Die Ewigkeit beginnt heut Nacht

《Звуки новой для меня музыки производили странное впечатление безмятежности, отрешенности, отдохновения, перевернув мою душу, они постепенно успокоили ее, довели до состояния мечтательного сна…》 Гастон Леру, «Призрак Оперы».

      — Боже… — вновь проронила Хелена, во тьме спотыкаясь о корень и импульсивно хватаясь за услужливую ладонь сестры, которая, обретя уже, что ли, некоторую сноровку, ловко подхватила суетливую спутницу и для большей надежности, обвив обеими руками, сдавила ее локоть гибкими пальцами.       — Не поминай всуе, — усмехнулась она, хотя, на самом деле, за то время, что длилось странствие сквозь приусадебный сад, и сама не раз непроизвольно окликнула всевышние силы. Что, быть может, не осталось втуне. По крайней мере, обе девицы путем взаимопомощи сумели, пожалуй, чудом избечь падений здесь, на улице, не говоря о том, что весьма успешно покинули пределы дома. Ни старческий скрип лестничных ступеней, ни гулкий отзвук торопливых шагов, ни предательское дребезжание фамильной мебели — ничто не нарушило сакральный, самозабвенный, неосмотрительно безмятежный, магнетический, точно наведенный непостижимым волшебством ночи сон в доме. Как ни надеялась в тайне Хелена — уже, правда, скорее для блезиру, нежели искренне, ведь чем дальше пробирались беспризорницы, тем более разрастался в них азарт, вспыхивал огонь воображения и притуплялся морок только-только покинутого царства Морфея — повстречать в пустых коридорах взрослых, что вразумили бы и ее, и сестру, никому уже не суждено было возникнуть перед ними в ипостаси нравоучительного ментора и направить на путь истинный. А в данном случае — на путь, ведущий обратно в спальни. Бодрствовало и поджидало в коридорах беглянок лишь одно живое существо, внезапное рандеву с которым обошлось оным довольно-таки неприятным приступом тахикардии: уже у самой входной двери им пришлось ужаснуться, услыхав во тьме легкий шорох, который секунды спустя обрел очертания пушистого грациозного существа. Из темноты к девушкам по-хозяйски спесиво выступила потрясающего при свете дня перламутрового и приглушенно-серого — во мраке — оттенка кошка. Она была единственной свидетельницей того, как, отдышавшись, девушки с поразительной выдержкой, осторожно и медленно отворили дверь, и надменно прошмыгнула вместе с ними через узкую — для человека — и довольно просторную — для нее — дверную щелку. Катарина замешкалась, было, чтобы погладить величественное создание, но животное, кажется, не было настроено на общение. От рук оно увернулось и даже, насупившись, тихонько зашипело. Ночное время — кошачье время, и здешняя кошка не желала отвлекаться попусту и упускать ни минуты ночи. Чувства ее оказались всецело разделены.       Едва сестры ступили на залитое шелковой, густой темнотой крыльцо, едва им в ноздри ударил тот умопомрачительный дурманящий аромат ветра, который опутывал их, кружил им головы ранее, наверху, пробираясь через окна, и который встретил их давеча по приезду и преобразился теперь еще разительнее, впитав в себя без остатка всю прелесть веяний ночной жизни, — едва они шагнули в это упоительное королевство, их охватило такое исступление, которое было подобно, разве что, самому бесстыдному опьянению. Все же, как ни могущественно было это полетное фееричное ощущение, обуявшее их, страх тоже имел еще место быть, и мешкать фрейлейны не намеревались: не сговариваясь, они порывисто и безрассудно бросились вперед, прочь от дома и безопасности. С той поры, как они наощупь спустились с лестницы крыльца, а под носками их ног хрустнули первые случайные веточки, и последовала череда бесконечных и испуганных инстинктивных взываний к божественной поддержке.       Чернильная мгла укрывала пространство вокруг, и шагали они, казалось, по зияющей пустоте. Лишь смутные, интуитивно угадываемые очертания деревьев, выступающих корней и клумб можно было распознать: звезды, что контрастно блистали в черноте, горели ослепительно ярко, и серебро их лучей несколько разбавляло темноту, местами придавая ей пепельный оттенок; вокруг луны образовался голубовато-адамантовый ореол, который освещал землю вокруг скупым растушеванным светом, дымчатыми мазками. Конечно, его не хватало для того, чтобы разглядеть детали, но с горем пополам посильно было сориентироваться и отыскать дорогу. Девушки, неуклюже и крайне беспокойно передвигаясь, преимущественно склонив шеи и устремив сосредоточенный взгляд себе под ноги, иногда забываясь, вздергивая головы кверху, чтобы полюбоваться небом и украдкой мечтательно вздохнуть, пробирались к цели, верно и упрямо, превозмогая препятствия, изрядно и исправно спотыкаясь о корни, камни, а иногда попросту — на ровном месте, заплетаясь ногами. Они шли строго вправо от крыльца по дорожке вдоль окон дома, все еще недалеко от него, а при этом держа «почтительное» расстояние. Наконец, достигли они угла, дальше — конюшня и задний двор, которые уже не интересовали авантюрных девиц; они убежденно шли вперед по дорожке, которая сужалась, становясь по мере удаления от поместья все более дикой и необхоженной. За их спинами, будто последнее нарекание, раздалось ржание лошади, однако девушки лишь ускорили шаг, не желая внимать.       — А помнишь того конюха, Фирса? — вопросила вдруг ни с того ни с сего Катарина. Она шепнула эту фразу на каком-то радостном выдохе, и по одной интонации ее спутница ощутила улыбку сестры. Хелена тоже улыбалась, и притом давно. Внутри нее с того мига, как они просочились наружу, разрастался какой-то щемящий трепет, все внутри дрожало, но не от страха, не от холода, которого на самом деле, теплой летней ночью, и не было, — то искрился восторг в душе, разрасталась экзальтация.       — Угу, — выдохнула она в ответ: темп, который взяли бойкие девушки, был довольно скор, и каждое слово произносилось не иначе, как на тяжелом и глубоком выдохе. Перед ее мысленным взором живо предстало морщинистое и кислое, будто он проглотил невкусное отвратное лекарство, лицо пожилого конюха, с которым довелось мельком пересечься вечером.       — Как думаешь, у него нет ружья? — даже не поняв, к чему такой странный вопрос, и не дождавшись пояснений, Хелена принялась вдруг смеяться, тихонько, пьяно, с усталым придыханием, и Катарина машинально присоединилась к ней. — Просто… как бы он, — говорила она сбивчиво, прерываясь то на смех, то на вздох, то затем, чтобы подхватить спотыкающуюся сестру или самой ухватиться за нее, ойкнув, — не услышал нас и не принял за воров… начнет еще палить из ружья…       — Это было бы полнейшим провалом… — выдавила Хелена, и обе, поперхнувшись, разразились безудержным звонким смехом, который бестактно просочился в ночную тишь и, точно найдя отклик у обывателей леса, заставил зашевелиться чащу, подняться в кроне деревьев укоризненный шепот ветра и приняться с вдохновенным остервенением за пение птиц и цикад. Почти мгновенно девушки, прочувствовав, какой диссонанс они ненароком произвели, виновато спохватились и усердно принялись шикать друг на друга, однако унять порыв необъяснимого веселья, безумного, триумфального, которое испытывают, верно, преступники, избегая наказания, и беглецы, вырываясь на свободу, было не так-то легко. Чем ретивее они старались удержать рты закрытыми и сохранить тишину, тем бездарнее у них выходило и тем отрывистее, прямо-таки болезненно-надрывнее раздавались с их стороны показавшиеся бы странными для чужого уха, в особенности в такой красивой и безлюдной местности ночью, звуки — всхлипы, взвизгивания, писк. И, как это часто случается, чем сильнее становился их страх, тем веселее, нездорово, анормально и иррационально веселее становилось им самим: будто срабатывала защитная реакция, ужас в них, похожий на сумасшедший восторг, порождал эйфорию, которая охмеляла разум. При том ужас был многолик: теперь страшно было не только оказаться пойманными, нет — сейчас, когда Вайс отдалились от дома так далеко и приблизились уже к серебристым бликам воды, они страшились каждой загадочной тени, иллюзорный фигуры, случайного шороха и назойливого порыва ветра за спинами, потому как понимали, что покинули пределы безопасности, шагнули к дикому и ненадежному, манящему, влекущему и пугающему. Дивный лесок, в котором таилось шензеевское озеро, тот, что при свете дня казался таким безобидным и прозаичным, как и все иное в лучах солнца предстает столь безвредным, ныне же, в кромешной тьме, преображался в фантастическое поэтическое всевластное королевство, и оный всепоглощающий восторженный страх или же страшащий восторг в девушках перед незримыми и неведомыми землями заставлял их сердца биться все чаще, все громче, все воодушевленнее.       — Поверить не могу, что мы правда делаем это, — прошептала Хелена, едва артикулируя губами: восторг сдавливал горло, и по всему телу, взбегая по позвоночнику и скатываясь по всей длине руки, мчались мурашки. Хотя ночь была такой теплой и нежной…       — Ню-ню-ню, — отозвалась Катарина глумливо. — Для виду сокрушаешься ведь, Мария Непорочная, а сама мне, небось, благодарна, что я тебя уговорила…       — Не богохольствуй! — одернула сестру богобоязненная девушка, однако не строго: она улыбалась, смеялась и сейчас понимала, что ее маленький шайтан прав, абсолютно прав. Она благодарна, что поддалась искушению.              Лесная дорожка оборвалась, слившись воедино с колючей малахитово-черной травой, и вместе с тем, как гравий и песок перестали хрустеть и шершаво перекатываться под ногами, поверхность земли из ровной стала откосной — девушки спускались по небольшому холмику вниз, к воде, которая, переливаясь алмазным светом лунных бликов, уже баюкающе-тихо, почти неслышно, зазывающе плескалась, лоснясь, где-то перед ними. На краткое мгновение сестры замерли, отдуваясь после буйной ходьбы и как бы исподволь свыкаясь с самой мыслью, что они здесь, визави цели их экспедиции, и нет возврата — слишком постыден и труслив был бы он после всего пережитого, проделанного и преодоленного. Теперь оставалось пересечь последнюю черту.       Катарина первая сдвинулась с места, отцепившись от локтя Хелены, которая непроизвольно поёжилась — так разительно было ощущение внезапной потери тепла кожи сестры под боком. Она внимательно наблюдала за компаньонкой, что белой, со всех сторон обволакиваемой темнотой призрачной фигурой вышла вперед, к берегу, осторожно присев на корточки, провела рукой по невозмутимой глади воды, пробуждая ее от полудрема, забытия, возбуждая кругообразные движения ее волн, исходящих от того места, где касались пальцы поэтессы.       — Теплая, — с неуверенной заминкой резюмировала Катарина, распрямляясь и сразу после, стремительно и безраздумно, подхватывая подол ночной сорочки и быстрым движением стягивая ее с себя. Она небрежно скомкала белесую ткань одежды, прижала к оголенной груди, передернула плечами, поражаясь легкому, но все же осязаемому контрасту температур «в одежде» и «без»; в раздумье огляделась, хмурясь, а затем издала радостное и обнадеженное: «о». Обойдя сестру, сопровождаемая ее недоуменным взором, ушла ей куда-то за спину. — Смотри-ка, тут, кажется, скамейка.       — Легко сказать — «смотри-ка», — отозвалась старшая Вайс озадаченно, однако, сузив глаза, сумела-таки разглядеть абрис некого узнаваемого прямоугольного предмета. Проследовав за сестрой, она повторила, не так лихо и бойко, ее смелые манипуляции, стянула с тела одежду и наощупь уложила на деревянной поверхности скамьи. Затем, проследив за дальнейшими действиями сестры, продублировала и их, беспрекословно и покорно, и сбросила с ног туфельки, оставив лежать подле лавочки. Босые стопы соприкоснулись с остывшей, немного влажной землей — песком, слегка присыпленным листьями, шишками и мелкими прутьями возвышающихся рядом деревьев. Когда Хелена, покончив с бесплодными попытками рассмотреть в подробностях поверхность под ногами, подняла голову и, повторно зябко поежившись, повернулась в направлении сестры, та, стоя тремя или четырьмя метрами дальше, была уже на подступе к воде. Она сама решила идти сюда и добросовестно, без обсуждений и пререканий, взяла на себя роль и лидера, и предводителя, и испытателя в этом походе. И точно так же, как она первая обнажилась, сейчас она первая мужественно шагнула с плеском в воду. Хелена заспешила вслед за ней, но прыть Катарины поразила ее: эта девушка, в жизни иного контакта с водой, кроме как беспечных умываний в ванной, не знавшая, осмелившаяся купаться в лесном озере вслепую, ночью, в мгновение ока вошла по пояс. Старшая Вайс, встревоженно следуя за ней (встревоженно не потому, что ей самой было не по себе, а потому что она боялась за не то чрезмерно храбрую, не то чрезмерно безрассудную сестру, что в данном случае было синонимично), секунды спустя отчетливо услыхала ее донельзя довольный и удовлетворенный заливистый смех, веселый, воркующий, заразительный и хрустальный, будто кто ронял янтарные бусинки в поющий от ударов бокал.       — Иди сюда скорее! — подозвала она, вскидывая руку и вместе с тем искусно подымая в воздух капли воды, что, совершив красивые пируэты, окрасившись в свете луны в лучащийся бисневой цвет, со звоном пали обратно. И Хелена, предвкушающе-сдержанно хмыкнув, пошла.       Освежающий терпимый холодок коснулся сперва колен, затем, лаская влажными бодрящими поцелуями тело, поднялся выше, дошел, наконец, до пупка, и только на этом моменте девушка позволила себе небольшую паузу: по наитию остановилась и непроизвольно приподнялась на носочки, для баланса подняв руки. Она постепенно свыкалась с ощущением прохлады и, с каждым выдохом все растягивая и растягивая уголки губ в искрометной улыбке, готовилась ступить далее, сделать последний шажок. И она сделала его: вода достигала теперь ее груди, ноги всей стопой чувствовали под собой песчаное дно озера, и на том приходилось ограничиваться. Хелена оказалась аккурат рядом с сестрой, которая благоразумно избрала точно такое же безопасное расстояние от берега и устойчивое положение в воде. Несмело откинувшись назад, старшая Вайс коснулась воды сперва затылком, вздохнула, привыкая, расслабляясь… и постепенно и былая напряженность, и страх, и ощущение холода, и внутренние имплицитные муки совести, — все покинуло ее, тягостные мысли, что сдавливали виски и тяжелили голову, улетучились, заструились вместе с самими каплями воды по волосам, которые полностью намокли, когда девушка дерзнула отклониться полностью, лечь на спину, продолжая упираться пальцами ног в дно, и раскинуть в сторону укрытые шелком воды руки.       Луна горела за их спинами, так, что стоило рискнуть запрокинуть голову еще дальше, и можно было увидеть ее, этот надзирающий голубо-белоснежный кружок света, висящий над вершинами деревьев там, на противоположном далеком берегу. Вокруг не было никого и ничего, кроме чарующей музыки природы, с которой впервые за всю жизнь обе сестры Вайс ощущали до того пронзительно-сильное единение. И в эту секунду, когда было так безумно хорошо, нереально и волшебно, Хелене хотелось отблагодарить сестру и саму судьбу за такой дар, однако первые минуты у нее даже язык не поворачивался, первые минуты она не смела дерзнуть испортить идиллическую картину спящего мира ни лишним словом, ни безнужным жестом. Наконец, она произнесла лишь одно — то, что знали и созерцали в этот миг обе:       — Это безумно прекрасно…       — А ты не хотела, — не преминула все-таки напомнить о былом «упрямстве» сестры Катарина. Но сделала она это беззлобно — дружелюбно: голос ее звучал разморенно, успокоенно, и точно так же она возлежала на воде, полностью окунув волосы, — убаюканно и умиротворенно, словно ребенок в колыбели.       Больше не было нужды в словах — они совершенно исчерпали свой смысл. Наконец, в головах мелькнул лишь отголосок трагической одиозной мысли: «когда-нибудь уйти придется…» Однако дума эта оборвалась вместе с тем, как смежились и отверзлись миг спустя веки, вместе с тем, как устремился счастливый, ослепленный красотой взор вверх, в жемчужное небо…       

***

             Звезды подмигивали с недосягаемой царственной выси, вода, покорная, переливалась, ласкалась, повинуясь малейшему непроизвольному движению, и ощущение реальности почти растворилась во тьме, когда боковым зрением Хелена заприметила странное движение рядом с собой. Катарина, внезапно покинув лежащее положение, рывком вскинула влажную голову — так резко, что отяжелевшие от воды волосы с громким всплеском хлыстнули гладь озера, — и, встав в воде, распрямилась, нацелив немигающий взор широко раскрытых глаз вперед, в непроглядную мглу. Внутри старшей Вайс что-то беспокойно прострельнуло — она поднялась тоже, с тревогой взирая на сестру       Первой мыслью было: «взрослые? их нашли?» Второй: «волки?» А третьей впору было бы быть: «… второе пришествие, что ли?» Ибо вид у Катарины был и впрямь такой, словно пред ней предстал сам создатель. Будто ослепленная божественным видением, она стояла, вытянувшись, как струнка, всем своим существом подавшись вперед, к берегу, к лесу, и не сводила зачарованного взгляда от гагатовых фигур деревьев.       Нетрудно представить, как сильно и глубинно могли потрясти и напрячь Хелену подобное не поддающееся объяснению и тем более совершенно ее сестре несвойственное поведение, ее рваные, едва ли не панические, чуждые ей, такой грациозной и изворотливой девушке, движения, когда она столь негаданно всполошилась, и то, как она затем замерла, будто бы окаменела на месте, неспособная ни шевельнуться, ни вздохнуть. И потому, стоило промчаться жалкой секунде с того мига, когда поэтесса порывисто распрямилась и ее сестра, испугавшись и изумившись, сделала то же, последняя вместо тревоги ощутила уже неопределенное, а оттого еще более мучительное, всепроникающее, обостренное чувство неясной безликой опасности, которая удушающим холодом принялась растекаться в груди, подбираясь к горлу. Когда же Катарина вслед затем заговорила, Хелена почувствовала, как каждую клеточку ее тела, каждую мышцу пронзило оным, точно клинок, острым разящим потусторонним холодком:       — Кто ты?! — громко, звонко, трепетно, с неким чувственным надрывом и дребезжащей ноткой благоговейного ужаса крикнула Катарина. Она тяжело и рвано дышала, как если бы только что пробежала милю, и с фанатичным исступлением, горячечным упованием моляще глядела на берег.       Хелена молниеносно сорвалась с места. С несдержанным шумным плеском кинулась она к сестре и, миновав незначительное расстояние, что отделяло ее от той, оказалась рядом, крепко стиснула правую, безвольно повиснувшую руку девушки повыше локтя, требовательно уставилась ей в лицо, судорожно выискивая ответный взгляд и не находя его.       — Кати, в чем дело? Что такое? — Она перевела испуганный застанный взор с неотзывчивого, привороженного, ошеломленного и в то же время словно бы озаренного, будто Катарина в эти тягучие мистические мгновения узрела неземное привидение, лица сестры на берег, пытаясь понять, что кроется во тьме, что видит в ней поэтесса, что так влечет ее. — В чем дело? — повторила она после минутной паузы, ничего, кроме рядов когтистых и ветвистых деревьев, не увидев, и слегка тряхнула за плечи родственницу, надеясь привести ее в чувства. Однако Катарина, как марионетка, лишь покорно и вяло колыхнулась в ее руках. — Ты меня пугаешь… Кати, ты слышишь меня?! — Но, казалось, девушка не слышала, не ощущала и не видела ее — она точно впала в гипнотический сон наяву: ее обезумевшие очи, в которых чудился и суеверный страх, и неизъяснимая радость, и блаженный восторг, и самозабвенное обожание, смотрели, не моргая, блистая слезами чуднóго восхищения, на берег и, рыская, ощупывая тьму, смещались слева-направо на жалкий испытующий миллиметр сначала в одну сторону, затем в другую. Казалось, Катарина и видела, и в то же время не в силах была узреть то, что приманило ее, и оттого отчаянно, остервенело вглядывалась в таинственную точку, точно в ней, в этой самой незримой и непостижимой точке сконцентрировался вдруг сам смысл всей ее жизни. Если б Хелена не знала сестру, если б они не находились в таких нестандартных обстоятельствах, она могла бы подумать, что девушку настиг приступ лунатизма. Но Катарина не страдала сомнамбулизмом, и они обе в данный момент не спали, а бодрствовали. Последняя неутешительная мысль отдалась истерической ноткой в голове старшей Вайс, и, задохнувшись от бессилия и ужаса, она принялась умолять, жалобно и хрипло, чувствуя, как все ускоряется биение ее сердца, как спазмом сдавливает горло паника, точно сжимающаяся на шее беспощадная ладонь убийцы. — Очнись, Кати! Мне страшно… — она хватала сестру за лицо и пыталась обратить его к себе, как-то привлечь внимание околдованной Катарины к собственной персоне и силком выдернуть ее из этого непонятного, устрашающего состояния. Однако поэтесса, как ни уязвима, казалось бы, была она в эти минуты, что ее опутали неведомые чары, проявляла на диву неистовое упрямство и стойкость и не отвечала ни словесным, ни телесным мольбам Хелены, не отворачивала лица от чащи, словно боялась, отвлекшись хоть секундно, утратить тот неизвестный и искомый эфирный образ, что она пыталась узнать и что приводил ее в такое упоение. — Посмотри на меня! Ты слышишь меня?!       Точно зацепившись предпоследнее слово, Катарина вторила:       — Ты слышишь?.. — спросила она шепотом. Грудь девушки высоко и резко поднялась, частые выдохи вырвались сквозь разверзнувшиеся уста, а взор почернел, затуманился, бездна зрачков раскрылась, поглотив голубую радужку глаза.       — Что слышу?       Катарина промолчала, все так же продолжая ослепленно, отчаянно и упоенно смотреть куда-то вперед. Хелена вновь принялась трясти ее.       — Что я должна слышать, что там?.. — взор девушки метался между стволами черных деревьев на берегу. — Кати, это все опять твои шутки?.. Кати?!       — Голос… — был ей короткий ответ, в котором примерещилась нотка некоторого изумления, точно она сомневалась. Но затем — тверже, страстно, убежденно. — Он поет… Он зовет… — пробормотала девушка уже слабнущим, обесцветившимся голосом.       Ресницы ее задрожали, напряжение покинуло ее тело — Хелена, придерживавшая сестру за локоть, явственно почувствовала это, — приподнятые острые плечи грузно упали, а голова безвольно отклонилась назад. Старшая Вайс, интуитивно вскинув вбок руку и надежно обвив ею оба плеча сестры, крепче сдавила ее в полуобъятье, не находя в себе сил спросить что-либо еще: сейчас, когда она стояла вплотную к с каждой секундой все расслабляющейся и все более и более наваливающейся на ее сестре, по пояс в воде, в полном одиночестве, глубокой дикой ночью, напротив черного леса, в котором взывал песнею некий голос, она чувствовала себя как никогда ранее в жизни беспомощной, бессильной перед чем-то неведомым, что внезапно явилось Катарине; она содрогалась от цепенящего ужаса, терзаясь собственным незнанием. Все, что ей оставалось, — держать сестру, которая все норовила, мерещилось, упасть в обморок, но, едва стоя на ногах, продолжала пленено всматриваться в темноту. На ее тонких губах поигрывала ныне блаженная улыбка, очи готовы были сладко сомкнуться, но усилием воли Катарина оставляла их приоткрытыми.       — Божественно… — промолвила она едва слышимо.                     И стало тихо… Ничего не изменилось: остался все тот же всполошенный плеск воды, звуки срывающегося дыхания, звон цикад и песнопение птиц в лесу. Хелена не смогла бы популяризовать даже для самой себя, что случилось в эту избавительную минуту. Она лишь со всей ясностью прочувствовала перемену, перемену вездесущую — и в воздухе, и в запахе ночи, и в сгущенной черноте мрака вокруг. Ей все так же было до одури страшно, сердце столь же затравленно надрывалось, напряжение сковывало тело былыми стальными оковами. Но отчего-то в один миг ощущение чьего-то присутствия, мощного, властного, тяготящего, исчезло.       А затем пальцы Катарины легонько коснулись пальцев сестры, что обхватывали ее плечо. Хелене это показалось добрым знаком: обнадеженно дрогнув, она наклонилась поближе, заглянула в лицо поэтессы и действительно убедилась, что-то очарование, что навело на ее сестру то самое присутствие некого существа, постепенно утрачивает свою власть и отступает, — туманная дымка взора рассеивалась, очи младшей Вайс просветлялись, в них начинало проблескивать нечто узнаваемое, знакомое, естественное. Наконец, грудь приподнялась в еще одном сладком истомном вздохе, и вместе с тем наваждение низверглось окончательно. Поэтесса вернулась. С невыразимой тоской очерчивала она взглядом чащу, из которой звал ее призрачный голос, и в каждой черточке ее лица отпечатывалась теперь непередаваемая грусть и скорбная печаль, словно она только что простилась с хорошим давним другом.       — Что божественно? — негромко, точно боясь навредить этому хрупкому моменту пробуждения сестры от морока, уточнила Хелена, не спуская глаз с задумчивого лика сестры, отмечая все метаморфозы его выражения.       — А? — рассеянно произнесла Катарина, впервые повернув к сестре голову и окинув ее беглым растерянным взором, будто только сейчас и вовсе заметив и увидев ее. — А ты разве ничего не слышала? — искренне изумилась она, вновь отворачиваясь и, вытянув шею, приподнявшись в воде на носочки, покрутилась так и эдак, из стороны в сторону в очередной попытке разглядеть что-то или кого-то на берегу.       — Нет. Что я должна была слышать?       — Ну, голос, — буднично ответствовала поэтесса и сопроводила собственные слова показательным поднятием ладони и указанием ею на берег, — голос, который… — продолжила, было, она, но вдруг запнулась и осторожно умолкла. Хелена нахмурилась. На нее с пытливым интересом зыркнули, как-то странно сверкнув, два голубых огонька. — Так ты правда ничего не слышала? — вопросила младшая Вайс еще раз, и в интонации ее голоса просквозило нечто такое, что заставило Хелену неприязненно и испуганно сжаться.       — Нет, говорю я тебе. Что это все значит? — на ее слова девушка неопределенно хмыкнула, свела брови и прикусила краюшек губы. — Кати?       — Ничего, — наскоро обронила Катарина. — Глупости, — она беззаботно махнула рукой, в наигранно безразличной манере пожав плечами.       — Кати… — сызнова протянула Хелена недоверчиво и мгновенно удостоилась раздраженного взгляда.       — Да хватит трястись уже, успокойся! — внезапно распаляясь, одернула ее Катерина жестко и, когда ее экспансивный выпад возымел соответствующее действие — веки Хелены оробело распахнулись и она пораженно застыла, — закатила глаза, прибавив, уже спокойнее и мягче, но со снисходительной едкой нотой: — Ничего не случилось, все в порядке. Мне показалось. Это все мое воображение, ты же знаешь.       — Кати…       — Ничего не случилось, повторяю! Все, пошли уже домой. А то ты сейчас еще и в обморок упадешь от страха…                     Младшая Вайс весьма умело пользовалась развитой в ней способностью внушить человеку, когда необходимо, ложную вину и пристыдить, и сейчас, конечно же, преуспела: Хелена потупилась и, не став возражать, проследовала вместе с Катариной на берег. Напускная раздражительность сестры, почти граничащая с настоящей озлобленностью, ввела ее в еще большее смятение и еще более насторожила и напугала ее. Хелена чувствовала и знала, что ей лгут, что они все еще в опасности; она понимала, что произошло нечто важное, загадочное, непонятное, что от нее посчитали нужным скрыть, а в то же время не могла постичь, что именно. Тем красочнее вырисовывался на ее лице суеверный страх, когда, облачаясь на берегу, она поневоле пыталась высмотреть в глубинах спящей чащи того, кого услышала ее сестра. Та, подтверждая все догадки и усугубляя и обостряя подозрительность, предубежденность, напряженность и недоверчивость старшей Вайс, показательно ни разу не взглянула в сторону леса, словно ничего не произошло. Ее мечтательно-романтичная меланхоличность и тоска, которые настигли ее в озере незадолго до последовавшей затем вспышки раздражительности, рассеялись, оставив едва приметные признаки незыблемого существования, и сменились выражением суровой и строгой задумчивости.       Дорога домой прошла в тишине, никто не произнес ни слова. Обе хотели поговорить, и обе предпочли отдаться течению мыслей. Лишь у самых дверей комнат, которых они достигли тем же нереалистично, немыслимо-простым путем, будто вновь покровительствовала им потусторонняя сила, они наконец-то посмотрели друг другу глаза, и во мраке коридора Хелена вновь сумела различить в очах сестры то беспредельно важное, странное и неразгадываемое выражение, которое видела раньше и которое все еще оставалось безымянным для нее. Катарина улыбнулась ей и успокаивающе, заботливо погладила по плечу; жест этот был искренен и ласков, однако столь недоброй, деланной показалась Хелене улыбка…       — Спокойной ночи…       — Кати, все точно в порядке? — почти не дождавшись окончания фразы, трепетно и волнительно спросила старшая Вайс, поневоле перехватив и сжав ладонь младшей.       — Точно. Честное слово, — мягко и убежденно проговорила Катарина, размеренно кивнув. Вид у нее и впрямь был довольно спокойный: добрый, открытый взгляд, легкая улыбка. И все равно чудилось Хелене в той какая-то надменная фальшь. — Не волнуйся.       — Но как же тот голос и твой… припадок? — последнее слово девушка выдавила полувопросительно, словно пытаясь от самой сестры выпытать объяснение, как вернее стоит называть то, что случилось в озере.       — Игра воображения, только и всего. — Катарина повторила давнишнее движение и, развязно приподняв плечи, равнодушно пожала ими. — А теперь пойдем-ка спать.                            Однако спать Хелена не могла: она, замирая страхом, боязливо взирала ныне в темноту собственной спальни, в которой чудилась опасность, и слушала безответную тишину, пытаясь обличить и в ней отголоски угрозы. Из комнаты по соседству не доносилось ни звука, и только это порою несколько успокаивало старшую Вайс, внушая ей иллюзорную мысль, что сестра ее спит. Однако порою эта же мысль и подстегивала ее, поднимала в душе волну тревоги, такую сильную, что та, промчавшись по всему телу, полностью укрывала его, побуждая к движению. Несколько раз Хелена порывалась встать, зайти к Катарине и проверить, спит ли она, в порядке ли, не явился ли ей вновь тот голос призрачный; но столько же раз, сколько ей хотелось сделать это, она останавливала и одергивала себя, укладывалась на другой бок и силилась уснуть, досадуя на то, как ускользает от нее время на сон. Страх, беспокойство, непонимание — все это, ядом просочаясь в разум, отравляло ее внутренний покой, и, ворочаясь из стороны в сторону, из крайности в крайность, из эмоции в эмоцию, Хелена варилась в котле этих чувств, мечтая о том, чтобы они утихли, притупились, обезличились и оставили ее, наконец. Уже в четвертом часу, изможденная, она в последний раз заставила свое тело перекатиться на другой бок.       В этот миг, долгожданно отдаваясь благословенному забвению, девушка как раз оказалась спиной к окну и уже не могла заметить нечто черное, стремительное, гибкое, промелькнувшее шустрой тенью за тканью занавески.       Летучая мышь, отлетев прочь от ее окна, рассекла подвижными широкими крыльями уступчивую мглу, вознеслась к звездам, к вершинам деревьев, и исчезла, потонув в ночной бездне, устремившись к сосредоточению этой бездны — к старинному замку, где вовсю бодрствовала нежизнь.       

***

             Створка окна, откинутая грубым, невеяным неземной силой порывом ветра, со скрипом дернулась в сторону, послушно раскрываясь шире, и черная подвижная, мелькающая фигурка, точно отделившееся от ночной тьмы пятнышко, ловко и привычно впорхнула через раму вовнутрь кабинета. Хлопанье крыльев, рассекающих воздух, оборвалось шелестом мягкой, плотной бархатной ткани; мышиные крылья, сложившись, обратились в длинный гагатовый плащ, который заструился по багровому поблекшему ковру сразу же за тем, как блестящий носок графской туфли незамедлительно отчеканил первый наступательный шаг; коготки животного, исчезнувшие вместе с тем, как сам зверек воплотился в немертвого-неживого мужчину, ассоциативно напоминали о себе, стоило взглянуть на хищные острые ногти, венчавшие теперь мертвецки-худые гибкие пальцы, что, обыкновенно плавно, неспешно и чарующе переплетаясь меж собой, рисуя гипнотические присваивающие узоры в воздухе, призывно маня властно-ласковыми жестами, ныне были сдержанно сложены за спиной и сомкнуты в замок. Фон Кролок, не прерывая свое стремительно-изящное, призрачное движение, решительно пересек помещение, равнодушно, даже не взглянув, обогнул местами покрытые серебряными узорами паутины витражи, книжные шкафы, заледеневшее без человеческого тепла, высокое, вытянутое дубовое кресло у письменного стола, уставленного безнужными, издавна потухшими и залитыми воском свечами, приблизился к двери, и та — без касания, подстегнутая все тем же потоком холодного сверхъестественного ветра — распахнулась, пропуская хозяина в стылые и темные коридоры его обители. Как и прежде не останавливаясь, граф продолжал свое скорое передвижение меж рядов пустых, плотно закрытых, скрывающих за собой тайны столетий комнат. Нельзя было сказать, что перемещение с подобной импульсивностью объяснялось спешкой — фон Кролоку априори некуда было спешить. Быстроте движений, что была свойственна всем подобным ему существам, он преимущественно предпочитал размеренность, мягкость, неспешность. Особенно, когда он имел дело со смертными, что случалось изрядно. Необыкновенный, непостижимый же темп, который человеческий глаз иной раз попросту не способен был уловить, воспринять, граф взял сейчас неумышленно — так бывало с ним в моменты невольной задумчивости, и часто он не замечал за собой в такие минуты, сколь стремителен. Впрочем, сейчас ему не было надобности в чем-либо ограничивать и стеснять себя — его никто не видел. Попадись же ему внезапно на пути человек — что, произойди такое, вряд ли бы стало «внезапностью», ведь запах свежей крови граф уловил бы мгновенно и извечный голод тоже пробудился в нем бы мгновенно, — последний навряд ли бы сумел осознать, что он узрел: случайную умчавшуюся тень? блуждающего призрака в не по канонам черном одеянии? вампира?.. Разве что, будь то набожный крестьянин, он бы без сомнений поставил на последнее, и это справедливое суждение оказалось бы, вероятно, роковым и подытоживающим предположением всей его жизни, ибо на том она бы и оборвалась…                     У графа ушло меньше минуты на то, чтобы, обогнув западное крыльцо замка, переместиться в восточное. Его, как уже говорилась, не подстегивала никакая забота, и конечной цели «странствия» по коридорам и анфиладам фон Кролок перед собой так же не видел и не ставил — погруженный в собственные мысли, он лишь интуитивно, бесконтрольно шел вперед, все дальше и дальше, пока не забрезжили янтарные блики света на полу перед ним, расползаясь светлым узором по выцветшему дорогому ковру. Впервые за время бессистемных «плутаний» граф остановился, поднял агулинные веки, скользнул пронзительно-ярким, лазурно-небесным взглядом, чей пронизывающий свет внушал такое безграничное доверие обреченным агнцам, наводил на них анестетическое спокойствие и чумное забвение, по паркету вперед; краешки бледных губ приподнялись, обозначив ухмылку.       Дверь в спальню виконта была приоткрыта, из нее изливался, проникая в темное пространство вовне, рассекая кромешный мрак, плящущие очертания языков огня, и, распространяясь вокруг, душными дуновениями выскальзывал такой чуждый здесь жар. Как видно, Герберт сегодняшней ночью решил развести камин в комнате. Графа такое обстоятельство ни удивляло, ни напрягало: он и сам частенько «грешил» и поддавался искушению, внутренней неизъяснимой нужде и мучительному желанию впустить тепло, как если бы он все еще нуждался в нем, в свою нежизнь, не надеясь, разумеется, согреть мертвое, холодное тело, но стремясь воссоздать ту атмосферу ушедших дней, когда он мог еще видеть солнце; вернуть тот признак навсегда утраченного им человеческого бытия, создать иллюзию этого самого бытия.       Что ж, путь раздумий привел графа к покоям сына. Фон Кролок неоднократно забавлялся и дивился, сколь постоянен был в своих визитах к наследнику именно в те минуты, когда утопал в тягучих думах, подобным нынешним, или же когда его снедала тоска — вековечный и неукротимый жестокий спутник, тайный, никем иным, кроме него, не видимый. Всегда, так или иначе, в такие моменты граф безотчетно отыскивал сына, внутренне страждущий его компании, желающий поделиться с ним своими мыслями. И ныне тоже, не имея изначально намерения искать общества Герберта, он оказался на пороге его спальни и уверенной властной поступью прошествовал вовнутрь.       Виконта фон Кролока граф застал за чтением — безобидным, казалось бы, занятием, которое, впрочем, как и все иное, что делал Герберт, в его исполнении приобретало эпатажные кричащие нотки. Трехсот двадцати однолетний вампир лежал, вытянувшись диагонально на роскошной широкой кровати, укрытой вишневого цвета и расшитого золотыми нитями одеялом, на спине, подогнув босые ноги в коленях и уперев пятки в матрас. Руки его, выпрямленные, были вытянуты вверх, пальцы сжимали маленькую потрепанную временем и иного рода обстоятельствами книжку, которую замерший в созерцательной задумчивости в дверях граф не сразу признал, и таким необычным и, честно признаться, не самым удобным образом, держа предмет изучения над собой, перед глазами, находясь при этом в горизонтальном положении лицом кверху, виконт самозабвенно, с написанным на лице выражением крайнего сосредоточения, можно сказать, напряжения, читал. Даже возникшая неподалеку высокая, привычно молчаливая и мрачная фигура отца не послужила ему поводом прерваться. Когда же фон Кролок-старший, тихонько хмыкнув с неподдающейся трактовке интонацией не то добродушной насмешки, не то неодобрения или даже осуждения, покинул свою пассивную позицию и прошел вовнутрь комнаты, к кровати, виконт лишь с суетным шумом перевернул страницу и насупил брови, для важности вытянув притом губы винного оттенка.       — Заканчивай сибаритствовать, Герберт, — подал граф бархатно-тихий, вкрадчивый и в то же время бесцветный, бесстрастно-холодный голос. Кролок сделал задумчиво-отрешенный полукруг перед постелью встрепенувшегося отпрыска, пройдя от одного угла к другому, точно дикий хищник к клетке — хищник степенный, познавший бренность и горечь жизни, смирившейся с нею.       — Сибаритствовать? — возмущенно повторил Герберт. Руки его, с явным, к слову, облегчением, согнулись, виконт уложил локти вдоль тела, а книгу, раскрытую на миг назад занимавшей все его внимание странице, устроил у себя на груди. Он повернул голову, и на графа нацелилась пара обиженных серо-зеленых, селадоновых глаз. — Что вы называете «сибаритствовать»? Я читаю, вообще-то, — он показательно пристукнул когтистыми, в меру возможностей трехсотлетнено бессмертного существа ухоженными когтями по корежку книги, — развиваюсь.       Черные брови графа скептически дернулись кверху, но глаза оставались прежними — кристально-чистыми и безответными, магнетически-завораживающими и охолодело-спокойными; в два скорых и бесшумных шага переместившись к сыну, Кролок протянул руку к книге и, не встретив, на удивление, никакого протеста, почувствовал, как пальцы виконта, что столь трепетно лелеяли доселе это неземное сокровище, нехарактерно покладисто ослабили хват, когда граф взялся за корешок сборника собственными. Да — за корешок не просто книги. Сборника. Того самого «Сборника советов для влюбленных».       Поднеся обложку к самым глазам, граф с минуту всматривался в значащееся на ней заглавие, не шевеля ни одной мышцей лица, не порождая ни единого звука, даже не моргая. В этот миг, как и, в общем-то, почти всегда, вампир оставался нечитаемым, что всегда досадовало Герберта, и невозможно было понять, какие мысли проскальзывали в аквамариновом сиянии его глаз. А меж тем в них таились, ничем себя не обозначая, скрываемая тревога и саднящее беспокойство.       — Я не могу назвать ни чтением, ни развитием изучение подобного рода литературы, почему-то размножившейся в изобилии в моей библиотеке, — произнес он, наконец, ровно, с допустимой толикой снисходительного презрения и порицания в голосе, возвращая сыну чтиво. Почти тут же там, где уже веками стихло сердце, что-то трепетно екнуло: граф успел уличить в ту секунду, что он передавал Герберту отмеченный следом его же клыков сборник, какая тоска отразилась в его обыкновенно игривом взоре. Вот уже почти полгода минуло с поры злосчастных событий последнего бала, а несчастный чувственный виконт никак не мог позабыть того студента и все сокрушался о своей утрате. Впрочем, ныне Герберт быстро сумел превозмочь себя: с напускным — а, быть может, все-таки не наигранным — пренебрежением захлопнув книгу, младший Кролок легким, преисполненным жантильного изящества жестом отбросил ее в сторону, и сборник с глухим шлепком упал аккурат на подушку.       — Вы такой зануда, — с капризной укоризной протянул Герберт. Обиды и уязвленности в его голосе граф не ощутил и потому, успокоенный, тихо хмыкнул в ответ и, опустив ресницы, медленно направился в левый относительно кровати угол спальни — противоположный тому, где, дыша пламенем, колыхался огонь в камине. — Мне скучно, — понуро вздохнул виконт за его спиной. — Все другое я уже прочел.       И, проронив еще один вздох, Герберт, лихо толкнувшись босыми пятками о матрас, проехал на спине вперед, к краю постели, свесившись с нее вниз головой, так, что концы длинных волос дивного серебристо-лунного цвета почти коснулись пола. Заняв такое диковинное положение, виконт с по-детски радостной шаловливой улыбкой уставился на отца; однако, даже перевернутым, лицо последнего продолжало взирать строго и сурово. Младший Кролок негодующе нахмурился, а аристократические уста на непреклонном лике родителя шевельнулись, складывая размеренные звуки в лапидарную фразу:       — Так занялся бы более насущными делами.       — Это уборкой-то? — настороженно уточнил Герберт и мысленно выругался, когда бровь отца одобрительно приподнялась и он оценивающе-вдумчиво поджал губы, произнося затем роковое:       — Хм, я думал о другом, но это славно с твоей стороны, что ты напомнил. — Взгляд графа бегло скользнул по распахнутым ящикам и дверцам шкафа, из которых пестрыми вкраплениями высовывались экстравагантные наряды, по заставленному и заваленному в хаотичном хаосе флаконами, булавками, подобными топазам запонками, притираниями туалетный столик, ломящийся под тяжестью оных косметических средств и украшений, по горе камзолов всех оттенков, от аспидного до багрового, которые солидной объемистой кучей красовались на спинке стула. — Да, вещи разобрать не помешало бы, — резюмировал фон Кролок, оценив по достоинству антуражный мир комнаты наследника.       На что последний возразил протестующим фырканьем.       — Вы так на этом настаиваете, а у меня вечность впереди, papá, так и чего мне?.. — Он тяжело выдохнул и на миг примолк. Продолжая висеть вниз головой, наподобие летучей мыши, он любопытствующе рассматривал висящий на стене слева от кровати гобелен, который, несомненно, изучал не раз, но, быть может, впервые — под таким углом. Затем внезапно оживился (хоть это слово и не вполне применимо к нему по очевидным обстоятельствам), как-то встрепенулся и испытующе-пристально блеснул глазами в направлении отца, очертил взором его безукоризненный величественный профиль и губы, в тонком рисунке полуулыбки которых Герберт, вероятно, прочел нечто значимое и от него утаиваемое, что он, к своему удовольствию, разгадал. Виконт с чувством задорно хмыкнул и, рывком перекатившись на живот, слегка приподнялся, опершись на локти и подперев ладонью правой алебастровой руки подбородок. — Вот вы сейчас ругаетесь, и тоже от безделья, небось. А я-то вижу по вашему лицу, что на самом деле вы довольны.       Граф подавил довольную, удивленную и единовременно поощрительную ухмылку. Стоило отдать должное: Герберт умел иной раз почуять фальшь в его завсегдатай хваленой сдержанности, отыскать за суровой маской и непроницаемым блеском очей то, что хотелось скрыть.       — Рассказывайте, — добродушно подначивал виконт, который не мог не заметить новую — на сей раз эксплицитную — метаморфозу выражения лица родителя. — Нашли кого-то?       — Можно и так сказать, — выдержав интригующую паузу, уклончиво ответствовал граф, слегка поведя бровью и придирчиво поджав губы, хотя ему не на что было роптать: не всякий год ему так везло.       — О! — на утрированно экспансивный манер воскликнул Герберт, заинтересованно поднимаясь. — Неужто какая-нибудь рыжая пастушка на «С»? — и радостно прихлопнул в ладоши, принявшись затем отстукивать залихватский ритм, ударяя подушечками пальцев левой и правой руки друг о друга; глаза его так и блистали выжиданием, точно у ребенка, что ждет подарка от родителей на рождество. Граф нахмурился: он-то уличил в радостной воодушевленной фразе явную аллюзию к его прошлогоднему промаху, который и ему самому трудно забыть. Упустить сразу трех жертв…       — Тебе ли меня судить, — незамедлительно парировал он, круто оборачиваясь к сыну и становясь прямо перед ним. — Не ты ли в позапрошлом году умудрился раздобыть крестьянина… — он брезгливо поморщился, — бледного, хилого, малокровного, костлявого… — с отвращением перечислял он, загибая когтистые худые пальцы.       — Зато он был вполне хорош собой, — невозмутимо ввернул Герберт, с видом наигранной увлеченности принявшись рассматривать собственные ногти. — И в живописи кое-что смыслил, — присовокупил он.       — Жертвы не для эстетического наслаждения нужны. То есть, — тут же, запнувшись, поправился граф, чья увещевательная реплика не совсем соответствовала его же собственным принципам, — и для него, конечно, тоже… Однако, когда речь идет о том, чтобы утолить неутолимую жажду двадцати девяти вампиров, в приоритете, сколько крови даст жертва.       — Но ваши-то потенциальные жертвы как, — сладко проговорил Герберт, хитро сверкая глазами, — физически и эстетически пригодны?       На иссиня-бледных губах графа образовалась улыбка. И снова раздался, ярко, звонко, отчетливо, будто давеча, на озере, тот трепетный, восхищенно-испуганный окрик юной фрейлейн: «Кто ты?». И вспомнились те беззащитные субтильные фигурки, нежащиеся под луной в шелке воды.       — Весьма.