Пёс

— Спасибо за помощь, — вымученно улыбнулся другу художник, второй раз за день провожая его из дома.  — Что ты! Всегда рад помочь, — отмахнулся пекарь, не отвлекаясь от натягивания на ноги ботинок.       Впрочем, Блуберри довольно быстро справился с привычной обувью и скоро подскочил на ноги, неизменно сияя дружелюбной, пусть и немного усталой улыбкой. Протянул творцу ладонь, напрашиваясь на прощальное рукопожатие, которое чернильный не поленился ему подарить. За свою отзывчивость печальный бывший доктор оказался коварно втянут в дружеские объятия, по крепости сравнимые разве что с давлением пресса.  — Блу, поумерь силы!.. Раздавишь же… — прохрипел вынужденно сгорбившийся для удобства более низкого скелета художник, похлопывая приятеля по спине.  — Ох? — изобразил изумление Голубика. — Извини, не рассчитал.       Скелет немного ещё помучил творца, только после отпустил его и без капли покаяния усмехнулся. Вот только улыбка его неожиданно увяла, сменившись как никогда редким серьёзным выражением лица. Блуберри сжал так и не отпущенную ладонь друга крепче в настоящем рукопожатии и, несколько замявшись, неожиданно произнёс:  — Инк… Кажется, я понимаю, что тебе напоминает вся нынешняя ситуация…  — Конечно. Хотя это самый ужасный итог развязанности рабовладельчества, который я — мы все — только видели, но не первый. Мне знакомы несколько подобных случаев. Я знаю, как общаться с пострадавшими от насилия и отвратительного обращения рабами, — торопливо перебил художник, потянув свою руку на себя.  — Я не о том, — возразил монстр, не отпуская чужую ладонь; пронзительный взгляд голубых глаз не отрывался от начавших, наконец, меняться зрачков. — И ты знаешь, о чём. Не сравнивай. Нынешняя ситуация нисколько не похожа на то, что было у твоих родителей. Ты нисколько не похож на графа. Ты не сделаешь того же, что он сделал с твоим отцом. — Голубика вдохнул, словно перед погружением в бездну, и договорил. — Поэтому не нужно держать дистанцию, не нужно быть бездушной скотиной, чтобы избежать каких-то там выдуманных бед. Эррор — не простой пациент. Ты ведь это понимаешь, раз взялся его спасать. Ты пообещал! И если ты хочешь сдержать это своё слово, ты должен понимать, что нужно сделать.  — Я не… — творцу было что возразить на эту маленькую негромкую речь друга, совершенно неожиданную и от того лишь более ошеломляющую, но именно в этот момент все слова застряли в горле, не позволяя произнести ни звука.  — Ты да, — опередил его Блу и отпустил чужую ладонь. — Может, ты этого просто не осознавал? Подумай над этим. Я тебя прошу, попытайся стать Эррору другом, а не просто хорошим невольным хозяином. А мне и правда уже пора идти.  — Хорошо, — художник не стал снова предпринимать попытку оправдаться, не желая задерживать друга, махнул ему на прощание. — До встречи, Блу.  — До встречи, — улыбнулся пекарь, возвращая на лицо такое привычное задорно-миролюбивое выражение, и отправился домой, быстро скрывшись извилистой тропинкой за зарослями кустарников и цветов.       Иногда Инк совсем забывал, что Блуберри уже давно не ребёнок, которого он впервые увидел много лет назад.

***

 — Смотри, оно наконец высохло.       Инк продемонстрировал скелету отстиранное от крови, заштопанное одеяло и, не теряя времени даром, сменил им тонкое покрывало. Невольника, кажется, это действие нисколько не обрадовало. Но и не испугало. А вот художника немного успокоило. Было что-то умиротворяющее в возвращении этой незначительной вещи на уже привычное место.       Поправляя одеяло, творец однако мог без труда заметить напряжение, сковавшее чёрно-красные кости зажатого невольника. И его дальнейшему спокойствию эта картина явно не способствовала. Глубоко вздохнув, он присел на край кровати и после пары минут тяжёлых попыток собраться с мыслями посмотрел в глаза своему неофициально названному подопечному. Разноцветные зрачки не отводили от него взгляда, но смотрели с таким странным, непонятным выражением, что художнику захотелось тут же перевести своё внимание на что-то другое. Инк едва удержал себя от этого действия. Повторил про себя состоявшийся буквально пару минут назад разговор с Блу и смог окончательно отогнать попытки найти предлоги, чтобы сбежать.  — Хочешь спросить, что со мной сегодня случилось? — вместо этого произнёс он, едва заметно склонив голову набок.       Эррор вздрогнул от звука чужого голоса, дёрнулся, порываясь отползти и вжаться в стену позади себя. Но, не имея ни физической, ни моральной возможности это сделать, только испуганно сглотнул и, подталкиваемый страхом, недоумением, покорностью, а также своевольными искорками забрезжившего любопытства, кивнул. В следующее мгновение, словно завороженный, застыл, наблюдая процесс медленной, словно заторможенной, смены формы и цвета зрачков Хозяина. Что вообще с его владельцем не так?  — Хорошо, — не стал отмалчиваться творец, говоривший непривычно цветным, полным печали и невысказанного сожаления голосом. — Я постараюсь объяснить так, чтобы ты понял. Хотя это кажется мне сложным… Даже не знаю, как это вообще можно объяснить.       На последних словах, не особо задумываясь о своих действиях, Инк поднял руку, потёр лицо, будто пытался себя ободрить, и длинно выдохнул. Мелкой дрожи своих пальцев он не заметил. Однако невольник, внимательным, пусть и нечётким взглядом следивший за каждым его движением, смог. И этот маленький неосознанный жест стал для него открытием. Эррор ни разу не видел, чтобы Хозяин, что прошлый, что нынешний, проявляли при нём слабость.  — У меня… — фатальное «нет души» так и не сорвалось с языка творца, он замялся и, несколько помедлив, сказал по-другому, — проблемы с эмоциями. Фактически, если я не пью свои… «лекарства», у меня не получается их проявлять.       Инк взял паузу, высматривая реакцию чернокостного на свои слова. Но у того больше не было сил удивляться, только настороженности во всём его облике поприбавилось. Художник отвёл взгляд, позволяя напряжённому рабу торопливо перевести дыхание, и продолжил свою речь.  — То, что ты видел всё прошедшее время, — это не совсем я, — он переплёл пальцы, разглядывая потрёпанные бинты, затем вновь посмотрел на внимательно, покладисто слушающего его монстра. — Точнее, неполноценный я. Мне было совсем не до эмоций и красок, когда я получил тебя. Они мне только мешали бы… первые дни. Твоё состояние, твоё поведение — это ужасно. Всё то, что с тобой сделали — отвратительно. И всё это сложно перенести нормальному монстру или человеку, внезапно столкнувшемуся с такой ответственностью. Сначала мне просто нужна была холодная голова и трезвый рассудок: нужно было срочно помочь тебе. А потом… Мне просто не хотелось сталкиваться с тем, что принесут мне эмоции. Вот… с этим.       Творец сжал подрагивающие ладони в кулаки, поджал губы, отведя взгляд. В глазницах щипало от наворачивающихся на них отвратительно-горьких слёз. Инк знал: не ему здесь себя жалеть, — и всё равно действие синей краски брало своё: хотелось залить слезами не только несчастную судьбу невольника, но и собственные ошибки, осознание уже пережитых тяжёлых моментов и только грядущих.       Отвлечение художника на эмоции дало время Эррору собраться с мыслями. Те стайками вспугнутых мошек метались в разуме, перемешивая события, произошедшие за сегодня и происходящие сейчас. Однако именно после рассказа творца невольнику удалось согнать их в кучку и осознать несколько простых, понятных с первого взгляда истин. Помогла ему в этом деле, опять же, одна эмоция. Взращенное отступившим под напором оторопи страхом, подпитанное недоумением в нём разгоралось раздражение. После всего того, что он пережил, смотреть на разводящего нюни владельца, выражающего гадкое лживое сочувствие, было противно. Особенно, когда до Эррора, наконец, дошло: Инк — не самодовольный, высокомерный выскочка-Найтмер, неспособный держать свои мерзкие фантазии и желания в узде. И он сам сейчас находится не в поместье мерзкого аристократа, а в тихом домишке художника, вроде как, лишённом пыточных и позорной собачьей конуры за порогом. Значит, ему же ничего не будет, если он выскажется?.. Хозяин же дал слово.  — У-ужасно?.. — едва слышно произнёс чернокостный, но даже так чернильный услышал и вздрогнул, резко поднял на раба взгляд, замирая, не ожидав от невольника ответа.       Под ошеломлённым взглядом владельца Эррор дрогнул, но тем не менее, не отступился, преисполненный какой-то фатальной, безрассудной и неосознанной смелости. Наоборот, отодвинулся от белого скелета, неловко и непривычно принимая сидячее положение, насупился и продолжил говорить. Правда, всё это время посмотреть в глазницы творца, замелькавшие разными значениями зрачков, так и не решился.  — Вы говорите, что это — ужасно? — монстр вытянул руки из-под одеяла, демонстрируя самый яркий пример сотворённого с ним зла, голос его креп и медленно набирал громкость. — Вы? Говорите это мне? Не зная, каково это — быть грязной бесправной псиной в ногах Хозяина, выполнять все его грязные приказы, подчиняться всем его прихотям и огребать за каждый неугодный ему вздох? Не зная всей той мерзости, что сотворили со мной он и его прихвостни? Вы говорите мне, как это отвратительно, как это тяжело для вас, что вам даже духу не хватает чувствовать свои чёртовы дрянные эмоции?! Да какое ты вообще имеешь право!       На последних словах невольник не выдержал и, рывком вскинувшись, выкрикнул их в лицо шокированного художника. Затем замер, тяжело дыша, пытаясь привести сбившееся во время короткой, торопливой отповеди дыхание. Исподлобья Эррор злобным, ярко горящим ненавистью взглядом сверлил скелета напротив, пока по комнате разливалось тяжёлое, звенящее молчание.       Инк был непомерно изумлён внезапной вспышкой гнева со стороны раба. Но удивиться по-настоящему он не смог: им владел другой цвет, а органайзер с собой чернильный не взял. Поэтому шок его продержался недолго, однако грудную клетку быстро сдавило подавляющим ощущением собственной слабости и вины, подталкивающей художника к настоящему плачу. В этот момент художник готов был позорно разреветься перед своим подопечным, сознаваясь во всех своих грехах и ошибках, готов был слёзно вымаливать прощение за свою слабость, но… Сила воли уже перевешивала действие краски, поэтому творец сдержался. А вскоре ему стало не до собственных чувств.       Когда тишина затянулась, а буйство эмоций спало, на смену яркому раздражению и обжигающе ласкающему нутро гневу к Эррору пришли привычные, вбитые в подкорку годами рабства чувства. Взгляд невольника поблек, замутился и наполнился паническим ужасом. Он только что… накричал на своего Хозяина? Да даже если Инк и отличается от Найтмера, такого неуважения и дерзости от раба творец просто не мог стерпеть. Но Мастер же обещал? Клялся не трогать его… В этот момент в совсем недавние воспоминания верилось с трудом, их словно зажевало перезагрузкой и затёрло страхом. Вспомнились только отзвучавшие слова художника, что раньше-то он был таким отстранённым из-за своего недуга, он просто не мог чувствовать или что-то вроде того. Но сейчас-то он чувствует! Сейчас может вспылить и пересчитать наглой собственности все искалеченные кости! Или того хуже…  — Простите… — проскулил чернокостный, подбирая к груди ноги, сжимаясь в компактный костяной комочек. — Прошу, простите… простите, я не должен был… у меня не было никакого права… простите…       Монстру стало по-настоящему страшно сидеть под негодующим взглядом творца, но отвести глаз от его лица скелет просто не мог. Сил не было, ни грамма. Казалось, стоит только отвернуться, владелец обернётся разъярённым зверем и растерзает его.       Инк смотрел в эти расширенные от ужаса глазницы, на дрожащие диким страхом разноцветные зрачки и, не шевелясь, сидел на прежнем месте, судорожно сцепив зубы. Изнутри давило горечью и стремлением успокоить, утешить раба, но с тем набором эмоций, который в нём играл, действовать было нельзя. Спокойствие. Только спокойствие. Он до боли сжал кулаки, кости свело мелкой, незаметной дрожью. Но пока достаточно затуплённые когти на кончиках пальцев не проткнули бинты и тонкую кожицу на костях, Инк не расслаблял рук. Потом боль помогла успокоиться, немного притушить действие краски.  — Эррор, — мягко позвал он невольника, показательно уложив расслабленные ладони на колени, даже не попытавшись придвинуться ближе.  — Не Эррор, — испуганно мотнул головой чернокостный, наконец отводя взгляд и упираясь им в закрытые одеялом колени, сдавил предплечьями череп. — Пёс… кто угодно, кого вы хотите. Только простите, пожалуйста. Не надо, пожалуйста, не трогайте…  — Эррор… — на мгновение растерялся от такой реакции художник. Невольник же так просто принял родное имя раньше… Что на него нашло? Инк мысленно мотнул головой — не о том думает — и предпринял ещё одну попытку достучаться до сознания раба, произнёс в той же манере, в которой тот говорил:  — Не «Пёс». Эррор. Если… если ты согласишься, чтобы я всегда звал тебя твоим именем, я уйду. Сразу, как ты согласишься. Хорошо? И ничего тебе не сделаю.       Творец ещё хотел добавить «Я совсем не сержусь», но встретив недоверчивый взгляд, которым его окинули после первых произнесённых слов, воздержался от таких заверений. Посчитает ложью и испугается только сильнее. И так колеблется, смотрит пристально, изучающе и тут же, опомнившись, опускает взгляд, метаясь в мучительных, осложнённых паникой, раздумиях.  — Х-хорошо… — в конце концов почти беззвучно покорился невольник и замер в ожидании либо честности, либо подлости со стороны творца.       Но, кажется, сделка его немного успокоила. В любом случае, Инк не мог заставлять Эррора ещё больше нервничать, не мог предать его вот так, в такой момент. Поэтому ему пришлось в который раз понадеяться на крепость психики чернокостного и уйти.       Художник медленно, без резких движений, поднялся, не отводя внимательного настороженного взгляда от подопечного. Вновь зажавшийся раб на него не смотрел, трясся испуганной дрожью, но не смотрел, не желая видеть, если вдруг творец решит изменить собственному слову. Когда по другую сторону комнаты хлопнула, закрываясь, дверь, Эррор вздрогнул ярче, почти дёрнулся на кровати. И с полным недоумением воззрился на отделявшую комнату от коридора преграду. Минут пять невольник в полном молчании, без единого движения сверлил дверь взглядом. Ничего не происходило и по истечении этого времени не произошло. Чернокостный позволил себе расслабить напряжённые до боли кости, сжавшаяся в трагичном ожидании душа забилась свободно и быстро, позволяя своему носителю перейти от состояния ужаса к робкому облегчению.       Эррор уже куда свободнее и удобнее, как мог, свернулся в клубочек под тёплым свежим одеялом, оставив на виду лишь голову. Дышать под плотной тканью было слишком тяжело и душно... Послышался всхлип, прорвавшийся сквозь крепко сцепленные зубы. Невольник быстро затих, удавливая в себе этот позорный звук. Но вскоре он повторился, и на простынь в месте, где лежала сбитая на пол подушка, закапали холодные солёные слёзы, щиплющие и неприятно щекочущие лицо. Мастер Инк и правда... Он правда... Он держал своё слово. Даже не тронул его после слов, за которые прежний Хозяин если не сам изощрённо наказал бы своего пса, то отдал бы его повеселиться своим верным шестёркам или людям, когда последние в своей примитивной грубости порой издевались над ним до полусмерти.       Эррор прижал колени теснее к ребрам, мимолётно скривился от отвращения, вспомнив про печать принадлежности на грудине, и тут же, словно опомнившись, боязненно вздрогнул. Но быстро вспомнилось, что в комнате он один, и это ведь дом творца... Да и он слишком устал бояться. Бояться, удивляться, подчиняться. Слишком устал чувствовать. Вот бы ему болезнь его Хозяина... Мимолётная мысль удивила, заставила ненадолго задуматься, а потом резко отбросить её как можно дальше. Вот этого он больше всего не хотел, за это он принимал и переживал все страдания и их последствия. Он не позволит себе стать послушной бесчувственной куклой. Не позволит, какой бы мерзкий, противный самому себе страх в нём ни жил. Не позволит...       Наконец переживания, скачущие мысли оставили невольника, и утомлённый негромким плачем Эррор заснул.       Инк точно запомнил этот момент и даже, кажется, потом его записал в журнал вместе со всем произошедшим этим вечером. Это было тяжело. С чувствами перенести это оказалось тяжело. В груди словно неподъёмный груз осел, мешающий дышать и заставляющий смаргивать непрошенные слёзы. Но начинающуюся истерику удалось заглушить парой минут усиленных морганий и несколькими ударами затылком об стену. Вроде, помогло. Хотя бы угомонило желание либо напиться, либо вновь потянуться к белой краске. Вместо этого, ещё раз убедившись, что невольник спит, и пребывание в одиночестве не принесло ему хотя бы новых физических травм, Инк спустился на первый этаж. Там он торопливо заварил себе до ужаса крепкий горький чай, подобрал свою опять брошенную где попало перевязь с красками и, намешав себе успокоение с сосредоточенностью, сел за рабочий стол. Воспоминания о пережитом, не торопящиеся меркнуть с каждым прошедшим часом, решительно лишали его сонливости, поэтому можно было потратить ночное время на что-то более продуктивное.       Например, Инк мог подумать, как и когда — в ближайшие дни — провести первую операцию Эррору и, самое главное, как его уговорить на неё согласиться. Из сведений, полученных во время прошлого приступа, выходило — он боялся всего, связанного с этим, и особенно — наркоза, без которого было невозможно обойтись в его случае. Да уж, задачка не из лёгких, как и всё, связанное с этим рабом.