Пёс

      Насколько нервным выдалось утро, настолько спокойным оказался день. Ласковый, у земли прохладный ветерок раздул облака, и к полудню, сменив серость дождевых туч, на чистом лазурном небе засияло яркое июльское солнце. Золотистые лучи побежали по усеянной росой зелени, рождая тысячи бликов в капельках воды. Земную поверхность словно украсило множество крошечных бриллиантов, кристально чистых, прозрачных, но блистающих всеми цветами радуги. Маленькие драгоценности внесли свою изюминку в и без того завораживающий скромной красотой сад, окруживший дом художника. А шаловливые лучи уже побежали дальше, желая донести свой свет до всех уголков укромного жилища. Они соскользнули с покатой крыши, пробежались по стене и, сверкнув в стёклах окон, проникли в комнаты, лишённые защиты плотных узорчатых штор.       Одной из таких комнат оказалась маленькая гостевая на втором этаже. Свет сначала упал на пол и невысокий комод прямо под окном, потом пополз по ковру, прикрывшему ровный деревянный паркет пола, и, наконец, почти рассеявшись, тяжело забрался на притаившуюся в углу кровать. Золотистый луч уже ослаб, он не мог слепить взгляды неосторожно разлепивших глазницы засонь. Но его оказалось достаточно, чтобы разбудить и заставить недовольно морщиться художника, опрометчиво прикорнувшего на краю чужой постели.       Инк, желая продлить сладостные мгновения отдыха, заворчал, заворочался и медленно, плавно перевернулся на другой бок, прячась от настырного тёплого света. Но даже так вновь погрузиться в сон творец уже не смог: спину слабо, но ощутимо припекало, от этого было не отвлечься. А ещё немного погодя в черепушку скелета ненавязчиво прокрался предательский вопрос: а где это он спит?       Сон после этого как рукой сняло, и даже ощущение тепла на лопатках пропало. Художник замер и медленно-медленно зажёг зрачки в глазницах. Когда в поле зрения попало всё такое же напряжённое лицо ещё спящего невольника, Инк облегчённо выдохнул и попытался встать, пока монстр не проснулся. Было бы глупо по собственной невнимательности вляпаться в очередную неоднозначную ситуацию, способную подвести подопечного к панике…       Однако спокойно подняться не получилось. Едва творец начинал шебуршать, невольник принимался ворочаться, вынуждая белого скелета замирать в ожидании его скорого пробуждения. Но Эррор, вымотанный переживаниями и истерикой, успокаивался, стоило Хозяину перестать шуметь. И вновь дёргался, когда тот предпринимал новую попытку уйти. Тупиковая ситуация… Была, пока Инк лелеял надежду по-тихому покинуть комнату, а его подопечный спал. Всё изменилось, когда чернокостный скелет начал просыпаться без помощи шевелений владельца.       Художник в очередной раз замер, стоило ему заметить разгорающиеся искорки в глазницах монстра напротив. И спешно закрыл свои глаза, принимая вид крепко спящего существа. Казалось, на сопящего в обе дырочки Хозяина невольник отреагирует спокойнее, чем на него же, но сверлящего мертвенно-спокойным взглядом чёрно-красные кости. Для нервного раба в любом случае не лучшая картина наблюдения сразу по пробуждении. Но, может, так будет меньше стрессов. Творцу оставалось только на это надеяться.

***

      Эррор спал. Все тяжёлые, страшные и грустные, веющие отчаянием мысли покинули его голову. И кошмары вновь решили оставить в покое измученный разум. Если бы чернокостный в эти мгновения мог о чём-либо думать, он бы порадовался этому факту. Его сон редко отличался спокойствием, ещё реже позволял скелету нормально отдохнуть. Но в этот раз, видимо, он решил сделать одно большое исключение.       Спавшее сознание медленно разгоралось в тесной чёрной черепушке, постепенно монстр приходил в себя. И впервые за долгое время по пробуждении он ощущал не тяжесть недосыпа, а непривычную лёгкость. Будто он действительно хорошо выспался. И, как минимум, сбросил с плеч один из тяжких, пригибающих к земле грузов. Так спокойно на душе невольника не было уже давно. Очень-очень давно. Эррор и не помнил, когда чувствовал нечто подобное в последний раз. Даже глаза не хотелось открывать. Вместо этого скелета душило желание как можно дольше пролежать в сладкой неге неведения, забвения острого разума, сейчас ещё отчасти спящего и не готового возвращаться в неприятную действительность.       Но нужно было. Нельзя себе позволять терять бдительность и нарываться на… проблемы. С тяжелеющим на душе осадком монстр принялся сбрасывать с себя сонную одурь. Зашевелился, ворочаясь на месте и возвращая ощущение собственного избитого тела. Когда он смог прочувствовать каждую косточку, целую ли, испещрённую шрамами или искривлённую переломами, каждый отголосок ноющей, тянущей или острой боли, притуплённой временем, каждый штифт в ладонях, скелет заставил себя открыть глаза и взглянуть на то, что грозился принести ему новый день.       Увиденное заставило оцепенеть. Эррор замер на месте, задавливая в себе огромное желание судорожно отшатнуться. Всё равно было некуда: позади ощущалась стена, холодящая шершавой поверхностью оголённые позвонки. Некуда бежать. Не к кому. И это не имеет никакого смысла: догонят, схватят, свяжут и… Разбивая мысли готового провалиться в омут воспоминаний сознания, слух уловил какой-то странный, непривычный звук. Чернокостный подавился воздухом, тут же судорожно вздохнул через нос, опасаясь наводить шум, и, сглотнув горький тяжёлый комок, прислушался.       Это был какой-то сип. Но мягкий, едва слышимый и крайне умиротворённый. Скелет постарался сосредоточиться на этом непонятном звуке, с оторопью осознавая в нём ровное дыхание, и постепенно успокоился, невольно подстроив под него своё собственное. Перед глазами перестали мельтешить белые «мушки», и напряжение, грозящее скорой перезагрузкой, отпустило тёмные кости. Эррор отогнал от себя зарождающуюся панику и по-новому взглянул на монстра перед собой. Это правда был его новый Хозяин, однако он… спал? Просто спал в одной кровати со своим рабом? Почему?.. И почему он такой побитый? Вблизи даже ужасное зрение чернокостного замечало все ссадины и синяки на чужом лице. Не уходили от его внимания и бинты на руках, ладонях, подложенных под щёку. На плечах и рёбрах они виднелись за лёгкой майкой.       Эррор не сразу понял, не сразу вспомнил, что такого случилось за прошедший день, чтобы его владелец так пострадал. А потом, словно по мановению волшебной палочки, воспоминания о вчерашнем срыве обрушились на него, придавив не утешающим фактом реального существования болезненно защипавших царапин на лице. Его истерика не была плодом больного сознания, не была сном. Она оказалась действительным событием, произошедшим в реальности и оставившим свои следы. Как на невольнике, так и на его владельце…       Монстр коснулся предплечьем одной из рук собственной щеки. Переломленные, искривлённые в двух местах кости ощутили мягкость чистой повязки, а под ними — влагу и борозды до сих пор слабо кровоточащих ран. Эррор не мог поверить, что вчера настолько забылся и навредил самому себе проклятыми штифтами. Он же годы назад привык держать ладони подальше от лица. Почему он сам себя изуродовал? Из-за воспоминаний? Мысль зацепилась и потянула на свет то, что не так давно полностью лишило его здравого рассудка. Скелета замутило, и он поспешил отгородиться от своей гадкой памяти. Переключился на события прошлого дня, пытаясь отвлечься. Вспомнил, как избил, не осознавая, владельца и ощутил острый укол страха…и вины. Хозяин обязательно припомнит ему причинённую боль. Но лучше пережить побои, чем издевательства со стороны собственного разума. Хоть чем-то отвлечься.  — М-мастер…и-Инк?.. — решившись, дрожащим шёпотом позвал монстр.       Шею в месте, где у других монстров и людей имелось горло, опалило остро-жгучей болью. Эррор захрипел, закашлялся и резко убавил свой голос ещё сильнее до едва слышного шелеста. Он вчера слишком много и слишком громко кричал. Впервые не от боли.       Зацепиться за последнюю мысль скелет не успел: замер, как кролик перед удавом, когда на его зов неожиданно быстро отреагировали. Пробирающий до глубины души взгляд белых зрачков гипнотизировал точно так же. Наверное, только из-за них, из-за полного безразличия — бездушного выражения на лице владельца — раб боялся его временами даже сильнее своего прежнего Хозяина. И никак не мог принять чужую подозрительную доброту.  — Доброе утро, Эррор, — чернокостный вздрогнул от мягкости, прозвучавшей в голосе монстра напротив, вжал голову в плечи, услышав своё имя.       Было очень странно узнать собственное имя от почти незнакомого существа. Эррор подспудно знал, что это — его имя. Он правда «Эррор», чья-то «Ошибка». И никак не мог определиться, что именно чувствует, слыша своё имя от того, кому он его не доверял. Мешанина чувств, смутных ощущений… Одновременно — приязнь, симпатия звучанию такого родного слова в чужом, но красивом голосе. Скелета так давно не называли правильно, не используя позорные или обезличивающие клички, что он готов был тянуться к звукам собственного имени, звучащего из уст даже такого страшного существа, как его новый Хозяин.  — Или уже дня… — пробормотал творец, прерывая метания невольника, однако заметить их краем глаза он успел. — Что-то не так? Звёзды, у тебя же совсем голос пропал! А я ещё спрашиваю…       Эррор несколько раз торопливо мотнул головой в отрицании, не желая признаваться ни в своих сомнениях, ни в слабостях, и тут же неприязненно зашипел. Из-за того, что он водил щекой по подушке, повязка отклеилась и едва поджившим царапинам вновь досталось. Но даже шипеть было больно. Несуществующее горло болело как настоящее, добросовестно продранное жёсткой щёткой. Чернокостный быстро притих, сменяя звуки шумным дыханием.  — Пойдём. Я, вроде, брал лекарства от боли в горле, — впечатлился пантомимой художник и, бодро вскочив на ноги, протянул к своему рабу руки. — Заодно решим вопрос с твоим лицом.       Показная энергичность испугала скелета. Эррор вплотную прижался к стене позади себя, тут же вспомнил о повреждениях, которые нанёс своей спине вчера, и зажмурился в ожидании новой боли. Однако вместо этого на обнажённые кости упала непривычно тонкая ткань лёгкого одеяла, и после недолгого обряда облачения в своеобразную тогу он оказался на руках владельца. Почти привычно уже. Память у чернокостного была неплохая, и она подсказывала, что с момента «переезда» в дом художника раб ходил сам всего раз. А боли так и не было… — Удивлён, да? — встретил недоумевающий взгляд невольника творец. — Меня обеспокоили трещины на твоём позвоночнике, и я их убрал сразу. Не хотел, чтобы у тебя начались осложнения.       Эррор вспомнил об особенности своего владельца, и… Промолчал, отведя взгляд в сторону. Он ведь не имел права задавать вопросы? Не должен был интересоваться, почему Хозяин лечил одни его травмы и оставлял другие.

***

 — Пей. Не бойся, оно горьковатое, но на вкус не так ужасно.       Чернокостный скелет опять занимал стул на кухне художника и послушно глотал всё, что владелец ему давал. Обычно Мастер Инк его просто кормил на этом самом месте. Иногда давал странные горькие препараты. Растирал таблетки и вынуждал, как сейчас, пить с водой их, сиропы или какие-то настойки. Монстр трясся от страха только первые несколько раз. Потом просто стал надеяться, что очередная горькая/приторно-сладкая/непонятно-какого-вкуса пилюля ничего в нём ощутимо не изменит. Ничего плохого не происходило, и Эррор постепенно успокаивался, принимая очередной бзик странного творца как данность. Порой даже не обращал внимания, что ему там дают. Больше смотрел на свои сложенные на коленях руки, думая о том, насколько они бесполезны.       В такие моменты в голове скелета проскальзывали мысли, будто он нужен творцу именно для этого: чтобы быть беспомощной куклой в руках безумного кукловода. Всё говорило именно в пользу этой версии. Но Эррор отчаянно не хотел в это верить. Потому что в таком случае ему грозила жизнь марионетки, бесправной и во всём зависимой от Хозяина. Такая судьба казалась даже хуже участи избитого, изнасилованного и морально сломленного пса. Ибо это была бы искажённая, извращённая пародия на то, о чём монстр долгие годы мечтал. И это было бы ужасно. — Эррор? Совсем противно? — художник заметил невольно собравшиеся в глазницах невольника слёзы и присел перед ним на корточки.       Монстр теперь смотрел на творца сверху вниз, и всё равно ощущал себя игрушкой в чужих руках. Хромой, сломанной, но единственной имеющейся, а потому и хранимой в относительной целостности. Слёзы покатились по скулам вниз, очерчивая изодранные линии синих отметин, пропитывая солёной влагой повязки, щипля свежие царапины. Размышления раба ушли совсем не в ту степь. Но после прошедшей истерики он не мог сохранять отстранённость перед собственными мыслями. Как оголённый нерв, он реагировал на всё резче, ярче и несдержанней.  — Зачем, Мастер Инк? — лекарство подействовало, и Эррор смог заговорить шёпотом почти без боли.  — Что «зачем»? — художник чуть склонил голову набок, стаскивая со столешницы салфетку, готовый стереть влажные потёки с чужого лица.  — Зачем я вам? Зачем вы меня лечите? Зачем позволяете себя бить? Почему вы с таким лицом пытаетесь играть роль добряка? — чернокостный не выдержал и завалил творца вопросами.       Страх отступил на несколько минут. Однако этого было недостаточно, чтобы скелет нашёл в себе смелость посмотреть в глаза своему владельцу. Но хватило, чтобы ввести художника в замешательство. Инк сжал в пальцах аккуратно сложенную салфетку, судорожно размышляя над ответом. Это не первый день, когда они ничего друг о друге не знали. Не утро после суматошного спасения Эррора от смерти после лихорадки. И уж точно не тот счастливый момент, когда раб будет готов принять простую правду. Что ему сказать, если сам Инк не знает точного ответа? Он просто бросился спасать несчастного, случайным образом попавшего в его дом. Художник не думал ни о чём: ни о выгоде, ни о самоудовлетворении, ни о благодарности. Он просто хотел, просто пообещал, поэтому спасал искалеченного во всех смыслах раба. Просто пообещал…       Творец глубоко вздохнул и поймал взгляд старательно отводящего глаза раба. Но скелет тут же спрятал их, зажмурился, ожидая ужасных кар за своё болезненное, невыносимое любопытство. — Эррор, — твёрдо позвал невольника чернильный, не дождался ответа и произнёс требовательней. — Эррор, посмотри на меня.       Нехотя монстр подчинился. Вновь замер бессильной жертвой под взглядом хищника. Чёрно-красные косточки била мелкая дрожь. — Если я скажу, что ты мне не нужен, — на этих словах чернокостный вздрогнул заметнее, — если скажу, что я ненавижу рабство и только хочу помочь, ты мне не поверишь. Не поверишь и словам о том, что я просто желаю поставить тебя на ноги. Вылечить так, чтобы ты вновь смог быть самим собой, не скованный ни травмами, душевными или физическими, ни жестокими правилами нашего двуличного мира.       Эррор поджал подрагивающие губы и удивительно честно мотнул головой в ответ. Не верил, ни единому слову и заверению. Инк криво усмехнулся, отпуская хрупкую надежду хоть на какие-то крохи доверия, и продолжил: — И тебя не убедит то, что я не могу навредить тому, кто и так много страдал. И то, что я просто такой, какой есть. Не все добряки лучатся светом и отражают свою суть во взгляде.       Невольник совсем поник, обмяк на стуле. И всё равно в последний раз слабо, неуверенно, но мотнул головой в отрицании. Он и в добро-то не верил. А в доброту существа с мёртвым взглядом — подавно. — Тогда… Эррор, ты примешь мою клятву? — спросил художник, и чернокостный дёрнулся, словно его посадили на электрический стул, в полном неверии воззрился на хозяина. — Ты знаешь, что такое магическая клятва?       Скелет кивнул. Он знал, что это такое. Не мог не знать. Об этом все знали. Каждый, кто так или иначе интересовался магией или был с ней связан. Обещание… Клятва, которая будет исполнена в любом случае, стараниями поклявшегося или с помощью самой первозданной. Простая формулировка, два связанных разумных и ценный залог. Последнее — обязательно, иначе клятва принята не будет. Ведь именно залог будет тем ресурсом, который обеспечит выполнение обещания, если поклявшийся не сможет его сдержать.       Эррор только вспоминал об этом, а Инк, приняв его кивок за согласие, уже произносил заветные слова, бережно стирая с лица подопечного следы слёз и выступившие капельки крови:  — Обещаю… Клянусь перед магией своим даром творения, что никогда не позволю монстру передо мной вернуться в пережитый им ад, каким бы он ни был, и подарю ему лучшую жизнь. Да будет так.       Эррор застыл неверующим истуканом, не в силах остановить Хозяина или как-то ему помешать. Он и не хотел. Только пребывал в полнейшем шоке, не понимая, как свободный, сильный разумный мог дать клятву слабому, готовому рассыпаться пылью от любого тычка рабу. Да ещё и поставить на кон нечто настолько ценное, настолько уникальное, как дар творца. Выше ставка была бы, только поклянись скелет душой…  — Не плачь, Эррор, царапины щипать будет, — как ни в чём не бывало ровно произнёс художник, вновь вытирая чёрное личико уже немного испачканным платком. — Давай мы их сейчас уберём, идёт? А потом выпьем чаю. Блуберри принёс очень вкусные булочки. Они для тебя слишком тяжёлые, но чуть-чуть, только попробовать, можно. Ты не знаком лично с Блу, но некоторое время назад он тебе — нам — сильно помог.       Не чувствуя катящихся по лицу слёз и боли в царапинах, невольник заторможенно кивнул, не в силах отвести невидящего взгляда от Хозяина. Такие обещания никогда не сопровождаются светопредставлением или спецэффектами. Но ты всегда подспудно, каким-то внутренним чутьём ощущаешь, принято ли слово данное тобой или данное тебе. Эррор чувствовал: да, принято, — и оказался слишком сильно поражён этим фактом.