Пёс

      Инк стоял перед закрытой дверью в комнату невольника уже почти пять минут. Сверлил светлую древесину взглядом и думал. Завтра. Уже завтра он это сделает. Но сегодня ему необходимо было учесть последнюю деталь. Художник откладывал это дело до последнего: считал, оно может полностью переменить отношение раба к предстоящей операции, — но больше тянуть не мог.       Наконец, он постучал в дверь и после короткой заминки вошёл внутрь. Эррор неизменно нашёлся в кровати, к которой уже почти привык. Сидел у изголовья и скользил по противоположной стене взглядом, щуря близорукие глаза. Скелет вряд ли искал что-то конкретное на простых светлых обоях. Скорее всего, просто для вида занимал себя, на самом деле глубоко погрузившись в свои мысли. Даже вежливый стук творца его не отвлёк от этого дела. Пришлось Инку ещё раз, с большей громкостью постучать по дверному косяку, чтобы привлечь к себе внимание.       На этот раз чернокостный среагировал: моргнул недоуменно и перевёл взгляд на источник шума. Почти не дрогнул, заметив на пороге Хозяина, но затем совсем замер, смотря на него с ожиданием и, что особенно приятно, куда меньшим, чем было изначально, опасением.  — Скучаешь, Эррор? — с приязненной и дружелюбной, невидимой улыбкой в голосе и слегка приподнятых уголках губ произнёс почти традиционное приветствие художник, не заставляя невольника слишком долго ждать.       В ответ он получил настороженное покачивание головой, означающее «нет», и внимательный изучающий взгляд. Впрочем, глаза раб опустил быстро, не желая рисковать и проявлять слишком ярко свой интерес. Невзирая на все заверения творца, чернокостный продолжал стеснять себя надуманными ограничениями и когда-то насильно привитой покорностью. Страх не угодить владельцу и попасть из-за этого в неприятности всё ещё был в нём силён. Инк в момент почувствовал себя законченным подлецом, понимая, что на этом чувстве он и сыграет, чтобы получить необходимое.  — Мастер Инк?.. — вынужденно вопросительно позвал скелет, когда сознательно взятая художником пауза затянулась. — Что вы хотели?       Мысленно художник выдохнул, ощутив толику навеянной красками гордости, которую он так ждал. Никогда бы он не подумал, что его будет настолько радовать сам факт способности раба задать ему вопрос. Впрочем, несмотря на испытанное воодушевление, отвечать сразу творец не торопился. Несколько минут он подбирал слова для очень простой и, одновременно, очень сложной просьбы. Наконец он решился, подошёл к кровати и сел на давно пригретое им место на краю.  — Эррор… — начал чернильный уверенно, замялся перед следующей частью фразы, но всё-таки её озвучил. — Мне нужно увидеть твою душу.

***

      Вчера, когда художник первый раз произнёс свою просьбу, невольник на долгие несколько минут застыл, погружая комнату в тягостное молчание. Было ясно, что отдавать сосредоточие своей сути в руки монстру, которому он почти не доверял, Эррор совершенно не хотел. Но он ещё не мог отказать Хозяину и лишь боролся с собой, заставляя себя подчиниться. Инк ему, вопреки обычаю, не препятствовал, не пытался успокоить и заверить, что делать это необязательно. Потому что всё было не так: если бы он не оценил состояние души подопечного, на операции можно было бы ставить крест. И, кроме этого, на таком радикальном примере творец в очередной раз показывал, что не собирается делать ничего предосудительного.       Вчера в результате просьбы чернильного ничего ужасного не произошло: под взглядом ёжившегося от ощущений раба художник действительно только осмотрел его душу, увидел её состояние. Вся процедура заняла меньше пары минут, после которых Инк как ни в чём не бывало принёс обед, помог подопечному поесть и ещё с полчаса отвлекал его от дурных мыслей оживлённым рассказом о бытовых мелочах и погоде за окном. К счастью, инцидент удалось замять без серьёзных последствий и излишне сильного волнения для чернокостного.       Однако сегодня ситуация была немного иного толка. При виде препарата, выполняющего для монстров их вида роль наркоза, и шприца для инъекции Эррор заметно занервничал. И пусть он ещё удерживал себя от безобразной истерики, слушаться художника скелет отказывался наотрез. Жался к стене за кроватью и не желал следовать настойчивой просьбе творца. Инк уже больше двадцати минут пытался уговорить невольника сотрудничать, но своими словами и действиями пока добился только недоверчивого взгляда судорожно пульсирующих зрачков да попыток невольника скрыть самое ценное хоть за собственными конечностями.  — Эррор, я не собираюсь делать с тобой ничего ужасного, — в который раз начал мягким тоном творец, стараясь слишком не наседать на раба. — Ты прекрасно знаешь, что я буду делать. Мы всю неделю это обсуждали, я рассказал тебе всё, описал каждое действие. Обещаю тебе, я не сделаю больше необходимого. Помнишь, я поклялся не вредить тебе? Я не собираюсь нарушать своё слово.       Прошло две недели с момента признания художника в собственной эмоциональной неполноценности. И если первую он потратил, успокаивая ожидавшего наказания за свою несдержанность невольника и помогая ему примириться со странностями его Хозяина, то в начале второй творец сообщил подопечному о готовящейся операции над ним и следующие дни действительно рассказывал ему об этом всё. Трудно было первое время, когда нужно было развеять уверенность чернокостного в том, что эти планы чернильного являются наказанием для него. Но долгими разговорами, объяснениями Инку удалось убедить монстра в обратном. Тогда он начал во всех подробностях рассказывать, как и что он собирается делать с неправильно сросшимися костями скелета.       Сначала подобные детали пугали невольника. Всегда неприятно слышать прямое заверение, что тебе хотят по-новому переломать ранее и так пострадавшие кости. Но когда тебе об этом рассказывают днями напролёт спокойным, уверенным голосом, детально объясняют, зачем это будет сделано, невольно начинаешь принимать необходимость таких мер и успокаиваться. Пару раз Эррор даже ловил себя на робкой надежде, что Хозяин сможет — и захочет — полностью исправить его уродства.       Сейчас в нём вновь всколыхнулись эти мысли. Однако они мгновенно столкнулись с давними воспоминаниями о последней проведённой над ним операции. Чернокостный уже почти мотнул головой в отрицании, готовый обороняться до последнего и терпеть неудовольствие Хозяина его упрямством. Но вдруг он зацепился за последние слова художника и вспомнил его клятву, принятую самой Магией.       В следующее мгновение, облегчённо вздохнув, Инк уже бережно подхватывал на ладони пульсирующее трепетным испугом тёмное сердечко. Чёрная душа была невероятно красива в многообразии оттенков своего цвета. Становилось даже жалко, что у творца нет возможности и времени, чтобы налюбоваться ей вдоволь. Эррор провожал каждый его жест предельно настороженным взглядом, замерев на хрупкой грани безрассудного внезапного доверия и новой панической атаки. Когда художник взял в руки шприц с препаратом, равновесие едва не качнулось в сторону последнего. Однако творец успел сделать инъекцию, прежде чем невольник начал по-настоящему паниковать или его душа потеряла плотность. Такое случалось, чернильный заставал подобный момент в первый раз: с удивлением, подкреплённым зелёной краской, он наблюдал, как сердечко в его руках становилось на несколько секунд нематериальным.  — Всё будет в порядке, Эррор, — отпуская душу на место, заверил художник начинающего терять сознание подопечного.       Хотелось подкрепить свои слова действием, успокаивающе погладить невольника по голове. Но Инк не забывал, что касания причиняют скелету настоящую боль, поэтому только сидел рядом, встречая напряжённый, настороженный взгляд шокированного своей же доверчивостью монстра, и ждал, пока свет в его глазницах погаснет, а сам скелет окончательно провалится в небытие.

***

      Иногда Инк поистине радовался своим способностям, приобретённым когда-то за непомерно высокую плату, которую он теперь даже оценить был не в состоянии. Ему не нужна была особая подготовка, отдельное помещение и дорогие, сложные инструменты. Всё необходимое было под рукой. Покоились на тумбочке лечебные краски, приобретающие свои чудодейственные свойства из-за особенного влияния художника и его магии, своевольной, но послушной руке хозяина. Рядом с ними лежала уменьшенная сейчас кисть по имени Бруми — подарок от самой Первозданной, как и перевязь с красками, временно дарующими эмоции. Последний важный инструмент творец сейчас держал в руке, крепко зажимая в ладони из-за подсознательного страха уронить, — бутылёк с растворителем, разъедающим реальные вещи, словно краску с холста. Инк сжимал его в руке и всё никак не мог применить, вглядываясь в невольно разгладившееся под действием препарата лицо скелета перед ним. В эти мгновения Эррор казался таким спокойным, словно он наконец смог погрузиться в глубокий, спокойный сон. Если бы только этот долгий сон был естественным…       Шесть часов. Инк точно знал, что подопечный проспит ровно столько времени. Затем… затем начнёт пропадать обезболивающий и обездвиживающий эффект, действие снотворного постепенно сойдёт на нет. Творец должен был закончить раньше, чем это произойдёт. Для этого нужно было сосредоточиться на поставленной задаче и выполнить её быстро, уверенно и точно. Неплохо было бы в такой ситуации совсем отрешиться от эмоций, но эти мысли скелет торопливо вымел из головы поганой метлой. Напомнил себе, что как-то справлялся с этим в прошлом, значит, и сейчас сможет. Нужно только не думать, откуда и за что невольник получил все эти переломы. Не представлять.       Художник глубоко вздохнул, прикрыв на несколько секунд глаза, затем стянул с подопечного памятное одеяло и убрал его в сторону — не хотелось повредить эту, обретшую особенное значение, вещь. Оценивающий, внимательный взгляд упал на нагого раба. Инк знал каждый перелом на чёрно-красном теле, успел рассмотреть все за время надолго растянувшейся подготовки и легко находил их сейчас. Всего — девятнадцать проблемных участков. Девятнадцать костей, деформированных неправильным срастанием, несвоевременным или вовсе не оказанным лечением. Не считая перебитых штырями ладоней. Не считая шрамов и ожогов, позорных меток и засечек тех переломов, которые каким-то чудом зажили без долгоиграющих проблем. Инк никак не мог собраться с мыслями и поднять эту тему, не хотел бередить болезненные воспоминания Эррора, обращая его внимание на все эти отметины.       А вот мимолётно осознать, что все прошедшие недели он не задумывался о такой простейшей бытовой мелочи, как одежда для невольника, чернильный смог. Досадливо поморщился и пообещал себе решить этот вопрос сразу после операции.       Последняя мысль помогла окончательно взять себя в руки, и творец принялся за дело. Едкая бесцветная жидкость неприятно зашипела на красной кости предплечья, разъедая не соединившиеся вовремя края перелома и образовавшиеся вокруг них бугристые нездоровые наросты, скрепившие и излишне вытянувшие конечность. Инк наблюдал за действием растворителя, пока он не добрался до полностью здоровых участков, затем своей магией, сконцентрированной на ладони, как тряпочкой, стёр лишние опасные потёки. На ровных, будто оплавленных концах стёртого перелома осталась пузыриться только ультрамариновая «кровь» — жидкая магия невольника, текущая по полостям в костях и поддерживающая целостность его организма. Для неё чернильный взял уже нормальные салфетки. Когда скомканные, окрасившиеся глубоким синим тряпочки упали на пол, художник уже занимался восстановлением предплечья, с помощью своей кисточки и красок отрисовывая на пустом месте здоровый участок кости. Все эти действия заняли меньше пятнадцати минут из имевшихся у творца шести часов. Но как только Инк закончил с первым переломом, он без паузы занялся следующим — на самом деле, времени у него было не так много, как могло показаться.       Художник, как и почти все его друзья, которым доводилось принимать от него помощь в лечении травм, знали, насколько болезненно лечение красками и как обманчива его иллюзорная простота. Конечно, оно крайне эффективно: пока пострадавший жив, с их помощью его можно едва ли не по частям собрать. Но так же тяжело, как и привычная хирургия. Здесь справедливо утверждение, что чем сложнее ранение, тем тяжелее его устранить и тем больше боли это причиняет. Инк ещё помнил случай, когда по собственной глупости лишился руки и вынужден был потом рисовать её себе заново. Нет, он был рад, что дошёл до такой светлой мысли: вернуть утраченную конечность своими необычными силами. Но после того, как потратил ночь, полную боли, слёз и истерик, чтобы сделать, зарёкся экспериментировать на себе. Как минимум, без обезболивающего. Чернильный не хотел, чтобы Эррор разделил его опыт, и для этого должен был уложиться в срок.       Растворитель шипел, шкворчал на костях, словно масло на раскалённой сковородке, успевай только следить, чтобы не брызнуло, куда не следует. Этот неприятный, прогоняющий по телу стайки колких мурашек звук затихал только на минуты рисования по живому и быстро возобновлялся, когда Инк переходил к следующему участку, требующему его внимания. Перелом со смещением лучевой кости левой руки, раздробленное плечо, перебитые ключицы, двойной перелом локтевой кости правой руки, искривлённые рёбра, выбитые переломами со своих мест и превратившие грудную клетку не пойми во что, сбитые подвздошные кости, сломанные по верху кольца седалищных…       Белому скелету было не до смущения, когда дело дошло до интимных зон. Его мысли и раньше не касались грязных пошлых вещей по отношению к рабу, сейчас ситуация вовсе была к подобному не располагающая. Пять с половиной часов неотрывно Инк работал с растворителем, кисточкой и красками. Где это возможно, художник старался только размягчить с помощью едкой жидкости кость, придать ей нужное положение и закрепить. Из-за этого, по собственной невнимательности, творец обжигал едва избавившиеся от царапин ладони. Но на свои ожоги он не обращал никакого внимания, не отвлекался, так как мелкие ранки были недостаточным поводом для этого. Время утекало сквозь пальцы, всё ярче и ближе становился страх не успеть, которому чернильный старательно пытался не поддаваться. Он должен был торопиться, но не бездумно спешить. Инк это понимал кристально ясно, но действие выпитых красок — действие эмоций — мешало ему в этом деле. Итогом и становились обожжённые, надкусанные растворителем пальцы.       Однако навредить своей торопливостью подопечному художник жёстко себе запрещал. И этот почти неосознанный запрет действовал неотступно на протяжении всех трёхсот тридцати минут, пока творец с удивлением не понял, что закончил. Он настолько глубоко погрузился в работу, что в конце и не заметил, как замер над перерисованной буквально с нуля стопой, рассматривая аккуратные трёхцветные пальцы. Сочетание чёрного, красного и жёлтого Инк находил необычным, но интересным…       Последняя промелькнувшая в голове мысль вызвала неожиданное ощущение, повинуясь которому художник не глядя вытащил жёлтую краску. На фоне всего, произошедшего сегодня, она была действительно смешной, даже заставила чернильного рассмеяться. Тихие смешки недолго рвались с его уст, вскоре их сменил полноценный негромкий, но свободный смех творца. В нём даже было больше не радости, а облегчения. Он смог это сделать! Всё прошло так же хорошо, как он и обещал Эррору. Он успел, и сложная операция не превратилась в трагедию, способную сломать хрупкую надежду невольника на выздоровление.  — Вот видишь, всё в порядке, — с очарованной успехом улыбкой на губах произнёс Инк, впервые сдавшись своему неумирающему стремлению огладить украшенное синими полосами, непривычно спокойное лицо тёмного скелета.       Белые пальцы, очернённые пятнами крови, размазанной по ним и свежей, наливающейся в местах сожжённой надкостницы, очертили тонкие нити отметин. И только когда яркий синий перекрыли чернильные разводы, художник заметил раны на своих ладонях. Словно по волшебству руки защипало болью, ввинчивающейся глубоко в фаланги и растекающейся огнём от пятен ожогов. Творец торопливо одёрнул руку, поднял обе к глазам, стискивая зубы от растущих ощущений. Пара минут рассматривания собственных пальцев проблемы не решила, кости продолжали чернеть от скапливавшейся на них крови. Зато он привык к боли и, тяжело вздохнув, смог отправиться за нормальной аптечкой, которая покоилась на одной из полочек кухонного гарнитура.       Правда, спускаться вниз не пришлось. Едва художник встал, как взгляд сам упал на занявшую краешек комода аптечку. Точно, он же принёс её сюда вместе с остальными инструментами. Вспомнилось, что Эррору нужно будет потом наложить плотные повязки на места зарисованных переломов: пару дней кости в этих местах будут весьма хрупки. Как только творец приведёт свои руки в порядок, сразу же этим займётся.       К комочкам вымазанных в синем салфеток на полу вскоре прибавилось несколько очернённых. Инк тщательно вытер пальцы, вновь аккуратно забинтовал ладони, не стесняя себе движения, и вернулся к заботе о подопечном. Усталость давила на стенки черепа изнутри, глаза побаливали, руки горели огнём, но ему нужно было ещё стереть с чёрно-красных костей потёки крови и закрепить результаты трудов своих повязками. А вот когда эта долгая, кропотливая работа, за время которой чернильный не заметил, как медикаментозный сон невольника сменился естественным, здоровым, закончилась, тогда Инк смог позволить себе отдохнуть, заверяя самого себя, что следующую неделю будет честно не перегружаться работой.       Уснул художник ровно там, где он начал думать о заслуженном отдыхе: на полу, перед кроватью Эррора. Инк как раз пытался собрать разбросанные по ковру салфетки, да так и не смог.

***

      Когда дверь гостевой комнаты бесшумно открылась под его рукой, незваный гость беззвучно присвистнул, застав очень занятную картину в обычно пустовавшем помещении. Незнакомый скелет, преспокойно дрыхнущий в кровати, которую вторженец, вообще-то, негласно считал своей — когда наносил художнику внезапные визиты, конечно — несказанно удивил его. Но не то, чтобы сильно. Необычный, правда, чернокостный какой-то. Да и не жалко ему было комнатки, он, что ли, привередливый? На диване поспит, коль надо будет. Просто странно это было, Инк ведь обычно один живёт. И он давно не видел, чтобы этот бездушный старик так упахивался ради кого-то, чтобы заснуть прямо перед чужой постелью. Прямо и заснул, сидя на полу и только голову да руки под ней уложив на кровать. Даже голенького тёмного одеялом не прикрыл, а оно вон, прямо в ножках постели валяется.       Судя по этой картине и количеству измазанных в крови салфеток вокруг, весело у них здесь было. Но судить вот так сразу гость не брался, решил не забивать голову пустыми раздумьями. Вместо этого укрыл спящих, как удалось, чтобы обоим по уголку досталось, и ушёл на кухню. Поесть приготовить никогда не будет лишним, а так и без дела сидеть в ожидании не придётся.  — Да-а, это что ж такого интересного тут творится? — протянул монстр, когда по дороге случайно увидел новенький журнал на рабочем столе художника и не удержал свой любопытный нос, чтобы не заглянуть в него.       Так, интереса ради. Он вещицу даже пальцем не тронул. Только глазами по открытому тексту пробежался, честное слово! Но и увиденное заставляло… задуматься.