие инструменты.       Один укол, не в кости — в душу, и он уснул. Уснул для операции, давшей начало годам невыносимой жизни в роли любимой господской псины, отзывающейся на унизительную безликую кличку…       Инк никак не реагировал на его удары и беснования. Только крепко держал раба в руках, твердил успокаивающие вещи и поглаживал сквозь одеяло, не касаясь чёрно-красных костей. Минуты текли одна за другой. Наконец монстр притерпелся к новой боли, начал слабеть и замедляться. Художник, как и вещи вокруг, уже был перепачкан в каплях крови, избит и исцарапан, когда Эррор совсем выбился из сил и замер дрожащим комочком костей, силясь вцепиться в плечи творца. Штифты мешали, и он только раздирал одежду, а следом — и белые, изрисованные узорами татуировок кости. Инк только поджимал губы, проглатывая болезненное шипение, и ровным тоном продолжал. — Тшш, Эррор, ты больше не там, — спокойный голос творца вливался в голову невольника свежим дыханием. — Всё закончилось, Эррор. Ты здесь. В новом доме, в новом месте. Никто тебя не тронет. Я… Мы… всё исправим. Ты поправишься.        Уверенный мягкий тон и спокойствие творца теперь действовали: скелет потихоньку успокаивался. Паника угасала, но на смену ей приходили слёзы. Они давили изнутри на грудную клетку и одновременно сжимали в тиски душу, мутили взгляд и сбивали и так непослушное дыхание, про которое монстру постоянно вынужден был напоминать художник. Эррор упрямо не давал им волю, не желая показывать настолько вопиющую слабость. Но Инк и так видел состояние своего подопечного: скрываться у перенервничавшего монстра получалось из рук вон плохо. — Плачь, Эррор, плачь, — тихо шептал творец, аккуратно отцепляя чужие ослабевшие руки от разодранных плеч. — Отпусти свою боль, своё отчаяние и своё горе. У тебя их много. Но то, что можешь, отпусти сейчас, не позволяй им копиться внутри.       Распутывая кокон из плотного, пропитанного потом и кровью одеяла, художник мимолётно коснулся центра грудины монстра в дополнение к своим словам. Неожиданно, в первую очередь для самого чернильного, невольник его послушался.       Эррор давно так не плакал. Были злые или болезненные слёзы. Глазницы слезились из-за едких паров, дыма, слишком сильных афродизиаков. Был и тихий, без единого звука плач в полном одиночестве. Но по-настоящему разрыдаться чернокостный скелет позволил себе только сейчас, только после дозволения Хозяина. Солёные капли катились из глаз, щипали изодранные скулы. Он громко кричал, выл с надрывом, срывая и так охрипший от прежних криков и сбивчивых рассказов голос. И никак не мог остановиться, спрятать свою величайшую слабость от внимательного, пустого взгляда чужих белых зрачков.       Мог бы — вцепился бы в руки творца, но у пальцев не было нужной свободы. Однако вместо этого Инк сам его обнял, позволяя расцарапывать себе спину. Эррор был бы в ужасе от этой инициативы, если бы уже не устал бояться. Вздрогнул бы от боли, если бы не испытывал куда более сильную. Поэтому он просто, не раздумывая, вцепился в скелета, добровольно решившего ему помочь, и не отпускал. Не отпускал, пока слёзы не закончились, а голос окончательно пропал.

***

      Только когда невольник полностью выплакался и окончательно утих, лишившись сознания, Инк позволил себе длинно выдохнуть и зашипеть от боли. Обнимая его, Эррор жался к телу очень сильно и при этом никак не мог уцепиться за что-либо руками, постоянно царапавшими острыми кончиками штифтов по костям. Художник не мог злиться на этого монстра, даже если бы выпил краску, поэтому мог только ругаться в пространство. Тихо и сквозь зубы — чернокостный скелет впал в глубокий, но беспокойный сон. Не хотелось его разбудить излишне громким высказыванием.       В конце концов с ощущениями творец смог сладить и начал шевелиться. Они с рабом просидели в обнимку несколько часов к ряду, и если у невольника была какая-никакая разминка, то у чернильного — нет. Все кости уже ныли, требуя от хозяина хоть каких-то телодвижений. Инк ссориться с собственным телом не стал и принялся за работу. Всё-таки поднялся на ноги с тяжёлой, во всех смыслах, ношей на руках. Толпы мурашек и колких иголочек тут же напали на него, почти вынудив пошатнуться. Слава Звёздам, удалось устоять.       Уложив подопечного на разворошенную кровать, чернильный задумался. Подкрадывался вечер, и до ночи нужно было многое успеть. И многое обдумать. Дёргающийся в приступе панической атаки скелет невольно рассказал ему некоторые моменты из своего прошлого. Это… Этот ужас тоже нужно было переварить и расставить по полочкам. Но сначала записать. Да, записать, пока он не забыл всех деталей. А потом нужно будет заняться ранами Эррора… Ну надо же! Не думал творец, что таким необычным образом узнает имя своего «подарочка». И даже не подозревал, насколько необычным оно окажется. — «Ошибка». Интересно, почему? — задал вопрос в никуда художник, сверху вниз взглянув на заворочавшегося подопечного.       В этот момент о себе напомнили его собственные раны, и Инк добавил в мысленный план маленький пунктик касательно заботы о собственном здоровье. О своём же вопросе чернильный благополучно забыл уже в следующее мгновение.