Heroes and Villians

— Дочка, вдруг я просчитался и Добро не станет переделывать нас на свой лад, но сделает нас чем-то обычным, привычным для каждого? — Назгул, отвлекшись от копирования очередного толстого талмуда, вперил взгляд сначала в дочь, а затем в изобретение, где снова показывали странную девочку, точнее, девушку, купающуюся в бассейне, наполненным сокровищами. Зачем девочке, точнее девушке, была нужна подобная гигиеническая процедура, понять было сложно, потому Назгуль и не пыталась понять, что им пытаются сказать. — Добро ведь без перчинки, огонька, оно подобно простокваше там, кашке на воде. Смотри, доченька, что придумываю, уже майар  упрощать начали! — и ткнул карандашом в изобретение. — Скоро и до вампиров доберутся. Правда, их могут попытаться сделать привлекательными для публики. Назгуль, уже не раз читавшая и даже критиковавшая творения аданет и аданов, где ужасно злой повелитель мордорских вампиров, осознав свою искажённость, уходил служить добру, бросался с горы в пропасть, а то и убивал своего владыку, задумалась. Отец вряд ли подразумевает те творения, которые читала и критиковала она. А истолковать его слова иначе у Назгули почему-то не выходило. — Не знаю, — осторожно ответила она. — Конечно, мне доводилось читать работы, где вампир или вампирша, например, влюблялись в кого-нибудь, и даже героически жертвовали собой иногда, но эти работы… работки… ну, не знаю. Милое развлечение, как хоббитам нашим огород? Работы, — добавила Назгуль, — не самопожертвования. — Я не об это дочка, — Назгул, критически осмотрел написанное и провёл пальцем по острию карандаша. — Мы опасность, до сих пор опасность, понимаешь? Нас победили, но не разгадали! А такое публике очень, очень нравится, доченька! И простокваша и кашка доброго добра быстро теряет привлекательность, значит нужно что? Правильно, показать, что и мы такая же пресная каша. Но это скучно! Значит, как нужно поступить? Верно! Взять любую героическую и до сих пор любимую публикой персону эльфийских преданий и показать… показать её… его… показать его вампиром, раз о них речь! Маэдрос например! Только представь, доченька, как подобный вампир приправит пресную кашку добра! Хотя с другой стороны… Ох уж эти Светлые! Ничего они не понимают в нас! Значит, они сделают что? Правильно, через образ Маэдроса… — и, не договорив, кивнул на изобретение. Правда, вместо девушки, купавшейся в сокровищах, там уже демонстрировали красивого южного юношу, почему-то гуляющего по крыше с красивой южной же девушкой. В чём и где папа увидел Маэдроса-вампира, Назгуль немного не поняла. Может, когда юноша ласково привязывал девушку к колесу изысканной работы, зачем-то установленному на крыше, папа вспомнил плен Маэдроса? Или игры юноши с ножом перед лицом девушки навели папу на мысль, что скоро юноша девушку если не съест, то выпьет, как обычно поступали вампиры? Юноша и девушка правда нисколько на Маэдроса не походили, но крыша вполне могла вызвать у папы неожиданные ассоциации. Назгуль разумеется немного не поняла, что папа имел в виду, но не удивилась. А ещё Назгуль почему-то вспомнила, что вампиры в изложении тех аданет и аданов, которых она критиковала, пожалуй ничем не отличались от Маэдроса. Они были бессмертными, прекрасными, как эльфы, если не прекраснее них, ужасно загадочными и невероятно сложными. Назгуль, конечно, знала, с настоящими вампирами их земель дело обстояло немножечко не так, как видели творцы, ни разу не ступавшие во владения Тёмных и не общавшиеся с их обитателями, но переубеждать их Назгули почему-то не хотелось. Видимо, из вредности.