Frag nicht, ob du es morgen bereu'n wirst
10 августа 2019 г., 14:26
Дверца шифонерки, пискляво и жалобно скрипнув, с глухим пристуком закрылась под напором ладони девушки. Застыв на месте, та так и осталась стоять, уперев руку в несколько шершавую деревянную поверхность; склонив долу голову и опустив взгляд, она, подавшись вперед, легонько касалась лбом шкафа и отстраненно, задумчиво рассматривала пол под ногами, носок собственной туфли, виднеющийся из-под юбки платья, и исписанный цветастыми вьющимися узорами молочно-бежевый палас. Затем оттолкнулась, не с порывистостью, но решительно и целенаправленно, от дверцы, сделала пару заплетающихся шагов к кровати и тяжело опустилась на нее, слегка ссутулившись от усталости поначалу, но затем по привычке мгновенно одернув саму себя, выпрямившись, расправив плечи и чинно сцепив руки в замок; виридиановые глаза, осоловело выглянувшие из-под ресниц, обогнули взором помещение по кругу, и девушка шумно выдохнула. Недавнее оцепенение и новая волна изнеможения, охватившие ее минуту назад подле шкафа, вновь настигли Хелену здесь, сидящую на постели в озадаченности и смятении.
Разобрать вещи фрейлейн сумела довольно-таки быстро — она управилась с этой задачей за тридцать пять минут, не допустив при том ни малейшей безалаберности, а, напротив, подойдя к делу со свойственным ее характеру усидчивостью и скрупулезностью. Все было разложено и расставлено наподобие тому, как некогда это было расположено в родной комнате, по своим местам, вплоть до заключительных мелочей: привезенные из отчего дома иконы, несколько книг и молитвослов Вайс устроила на прикроватной тумбочке, под подушкой заблаговременно припрятала ночную сорочку, а на спинке стула развесила пеньюар. Теперь, когда до ужина оставалось более двадцати минут времени, но при этом совершенно не хотелось есть — горячий шоколад и сыр оказались до необычайности сытными, — Хелена пребывала в странном, полусонном-полубодром состоянии. Незамысловатый и непродолжительный труд — разбор вещей — умудрился вымотать и без того уставшую девушку. Ощущала фрейлейн себя чуднó: после едва ли не бессонной ночи она находилась в состоянии ошеломления, точно ее опоили чем-то сладким и усыпляющим; на душе было туманно, но отрадно, и в то же время в голове колотилась неустанная мысль — «вот оно… и что теперь?» Не верилось, что еще утром она была в такой непреодолимой — как казалось, — но вполне покоряемой — на поверку — дали отсюда, в Бухаресте, не верилось, что так долго она ждала приезда сюда, так часто представляла себе эти места и вдруг очутилась здесь, наконец, точно переместившись, поправ границы пространства и времени. День, который сейчас подходил к концу и мерцал последними угасающими красками, все более и более затмеваемыми с каждой проходящей минутой густым и мягким мраком, представлялся нескончаемым, необъятно огромным и неизмеримо продолжительным, отчего воспоминания о нем смешивались в нечто невнятное, сумбурное и обрывистое. И хотя Хелена помнила все то, что приключилось за этот день, ее окутывали иллюзии, будто бы до приезда сюда она пережила не один день, а несколько.
Так это было диковинно, необыкновенно, невероятно — она шагнула в новый дом, шагнула в новую жизнь. Отныне все будет совсем иначе — мир изменится теперь! — начнется новый этап, охарактеризовать, предугадать и прочувствовать который девушке было пока непосильно. Сейчас, снедаемая потрясениями, размышлениями и переживаниями, она предпочла бы провалиться в глубокий сон, переосмыслить внутри него явления яви и проснуться наутро преисполненной энергии и предприимчивости, воодушевления и радости.
Но ужин, ужин…
Дверь по соседству скоро скрипнула, тут же захлопнувшись, Хелена успела различить буквально три-четыре приглушенных шага по ковру, и к ней постучали. Даже не знай девушка изначально, кто пожаловал с визитом, она безошибочно определила бы это по тому несравненному пошибу, который чудился в бойком ритме, с которым стучали, и различимой в его отрывистом звучании, узнаваемой нотке нетерпеливости.
— Войдите, — сказала она все же с остаточной неуверенностью в голосе, но миг спустя, когда на пороге появилась переодевшаяся с дороги в милое барежевое платье голубого цвета, очень шедшего к глазам и ко внешности в целом, Катарина, удовлетворенно прикрыла глаза.
— Уже разобрала вещи? — быстро проанализировав обстановку в комнате и вялую и изнуренную позу сестры, не то констатировала, не то уточнила, все-таки, поэтесса, без прелюдий проскальзывая вовнутрь помещения, прикрывая за собой дверь.
— Как видишь, — поставив на второе, отозвалась Хелена, детским забавным жестом устало потерев глаз внутренней стороной кисти и подавив отчаянное желание зевнуть.
— Хм, — лишь изрекла в ответ сестра, деловито закладывая руки за спину и по-хозяйски проходя прямиком к окну. Пошире раскрыв ставни, она оперлась ладонями о подоконник и подалась корпусом вперед, высовывая голову наружу, во тьму, и рыская по ней глазами. Последние оттенки синевы необратимо растворялись в кромешной, неотступной мгле, мягко и ласково окутывающей и опоясывающей тенями видимые еще очертания деревьев, кустов, цветов, растушевывая и смазывая их облики до легких абрисов загадочных гигантских фигур, простирающих друг к другу когтистые ветвистые лапы в беспорядочном объятье. Ветер, зарождаясь из глубин чащи, набегал теплым потоком, тревожил эти вмиг оживающие, заходящиеся таинственным шепотом кроны кудрявых каштанов, пошатывал тонкие изящные стволы вишен, и мчался вперед, навстречу гостеприимно распахнувшемуся перед ним окну, возбуждая всеобщее тихое шелестение природы и неумолкающее самозабвенное пение птиц и цикад. Будоражащим потоком обдал он лицо младшей Вайс — так, что и старшая, сидя и наблюдая чуть в отдалении за сестрой, почувствовала это привораживающее, мечтательное дыхание ночи, и играюче подхватил светлые локоны.
— О, — негромко, но значительно промолвила Катарина тихо, словно боясь спугнуть царящую вне идиллию, — у тебя он тоже виден… даже получше, чем у меня… у меня его очень некстати загораживает какое-то дерево… И все же как… далеко, одни очертания, да и те размытые совсем…
— Ты о чем это? — Хелена любопытствующе подалась корпусом в направлении окна, не покидая, впрочем, своего места, и Катарина коротко обернулась на нее через плечо.
— О замке, — стремительным, нарочито небрежным движением поднятой и тут же упавшей на бедро руки указала она во тьму, на ей одну видимую и ею влекущую точку. — О котором еще мама упоминала.
— Помню… — так же негромко откликнулась Хелена. Она и сама ранее, пока раскладывала вещи на туалетном столике, кидала осторожные, точно совершала нечто преступное, завороженные взгляды на улицу, отыскивала глазами, возносясь взором над вершинами деревьев, очертания далеких, припрятанных меж остриями гор башен загадочного замка. Тогда было еще несколько светло, но сейчас все уже совсем почернело. Впрочем, зрение Катарины, надо полагать, позволяло ей чудом увидеть что-то.
— Однако, — произнесла между тем оная сперва с прежней полузадумчивой, грезящей и тихой интонацией, на следующем слове разительно меняя ее окрас, оживляясь и распаляясь, — я не за тем пришла, — окончила она совершенно беззаботно. — У меня к тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться.
И произнесено это было с таким задором и с такой плутовской говорящей улыбкой с начертанным в ней, неизъяснимым пока посланием, что сомнений не оставалось: находчивую голову юной фрейлейн посетила идея очередной авантюры. Издав на выдохе долгое, заблаговременно категоричное «м-м-м», Хелена грузно откинулась спиной на мягкий пружинистый матрас кровати — уже в том, что она решила это сделать, сказалось начавшее опутывать ее, словно незримыми нитями, влияние сестры, ведь, хоть в этом не было вовсе ничего зазорного, лишь с ее приходом девушка позволила себе вольготно расположиться на собственной постели, на которой доселе, даже находясь в полном одиночестве, не смела почему-то лечь.
— Судя по блеску твоих глаз, от твоего предположения мне, определенно, стоит отказаться заранее, — сонно отшутилась Хелена, фыркнув.
— Ты погоди, не знаешь ведь еще, что я тебе скажу, — насмешливо парировала Катарина. Приблизившись, она ловко вспорхнула на кровать к сестре, усевшись полубоком у ее головы. На мгновенье умолкнув, фрейлейн пристально, испытующе смотрела сестре в глаза с двояким выражением в собственных — не то сомневающимся, не то анализирующим, не то принуждающим. — Ты же видела озеро? — изрекла она наконец.
— Да-а, — настороженно протянула Хелена, со своего горизонтального положения глядя в лицо сестры, силясь прочесть по нему, какая шкодливая мысль поселилась в ее голове. — А как его не увидишь? Главная же «достопримечательность».
Катарина понимающе ухмыльнулась на явно прослеживаемую в последней фразе аллюзию к недавнему разговору с фрау Вайс в карете.
— Красивое ведь, правда? — с непонятной пренебрежительно-непринужденной интонацией продолжала она задавать мутные риторические вопросы.
— Очень. А к чему ты это все?
— А к тому… — заговорила поэтесса с медленной, интригующей оттяжкой, ставя непродолжительные паузы между словами, и наклонилась к подозрительному и предубежденному лицу сестры, которая абие еще явнее нахмурилась. — Что, если мы искупаемся в нем сегодня ночью?
На минуту повисло молчание. Обе сестры, почти не моргая, пристально смотрели друг другу в лица, одна — с ожиданием и некоторым испытующим чаянием, другая — со все разрастающимся недоверчивым скепсисом. Именно последняя, утомленно усмехнувшись, посвободнее откинулась обратно на кровать, с поверхности которой в момент заинтересованности неосознанно слегка было приподнялась, и, повторив недавнее движение, потерла оба глаза, произнося:
— Кати… что еще за очередная блажь?
— Э-э, — усмехаясь, протянула в ответ девушка игриво и довольно, точно восторгаясь, что сумела повергнуть сестру в хоть и не очень глубинное — уже ввиду того, что за столько лет Хелена ко всяким причудам Катарины успела привыкнуть, а сейчас была еще и слишком усталой, чтобы бурно выражать свое удивление, — но все же потрясение. — Никакая это не блажь. Ты только подумай: ночью, под луной, на природе, одни. Когда еще будет такая возможность?
— Да когда угодно, если только дядю попросим.
— Не пустит нас никто ночью, Элен, — отчеканила поэтесса упрямо, и Хелена неохотно приоткрыла сомкнувшиеся в сладкой полудреме миг назад глаза, бдительно всмотрелась в лицо сестры, уверяясь, что дело худо, разом и пробуждаясь, и напрягаясь.
— С чего тебе вообще пришло это в голову? — приподнимаясь на локтях, спросила она, пытаясь придать голосу авторитарного звучания. — И, главное, зачем? Мы плавать с тобой не умеем…
— …Так мы же на глубину топиться и не пойдем, только по пояс…
— …Сейчас темно, ничего не видно, — продолжала перечислять, загибая пальцы, — места эти мы не знаем.
— Тем интереснее! — воодушевленно перебила. — Изведаем как раз-таки.
И, увидев, как выразительно подлетели кверху брови сестры, как она насупилась и какое неодобрение показалось во взгляде ее, Катарина прибавила, сокрушенно уронив с хлопком руки на юбки:
— Ей-богу, ты меня убиваешь, Элен. Совсем нет в тебе никакого приключенческого духа.
— Есть он, да только… — Хелена запнулась и, недовольствуя на себя за недостаточную стойкость, сжала губы, — да только почему бы, в конце концов, не сделать это, если уж невтерпеж, через несколько дней, когда мы местность изведаем хотя бы, я не понимаю? Меня вот твоя сумасбродная принципиальность убивает, знаешь ли, — ввернула она напоследок, дернув бровями.
— Занудствуешь, а сама наверняка хочешь, — диагностировала, презрительно сощурив глаза, младшая Вайс.
— Занудствую? — горько повторила старшая, пораженно качнув головой в сторону правого плеча. — Да это же опасно! Я тебе сказала, кажется, почему…
— Вовсе не опасно, мы же территорию поместья не покинем даже! — воскликнула Катарина возмущенно, дублируя пораженное, непонимающее выражение лица сестры и утрируя обозначенную на нем эмоцию, обращая ее в обиду. — Мы будем подле дома, считай.
— Кати, вот давай не… без глупостей, — Хелена непреклонно покачала головой, хотя, слыша в своем голосе, доселе твердом, непрошенную мягкость и покладистость, внутренне ощутила с тревогой, что начинает сдавать позиции. — Мы же обе устали… куда нам?.. — перешла она к самому шаткому аргументу, на который можно было с той же развязной легкостью молниеносно обронить «contra»:
— Будем очень сладко спать после этого, поверь.
Хелена с шумным вдохом приоткрыла было уста для ответа, но тут же сомкнула их, так и не уяснив для себя, что, собственно, намеревалась из себя выдавить. Слегка опустив подбородок, она недоверчиво смотрела на сестру, принявшую самый располагающий и безобидный вид, исподлобья, перебегая взором от одного бирюзового глаза к другому, будто выискивала асимметрию или отличия в них, а в действительности — проблески здравого смысла, прежде чем произнести, сдержанно и медленно, выговаривая каждое слово:
— Если даже допустить, что мы на это решимся, — мы из дома-то навряд ли выбраться сможем. Мы его не знаем.
— Ну так видишь, — Катарина расплылась в обворожительной улыбке, доверчиво подсаживаясь еще ближе к сестре, — мы почти не рискуем. Нет, правда, — уверила она, проникновенно и уговаривающе заглядывая в сомневающиеся зеленые очи. Хелена колебалась, и как она сама это чувствовала, так и поэтесса, имевшая бесценный дар очень хорошо прослеживать и ощущать смятение чужих душ, чувствовала ее слабость, чувствовала, что близка, быть может, к победе.
— Мы не рискуем. Не выберемся из дома, — Катарина подняла руки ладонями чуть кверху, прикрыла глаза и склонила вбок голову, изображая жест покорности и смирения перед судьбой, — значит, и не пойдем никуда. Обещаю.
И снова тишина, иного сорта — напряженная; в ней вступили в борьбу две полярные незримые силы, воли, желания. Катарина, с мягкой улыбкой смотря горящим взором на родственницу, без слов продолжала подначивать и убеждать, Хелена, сопротивляясь, безуспешно пытаясь презреть веяния воспеваемого сестрой авантюристского духа и соблазна, силилась навязать собственное мнение и решение.
— Нет, — промолвила она, наконец, и строго покачала головой, отворачиваясь от осуждающего разящего взгляда младшей Вайс. — Давай-ка мы обойдемся без подобных мероприятий, — подытожила она, невольно подражая родительской интонации, с которой обыкновенно говорят с детьми, намереваясь ласково, но в то же время уверенно вразумить и усмирить их.
— В таком случае, сама пойду, — дерзостно парировала Катарина и победно хмыкнула, заметив, какой ужас мелькнул в зеленых очах сестры. Ведь та прекрасно знала, что младшая Вайс, не склонная бросать слова на ветер, не склонная фанфаронить и шантажировать подобным образом, объявив такое, наверняка поступит согласно своему заверению, которое, пусть на браваду и походило, а все же ею отнюдь не являлось.
— Кати, это несерьезно… — произнесла Хелена рассеянно, и по всему было видно, что в этот момент она отчаянно пыталась прощупать почву, понять для себя, какую бы тактику избрать, однако лишь все более терялась.
— А выдашь меня, я обижусь, — припечатала, довершая удар, поэтесса. И тут она не блефовала, и Хелена это знала так же, как и то, что вовсе не хочет портить отношения со своим маленьким неугомонным шайтаном.
Хелена молчала. Она, можно сказать, обреченно подписывала в эту минуту резиньяцию, о чем, быть может, не подозревала, что лишь интуитивно предчувствовала, прогнозируя всевозможные исходы беседы с сестрой. А большего Катарине и не нужно было: дело было почти сделано.
— Ладно, — произнесла она примирительно, с царственным видом поднимаясь с кровати и спускаясь на пол. — Подумай пока. — Она плавно проплыла в направлении двери, улыбаясь одной стороной лица — той, что Хелена, ошеломленно и остолбенело следящая за ее передвижениями, не видела. — А после ужина поговорим еще, да? — приветливо произнесла она уже у самых дверей и, не дожидаясь ответа, прошмыгнула в коридор.
***
Спустившись в урочный час к ужину, Хелена обнаружила, что сестра отнюдь не переменилась в своих помышлениях, и по тому, как заговорчески подмигнула она «сообщнице», стало ясно, чем, увы, обернется вся история. Но все-таки, сидя за трапезой, старшая Вайс продолжала еще надеяться на что-то. Надежда, ничем не подкрепляемая, существующая без пищи, произрастающая из ниоткуда, закономерно обращалась в очевидную растерянность и рассеянность. Впрочем, за столом никто, даже и приметив некоторое смятение, что обнаруживалось временами то на лице, то в движениях старшей Вайс, ничего не спрашивал и ничему не удивлялся: все списывалось на усталость и переутомление. Между тем Катарина, которая супротив взбодрилась и лучилась улыбкой, с замаскированным, только ее сестре понятным бесстыдством умудрилась осведомиться у дяди, какова глубина здешнего озера и заход с берега, да еще и так сдержанно, столь тактично, что, ничем себя не выдав, оказалась вне всяческих подозрений фон Иессена. Даже то, как выразительно округлила при этом глаза Хелена — не удивленно, но строго и предостерегающе, — послав красноречивый сигнал сестре, странным образом ускользнуло из его внимания. Он с добродушной готовностью, уплетая именитый штрудель, ответил на все вопросы и, не то ввиду недостаточного знания характера младшей племянницы, не то ввиду усталости, потому как и ему, видимо, выпал на долю сегодня трудный денек, не уличил хитринки в прищуренных глазах юной девушки. Не уличила ее и фрау Вайс, которая, обретшая, несомненно, радующий глаз вид умиротворения и успокоения, расслабленности и некоторой сентиментальной задумчивости, обводила мягким взором родимый потолок, пол, люстру, фарфоровую посуду да и в общем все, что окружало ее. Что до тети Гертруды, она скорее радела о том, чтобы поплотнее накормить родственниц, нежели выискивала нечто подозрительное в поведении младшей племянницы. Странное дело, но всеобщая сонная и немного томная безмятежность передалась, в конце концов, и Хелене, и вскоре она тоже вовсе позабыла об амбициозных планах сестры. Казалось, и сама Катарина о них позабыла, по крайней мере, та непритворная глубинная увлеченность, с которой она слушала рассказы дяди, в некоторой степени убеждала, что былые крамольные мысли оставили поэтессу, пусть и временно. Ужин, который ранее обрел неугодный статус некого нежелательного и безнужного события, под конец избавился напрочь от несправедливой хулы; он прошел приятно, тепло, а следственно, столь… по-семейному мило, что радостно становилось на душе, так, как этого не было с злосчастного декабря. Около одиннадцати часов вечера сестер Вайс благословили и отослали спать, посулив, что впредь собираться трапезничать, конечно же, будут намного раньше. Девушки простились со всеми поочередно, поулыбались и, сопровождаемые заботливыми и умиленными взорами, удалились. Шли они, как бы невероятно то ни было, в молчании, которое было до того парадоксальным и почти иррациональным, что даже не по себе становилось. Впрочем, ни одна Вайс так и не решилась его нарушить, каждая по собственным соображениям. Только у дверей спален девушки переглянулись; Хелена, которая наивно списала было молчаливость и нехарактерную вялость сестры на долгожданную, фатальную усталость или же на возвращение рассудка, посмотрев ей в глаза, уверилась, что чертята все еще продолжают выплясывать в темных зрачках поэтессы трехдольные ритмы вальсов, а то и мазурку или что побыстрее. Точно подметив перемену на лице Хелены, на котором, точно по нему прошла волна, выражение удовлетворенности сменилось прежней настороженностью и даже испугом, Катарина тихонько хмыкнула, как бы утверждая сестру в мысли, что ей лишь примерещилась возможность отречения поэтессы от ее затеи. Однако, прощаясь, заговорила она вполне ровно, доброжелательно: — Спокойной ночи. — Спокойной, — эхом повторила смятенная Хелена, но не успела она облегченно выдохнуть, как Катарина вновь мигнула глазами, как давеча, за столом, и, загадочно улыбнувшись — ожидай, де, сюрпризов, — скрылась за дверью спальни. Оставшаяся одна в коридоре старшая Вайс озадаченно моргнула, нахмурившись. Затем тряхнула головой, точно сбрасывая морок и, безвольно махнув рукой, тем самым попытавшись, как видно, в который раз отмахнуться и от самого абсурдного предложения сестры, которое та секунды назад сызнова агитировала ее принять, хоть и не явно, прошествовала в спальню. Постарашись выбросить всяческие мысли из головы — так обидно, что сейчас, когда усталость достигла, казалось бы, апогея, выходило это из рук вон плохо, — она наскоро повышвыривала из куафюры, которая, изрядно потрепавшаяся за время дороги, только этого и ждала и с первой же вытащенной заколкой начала разрушаться, шпильки, запустила пальцы в волосы, не удержав тяжелого вздоха удовольствия, распушила их, снимая напряжение с локонов, помассировала подушечками пальцев кожу головы, затем размяла шею и, расчесавшись, ловко и шустро соорудила себе косичку. Как не наторела была в этом деле Хелена, все-таки возилась она изрядно, а чем дольше возилась, тем сильнее хотелось поскорее покончить со всем, юркнуть в свежую незнакомую кровать и уложить пульсирующую голову на подушку. Особенно много времени ушло на то, чтобы вылезти из платья. Хоть и Хелена, и Катарина были научены справляться самостоятельно, а все-таки в былые времена снимать наряды им обыкновенно помогала камеристка. Дядя пообещал уже, правда, что с завтрашнего дня, коли нужно, у девушек появится подобная помощница, но именно сегодня ночью, когда так нестерпимо ломило каждую мышцу, приходилось обходиться без нее и, заведя ноющие руки за спину, нудно и долго, то и дело обуздывая приступы раздражения, не глядя, наощупь расцеплять крючочек за крючком. Наконец, покончено было и с платьем, и Хелена, вызволив из-под подушки заготовленную ночную сорочку, занырнула в нее, приятно пожмурившись, ощущая, как укрыла нагое тело мягкая и прохладная ткань. Блаженно вздохнув, фрейлейн с упоением влезла в кровать, бросила прощальный взгляд в окно, в темный просвет меж задвинутых штор, и ничего не увидела в этой чернильной полосе. И все же перед взором, как ни удивительно, с поразительной красочностью предстал вдруг облик того замка… Права Катарина: манит, за сто и больше миль манит некое магическое неземное веяние романтизма, которое всегда неизбежно оказывается в связке с самим словом «замок». А впрочем… О чем бы ни была подытоживающая мысль, додумать ее Хелена не успела. Задув чадящий фитилёк свечи на тумбе, она в изнеможении уронила затылок на подушку, веки ее сомкнулись, и нить с явью оборвалась, будто перерезанная клинком.***
Когда ее настойчиво принялись расталкивать за плечи, первым, что мелькнуло в мутной голове, было: «Как, уже утро? Неужели проспала..?» Спросонья Хелена не сумела сперва сложить два и два, наблюдая сквозь веки все ту же кромешную тьму, которая, будь дело и впрямь утром, бесспорно, рассечена была радушным ярким светом, и прийти к заключению, что мысль ее несостоятельна. Лишь замычав, неохотно приоткрыв глаза и не ощутив никакой разницы между тем, что было до — с сомкнутыми веками — и после — с распахнутыми в порыве узреть хоть что-то, — увидав незыблемую пространную черноту, она поняла, что бесконечный день, быть может, так и не миновался. Недовольно заворчав что-то под нос, девушка, не став поначалу особо вникать, кто и зачем решил будить ее, наощупь, по наитию, принялась шарить рукой по тумбе. Со стуком упала плашмя неосторожно сбитая ею икона, но все же своего Хелена добилась: привыкшая к подобным махинациям, она умело вызволила из обнаруженного коробка спичку, чиркнула ею, зажгла свечу, мученически поморщилась от непрошенного света и, извернувшись под диковинным углом, устремила взгляд на стену слева от себя, где висели часы. Жалким, нищенским жестом она простерла руку, сжимающую танцующий огонек света, в ту сторону. Стрелки показывали час ночи. Что ж, значит, знаменательный день все-таки позади, с чем скептично Хелена и поздравила себя мысленно, а затем, переведя сонный, бесцветный пока, но начинающий исподволь выявлять опасные оттенки гнева взгляд в диаметрально противоположную сторону, угрожающе шевельнула желваками, злостно уставившись на невозмутимо сидящую на краю ее кровати Катарину. Та, прелюбезно дожидаясь, пока Хелена придет немного в себя и определиться со временем, милостиво молчала. — Что?! — только на такое лапидарное и отрывистое приглушенное восклицание Хелену в эту невероятную минуту и хватило. Проспав три часа крепкого здорового сна, она чувствовала себя, стоит признать, несравнимо лучше, но, как и прежде, никак не находила в себе ни малейшего желания прерывать заслуженный отдых. — А ты и забыла? — тонко улыбнувшись, дипломатично спросила-напомнила Катарина. — Изыди, — отмахнулась от нее сестра и, утомленно застонав, понимая, как видно, периферией сознания, что тщетно уповать на избавление от докуки сестры, рухнула обратно на подушки, так и продолжая удерживать подсвечник. — Осторожно, дом спалишь! — усмехнулась Катарина, но с довольно тревожной-таки ноткой и, сделав стремительное движение к лежащей, выхватила из ее покорно разжавшихся пальцев свечу. — Пойдем, — настойчиво позвала она, свободной рукой сжав плечо девушки и, для вящего эффекта, слегка вдавила подушечку большого пальца сестре в кожу. Та незамедлительно села, рывком поднявшись, и поэтесса, как бы дерзостно, нагло и бесстрашно ни была она настроена, поневоле отдернулась назад. — Кати, брось это все и отправляйся спать, — отчеканила, осклабившись из темноты, Хелена, от которой, как ни странно, вопреки всему не укрылось это непроизвольное движение, в котором просквозила сиюминутная робость и неуверенность сестры. Она же, заинтригованно хмыкнув, незаметно поднесла фитилек свечи, то волнообразно изворачивающийся, то вытягивающийся кверху, поближе к лицу пробужденной. В желто-оранжевом огне зеленый взор родственницы блеснул воистину грозно. — Так мне что, самой все же идти? — внутренне разутратив слегка запал, внешне Катарина никоем образом не намеревалась выдавать легкий испуг перед праведным гневом сестры и продолжала искусно давить на «болевую точку». Хелена нацелила в ее лицо испепеляющий взгляд. Она, по сути, редко сердилась да и не обладала талантом гневаться, но все же нечастые минуты негодования, когда они случались, бывало, протекали очень впечатляюще, хотя и длились совсем не долго. Так же и ныне: пока девушка молча смотрела на терпеливо выжидающую ее повиновения родственницу, недовольство на ее лице смазывалось выражением истой муки и, мгновения назад напоминавшая ярящуюся медузу горгону, сходство с которой дополнительно подчеркивалось растрепавшимися во сне волосами, частично выбившимися из косички, теперь она имела вид непорочной кроткой святой, за которой явился беспощадный тюремщик и истязатель, дабы подвергнуть новым мытарствам. — Ты не откажешься от этой затеи, так? — со страдальческим вздохом проронила она, наконец. Однако вопрос был риторическим. Последовал еще один вздох. — Ты не пожалеешь, там так прекрасно, ты только подумай! — зашептала восторженно Катарина и кивком указала в направлении окна. Машинально повернув в его сторону голову, Хелена, как и прежде, не увидела, однако, ничего, но зато почувствовала… Будто бы сами силы природы вступили в союз с ее сестрой, словно по команде, ударил вдруг по занавескам порыв ночного ветра, выгнулись, подобно парусу корабля, упругие ткани, вобрав в себя округлую форму рвущейся в спальню невидимой стихии, и в ту же секунду запели, будто по мановению дирижерской палочки, цикады. Сама того не осознавая, Хелена приворожено прикрыла на миг глаза, попав под это неотразимое обаяние ночи. — Ну так что? — подстрекала ее между тем неугомонная Катарина, от охватившего ее волнения прикусившая губу. Искрометная, беглая, как вспышка молнии, улыбка торжества осветила ее лицо, когда она ощутила последовавшее со стороны сестры копошение, когда та откинула в сторону одеяло, недовольным властным взмахом руки потребовала поэтессу встать, чтобы дать ей возможность вылезти из кровати, и свесила вниз ноги, внезапно замерев, точно в последнем раздумье. Катарина, активно и охотно подскочившая по безмолвному велению на ноги, все сильнее прихватывала многострадальную губу, претерпевая негаданно жгучее желание выпустить из уст нечто, вроде триумфального клича. Но взор из темноты вовремя остановил ее: Хелена серьезно посмотрела на ликующую сестру исподлобья. — Как договаривались: если возникнут сложности по мере… — она умолкла на миг и взглотнула, собираясь с мыслями, упорядочивая их и собирая в складную фразу, — продвижения по дому, то сразу возвращаемся по спальням. — Естественно, — энергично закивала головой в иступленном восторге Катарина и тем вызвала даже подобие улыбки у сестры. — Егоза ты моя, — прошептала она со смиренным вздохом, быстрым единым движением соскальзывая с кровати вниз, на пол, тут же, боясь остановиться, словно малейшее промедление могло бы все погубить, иными словами — убить вселенный в нее сестрой задор и готовность выйти в ночь, находя туфли, в два шага переносясь в угол комнаты, к туалетному столику, обнаруживая там, на спинке стула, пеньюар и накидывая его на плечи поверх ночной рубашки. — Идем, — волнительно окликнула ее Катарина. Золотистые блики свечи погасли единовременно с шумным выдохом. Чернота поглотила фигурки авантюристок, и минуту спустя в поместье фон Иессенов необличимо скрипнула дверь на третьем этаже.
