До конца осталось меньше двенадцати дней

День, выпадающий из хронологии, в котором пешки впервые встретятся за пределами доски. До стартовой черты четыре года.

В высоких оконных стёклах лекционного зала играли яркие солнечные лучи. Беззастенчиво пробираясь в каждый уголок аудитории, золотили пытливые лица студентов, расцвечивали деревянные столы и скамьи амфитеатра, а также трибуну, к которой и было приковано всеобщее внимание. Там, под прицелом сотен взоров, расхаживал молодой человек двадцати четырёх лет. Фигуру скрывали лишь чёрные классические брюки и белая застёгнутая под ворот рубашка, а тёмный плащ из плотной ткани был откинут на спинку стула ещё в начале лекции. Этим мужчиной, возвещавшим с трибуны, был Даниил Данковский — столичный учёный и выдающийся теоретик в сфере танатологии. Не прошло и пары лет с тех пор, как он получил степень бакалавра, но между тем основанная им экспериментальная лаборатория “Танатика” уже успела наделать шуму в столице и далеко за её пределами. Именно поэтому не столько сама лекция, сколько фигура Даниила вызывала у студентов особый интерес. — Смерть есть неизбежное и необратимое прекращение взаимодействия белковых структур, выражающееся в полном прекращении всех жизненных функций организма. В многоклеточных организмах взаимодействие белковых структур выражается в виде функции клеток, тканей, — расхаживая из стороны в сторону, мерно говорил учёный. Несмотря на уверенную, чёткую интонацию, внимательный наблюдатель уловил бы, что тот далёк от лекции и пребывает в своих мыслях. С недавнего времени давление Властей на него самого и его соратников усилилось. Нападки на “Танатику” отнимали немалые силы, не позволяя в полной мере заниматься вопросами бессмертия. Впрочем, бакалавр обладал великолепной выдержкой, а потому его усталость прошла незамеченной для слушателей. Покончив с вводной частью лекции, он кратко обрисовал причины и механизмы наступления смерти, а после углубился в частности, ссылаясь на именитых столичных теоретиков. — Нельзя считать правильной точку зрения некоторых исследователей, предлагающих расширить понятие танатогенеза чуть ли не на всю болезнь и даже всю жизнь, — подводя черту под сказанным, произнёс учёный. — Поскольку в подавляющем большинстве случаев механизмы, лежащие в основе наступления смерти, полностью купируются противоположно действующими механизмами компенсации нарушенных функций и выздоровления. Dixi. Словно очнувшись от наваждения, он перевёл взор на исписанную мелом доску и, отряхнув ладони, накинул на плечи свой плащ, а следом его ровный тон пронёсся по просторной зале: — К сожалению, времени на обсуждение у нас не осталось, поэтому все интересующие вопросы уже после лекции. Эти слова стали своеобразным сигналом к действию, и к трибуне торопливо повалила масса школяров, взволнованная близостью скандального светила танатологии. Данковский в лёгком отрешении слушал беспрерывный поток вопросов, по большей части касавшихся “Танатики” и опытов по поиску бессмертия. Особенно смелые, в надежде получить заветный автограф, протягивали листки бумаги. Когда, торопливо пройдя пером по очередному листку, Данковский поднял глаза, они мгновенно задержались на одной фигуре. То был высокий человек, облачённый в одеяние из сыромятной кожи. Каждым шагом своим, всем обликом он выбивался из общей массы, ощущался чем-то чужеродным в этих стенах. Незнакомец, в свою очередь, успел подобраться к трибуне, устремляя на учёного светлые глаза. Было в них что-то дикое, от чего в бакалавре колыхнулось неприятное чувство. — По какому вопросу? — наконец, спросил он, потому что подошедший продолжал молчать, бороздя его пристальным взором. — Можете считать это простым любопытством: мой отец отзывался о вас в самой лестной форме. — Кто же такой ваш отец? — сдвинув к переносице смольные брови, высокомерно спросил Данковский. — Исидор Бурах, — буркнул последний, раздражённый этим снисходительным тоном. — Вот как? — протянул Даниил с толикой удивления. — Исидор — бесценный коллега, не раз помогавший в моих взысканиях. Vir clarissimus. Не ожидал встретить здесь его сына. А вы, стало быть? — Артемий Бурах. В глазах бакалавра блеснуло подобие заинтересованности, однако через миг ему на смену пришло прежнее равнодушие. Он вновь взглянул на собеседника как на пустое место и поспешил отделаться парой ничего не значащих фраз. Впрочем, и Бурах не горел желанием задерживаться: отступил от трибуны и, пробиваясь через толпу, покинул аудиторию. Этот сплошь окрашенный высокомерием мимолётный разговор отложился в памяти много лучше, чем пространная полуторачасовая лекция учёного.