Пёс

      Работа предстояла сложная, долгая и кропотливая. Инк должен был внимательно следить за тем, чтобы не повредить непоправимо хрупкие и тонкие косточки пальцев. При этом нельзя было оставлять внутри кусочки металла — всё лишнее необходимо уничтожить растворителем. Таких операций художник не проводил давно… Но, глубоко вздохнув, прикрыв на несколько мгновений глаза, он решительно выкинул из головы лишние переживания и принялся за работу. Самые маленькие кисточки, осторожнейшая работа с едкой, разрушающей саму реальность, субстанцией и предельная концентрация. Когда приготовления закончились и пришёл черёд основного действа, весь мир Инка сузился до чужих ладоней, уложенных на самый маленький и старый мольберт, какой только у него был. Такой попортить не жалко. Немного: он не должен повторять неприятный опыт прошлой операции. …вдох. На выдохе Инк коснулся скрюченных пальцев и, провожаемый настороженным взглядом раба, осторожно повернул руку в удобное положение. Потекли первые капли растворителя, начавшего бесшумно стирать один из крупных штифтов. Бело-прозрачные разводы тянулись по металлу, заставляя его таять и пузыриться, постепенно исходя быстро испаряющимся дымком. Завораживающее зрелище. Он не заметил этого, но Эррора происходящее впечатлило до замирания души. Обездвижены у невольника были лишь руки, но когда пришёл черёд активного лечения, изваянием застыло всё его тело. Картина для неподготовленного зрителя оказалась слишком впечатляющей. Бездушный художник к такому был более привычен. Испаряющийся металл его не смущал, капли растворителя не пугали, а кровь, каплющая на чёрно-белые пальцы, не беспокоила. Перед глазами стояли только свежие раны и инородные тела, портящие его пациенту жизнь и требующие немедленного удаления. Полное уничтожение пыточного устройства казалось Инку правильным решением. Но он придерживался его лишь поначалу. Через полчаса кропотливой работы, стало ясно — времени избавиться от штифтов полностью ему не хватит. Нужно было сосредоточиться не на мёртвых железках, а на живых, требующих скорейшего восстановления костях. Художник чувствовал, как важно не дать фалангам рассыпаться в прах, и стоило произойти лишь одному критическому моменту — когда один из пальцев едва не откололся от истончившегося основания — как он сменил тактику. Просто сотри один из концов и аккуратно вытащи — повторял себе Инк раз за разом, как выдуманную молитву, и ловко, со сноровкой опытного жонглёра, менял местами целебную кисть и флакончик растворителя. Медленно, но верно, искалеченные ладони раба начинали принимать первозданный вид.

***

Эррор не думал, что поначалу всё будет выглядеть настолько… страшно. Воображение рисовало ему жуткие картины, но реальность, как и повелось, дарила много более неприятные впечатления. Родная тёмная кровь, едкий кислотный запах, испаряющийся на глазах то ли металл, то ли родная костная ткань… Его мутило до тёмных пятен перед глазами. Смотреть было тяжело, терпеть — пусть боли совсем не было — ещё сложнее. Но он не дёргался, только потому что понимание — будет лишь хуже — сидело в голове прочно. И не то, чтобы он правда мог шевельнуться. Сначала его прижимали к месту оторопь и страх. Тихая паника сушила глаза, сдавливала виски болью и лишала контроля над телом. Оно казалось чужим, неповоротливым и непослушным. Как кованная статуя, в которую поместили живую, запуганную душу. Однако немного погодя — час прошёл или полтора, Эррор не знал — желание сбежать из рук художника перебило другое чувство, с которым он сталкивался тем чаще, чем дольше жил в доме странного Хозяина. Восхищённое изумление. На его глазах то, что казалось необратимо искалеченным, превращалось в нечто… целое. И оцепенение, сковавшее кости, медленно, но верно меняло характер. Эррор давным-давно не видел собственные руки такими, какими они должны быть. Кисточка настоящего творца творила реальные чудеса. Снова, несмотря на все сомнения и страхи, странный скелет с мёртвыми глазами возвращал ему то, что у него когда-то насильно и жестоко отняли. От этого осознания перехватывало дыхание и в носу становилось неприятно-колко. Глазам было мокро. Если раньше он не мог отвести взгляд из-за волнения, то сейчас… он просто не мог не досмотреть за этим чудом до конца. В мгновения, когда художник заканчивал наносить последние штрихи, Эррор не мог отделаться от мысли, что тот кажется ему настоящим Чудотворцем. За деяния которого он не расплатится никогда, даже если добровольно и до конца жизни останется его послушным рабом. …хотя бы потому, что быть чужой собственностью по своему желанию Эррор не согласился бы ни за какие чудеса.

***

Это длилось дольше, чем Инк рассчитывал. Мелкой, почти ювелирной, работы оказалось больше, чем он изначально предполагал, и в какой-то момент время полностью ушло из-под контроля. Художник растворился в стоящей перед ним задаче с увлечённостью истинного творца, засевшего над творением всей своей жизни. Он бы не назвал эту операцию демонстрацией вершины своего мастерства. Но сил от него она потребовала немерено: руки невольника оказались устроены сложнее, чем Инк думал, и ему пришлось разбираться в этом по ходу дела. Голова от такого напряжения чуть не разорвалась слепящей болью. Однако он выдержал. И даже успел закончить самые болезненные этапы до того, как действие анестезии начало ослабевать. Руки дрожали. В спине и плечах, стоило лишь немного сменить положение, разгоралась жгуче-тянущая, до слёз неприятная боль. Но Инк улыбался, мягко смывая с целеньких — как новые совсем! — ладоней тёмно-синюю, густую кровь. Они ещё хрупкие, совсем неподвижные, но со временем, когда магия вернётся в тончайшие канальцы и окрепнет костная ткань, руки вернут себе полную подвижность. А художник проследит, чтобы этот процесс прошёл гладко и без неприятных аномалий. — Теперь остаётся только подождать, — ворковал он над своей работой, тщательно обтирая свежеотрисованные кости, накладывая на них щедрый слой заживляющей мази и сверху — плотные повязки, на каждый палец отдельно и на всю ладонь в целом. Получились очаровательные белые варежки из бинтов, терпко пахнущие лекарственными травами. — Вот видишь, Эррор, это оказалось совсем не невозможно, — Инк улыбался умиротворённо и счастливо, сжимая в ослабленных тяжёлой работой пальцах излеченные руки невольника. Он долго-долго смотрел на результаты трудов своих и не сразу додумался поднять глаза на лицо как-то слишком сильно притихшего подопечного. Потом опомнился, посмотрел ему в глаза и ахнул. Через мгновение — улыбнулся шире и коротко, устало рассмеялся. Реакция на чужие слёзы у него была, возможно, не совсем правильная, но Инк ничего с собой не мог поделать. Красок в нём оставалось мало, но самоконтроля, с лёгкой руки убийственной усталости, нашлось ещё меньше. — Всё хорошо, — тихонько напомнил он Эррору, подобрал кусочек неиспользованного бинта и бережно, как маленькому мальчику, вытер влажные дорожки со щёк. — Тебе больно? Прости, но придётся немного по… — Н-нет, — слабым голосом перебил его невольник, вскинулся, ошпаренный собственной дерзостью, но тут же обмяк, видимо, пришибленный ворохом взметнувшихся в душе чувств. -…не больно. Разноцветные глаза скользнули по лицу художника, наполовину усталому, на вторую — искренне обрадованному, и опустились на белые варежки из бинтов, укрывшие его ладони. Впервые за много лет — не скрюченные в одном неудобном и болезненном положении. По тёмному лицу снова потекли слёзы. Но в этот раз сразу их стирать Инк не стал. Он не мешал подопечному осознавать произошедшее. Пока Эррор бесшумно плакал, художник неторопливо и осторожно собирал инструменты. Заворачивал в платок грязные кисточки, бережно закрывал и собирал краски, особенно осторожно — растворитель. Сложил всё на мольберт и, используя тот вместо подноса, поднял с колен, чтобы отнести в сторону. Только вот отойти сразу не получилось. Тишина, сопровождавшая творца последние несколько минут, оказалась нарушена несмелым шорохом. Эррор зашевелился, поднял на него взгляд. По глазам было трудно прочитать, что в эти мгновения творилось в его голове. Инк посмотрел на него вопросительно. И остановился, полный ожидания. Инициатива — это хорошо. Возможно, сегодняшние события приведут к большому прогрессу в их отно- — Спасибо, — тихо, словно боясь звучания этого слова, произнёс вдруг невольник. Художник вздрогнул. Как бы он ни ожидал этой благодарности, она всё равно оказалась для него полной неожиданностью. По позвоночнику пробежалась тонкая цепь мурашек. Он повёл плечами, мотнул головой, зажмурившись на пару секунд, и, наконец, на выдохе растянул тонкие губы в улыбке. — Я ведь обещал.