Козлиная песнь

      — … наверно, он просто утомился, поэтому спит так долго. Вчера был тяжёлый день для всех нас, — раздался за дверью усталый, сочувствующий голос короля Петры.       — Да, я понимаю. Примите мои глубочайшие соболезнования, дядя Петра, — ответил другой голос, ровный и вежливый, но без особой теплоты.       Дверь приоткрылась, впуская луч света и запахи из кухни.       — Скоро обед! На обед у нас будет… — радостно начал Эллиотт, но внезапно сморщил нос. — А что это за запах?! — Он принюхался, как щенок. — Он идёт из комнаты Лесли!       Дверь со скрипом отворилась полностью, и на пороге появилась маленькая, прыгающая от возбуждения фигурка.       — Ага, Лесли! Ты пукнул! — завопил мальчик, указывая пальцем вглубь комнаты.       — …м-что? — лениво перевернувшись на другой бок и уткнувшись лицом в подушку, промямлил Лесли, лишь наполовину проснувшись.       — Вонючка! Вонючка! — радостные возгласы Эллиотта сопровождались смехом и прыжками на пружинящем краю большой кровати.       — Ох, Эллиотт! А ну-ка прекрати, негодник! — послышалось за дверью. — Оставь брата в покое!       В проёме появилась ещё одна фигура. Виастис, высокий и стройный, слегка наклонил голову, втянув воздух.       — Запах действительно есть… — задумчиво, без осуждения, отметил он.       Петра, выглянувший из-за его спины, замялся.       — А… Ну… Да… — он покраснел, потирая затылок. — Виас, ты ведь в свои годы понимаешь…       Холодная, почти незримая усмешка тронула губы Виастиса.       — Хах… Уж я-то в свои двести тридцать? Конечно, я всё понимаю, дорогой дядя.       Король вздохнул, явно чувствуя себя неловко.       — Надеюсь, Лесли сам знает, как с этим… справляться… Мне совсем неловко говорить ему о таких вещах… — произнёс он взволнованно и смущённо.       — Думаю, я мог бы поговорить с Лесли на эту деликатную тему, — предложил Виастис, его гладкий голос прозвучал почти заботливо. — Не могли бы вы нас оставить? Я думаю, он уже почти не спит.       — О, Виастис. Это было бы очень славно с твоей стороны, — с облегчением ответил Петра. — Ты бы меня очень выручил. Пойдём, Эллиотт.       — Нет, папа, я хочу разбудить брата сам! — упрямо возмутился Эллиотт, цепляясь за дверную ручку. — Виас, это мой брат! Сколько раз тебе ещё повторять?!       — Эллиотт, прекрати дурачиться, — устало, но твёрдо произнёс отец, беря малыша за руку. — Тебе почти сто лет, пора бы и повзрослеть…       Дверь захлопнулась. Раздался чёткий, гулкий щелчок закрывающегося замка — звук, слишком громкий для простого закрывания. Комната затихла, и эта тишина сразу стала тягостной.       Виастис медленно, почти бесшумно подошёл к кровати. Пружины мягко прогнулись под его весом, когда он сел на край. Затем он наклонился над спящим, его тень накрыла Лесли, и губы почти коснулись уха.       — Доброе утро, цветочек, — прошептал он, и его шёпот был сладким, как яд.       Лесли тяжело открыл веки, разум ещё боролся с остатками сна. В тумане он смутно разглядел лицо гостя… который уже сидел на нём, верхом, зажав его запястья своими мускулистыми бёдрами.       — Тобой пахнет даже у порога замка, — продолжил Виастис, вдыхая воздух у его шеи. — Просто очаровательно. Все альфы в округе, должно быть, едва сдерживают слюни.       — Ага… П-привет, Виас… — Лесли моргнул, и сознание наконец прорезалось сквозь пелену. — Виастис?!       Ужас, холодный и липкий, обволок его. Он понял, что попал в западню. Каштановые пряди волос кузена, падавшие на его лицо, обрамляли ехидную, опасную улыбку. Ядовито-оливковый взгляд его лисьих глаз, казалось, просвечивал его насквозь, выискивая самое слабое место.       — Ах, как чудно, что ты наконец проснулся! — воскликнул Виас с притворной радостью, но его пальцы уже впивались в простыню по бокам от головы Лесли. — Мы так давно не виделись. Пару раз я приезжал и уезжал, так и не повидавшись с тобой… как жаль.       — Да, просто я тебя намеренно избегал, — выпалил Лесли, не в силах сдержать дрожь в голосе, но пытаясь говорить прямо. — Потому что в последнюю нашу встречу ты чуть меня не изнасиловал.       — Брось, тебе просто показалось, — отмахнулся Виастис, но его улыбка не достигла глаз. — Я ещё никогда не заходил так далеко. Я просто… немного увлёкся. — Раздался тихий, беззвучный смешок. — И, вообще, — его лицо приблизилось так, что Лесли почувствовал его дыхание на своих губах, — когда-то ты сам, совсем маленький, попросил меня поцеловать тебя. Помнишь?       — Прекрати! Я был ребёнком! — Лесли резко отвернулся, чувствуя, как по щекам ползёт жар. — Это было всего один раз, и это ничего не значит! А ты… ты неоднократно на меня покушался потом!       — Не нужно так кричать, дорогой, — зашипел Виас, и его голос мгновенно потерял всю сладость, став ледяным и металлическим. Его рука молниеносно сжала тонкую шею Лесли мёртвой хваткой, прижимая его к матрасу. — Нас же услышат. И подумают бог знает что. А я просто пришёл помочь своему кузену… с его маленькой проблемой.       — Мне… тяжело дыш… ать… — выдавил Лесли, хватая ртом воздух и безуспешно пытаясь вырваться. Глаза его широко открылись от паники и нехватки кислорода.       О, как жаль, что нимфийскую силу никак нельзя использовать против кровных родственников. Виастис — сын родного брата Петры, ореады Галенея, и неизвестного феникса, который покинул земли после того, как воспроизвёл на свет дитя. Такая невиданная смесь породила искусственную форму эфестиоиды. Искусственность её заключается в том, что у его жизни нет материального воплощения; он бессмертен во всех смыслах этого слова. Даже убийство истинного не прикончит его с концами: он возродится в ту же секунду. Он уникален, поэтому на его груди красуется значок с изображением пламени.       Настоящие же эфестиоиды были перебиты чредой нападений келпи на вулканы, которых ранее в Дионисии было крайне много. Сейчас же вулкан всего один. Соответственно, эфестиоида всего одна, но имя её пока неизвестно народу. Огонь — это единственное, чего до ужаса боятся эти порождения тьмы, и поэтому Виастис был предводителем одного из самых активных полков, и на их счету добрая часть убийств представителей келпи.       — О, тяжело дышать? Какая досада, — не ослабляя железной хватки, прошептал Виастис, и его шёпот был сладок, как сироп, и ядовит, как цикута. — Знал бы ты, сколько раз я сам переставал дышать, милый мой кузенчик. От ярости. От боли. От одного только взгляда на тебя. — Его палец провёл по покрасневшей коже на шее Лесли. — Как чудесно, что у тебя, наконец, началась течка. Ты теперь совсем взрослый.       — Теч-ка? — прохрипел Лесли, и в его глазах мелькнуло непонимание, а затем — осознание, от которого стало ещё страшнее.       — Да, а ты разве не понял? — Виас засмеялся коротким, сухим звуком, лишённым веселья. — Глупый, невинный братик. Весь замок пропитан твоим запахом. Сладким, дурманящим… призывным.       Лесли забился под ним, как рыба на крючке, отчаянно ёрзая и извиваясь. Он пытался освободить хотя бы одну руку, зажатую бёдрами кузена, чтобы ударить, оттолкнуть, схватить что-нибудь тяжёлое. Но Виастис был в разы сильнее физически, его мускулы, закалённые в бесчисленных битвах, не дрогнули ни на йоту.       — Жалкий, беспомощный червячок, — с презрением прошипел он и, не дав опомниться, наклонился, жадно прижавшись губами к губам Лесли.       Поцелуй был грубым, собственническим, лишённым нежности, целью которого было не возбудить, а пометить, подавить. И всё это время его ладонь продолжала сжимать шею, лишая воздуха и сил.       — Почему ты выбрал какого-то неизвестного проходимца? — выдохнул Виас ему в губы, прервав поцелуй лишь на сантиметр. Его глаза пылали одержимостью. — Выбери меня. Будь умницей. Стань моим. Только моим.       «Так он уже знает… о Кирше», — промелькнуло в паникующем сознании Лесли.       — Хватит! — вырвалось у него в краткую секунду, когда хватка на горле ослабла на волосок. — Этому не бывать! Ты и сам отлично знаешь, что кровосмешение строжайше запрещено! Те, кто нарушали этот закон, умирали на первом же этапе бракосочетания, как только их кровь сливалась воедино! Это проклятие!       — А разве кто-то это проверял в последние столетия? — Виастис откинул голову, и в его взгляде светилась опасная, азартная искра безумия. — Разорви свою дурацкую связь с этим мусором, и мы с тобой проверим эту старую сказку. На собственном опыте.       — Я не настолько глуп, — Лесли фыркнул, и в его смешке звучала истеричная нота. — Я же прекрасно знаю, что ты, скорее всего, не умрёшь. У тебя кровь… особенная. А вот я… — Он не договорил, но смысл был ясен: он был куда более уязвим.       — О, так у тебя ещё остался энтузиазм на то, чтобы смеяться? — голос Виастиса стал тише и оттого ещё более угрожающим.       Он плавно, как большая кошка, поднялся с Лесли. Тот мгновенно откатился к изголовью, судорожно потирая покрасневшую, в отпечатках пальцев, шею. Не успел он перевести дух, как Виас, стоявший теперь у кровати, резким движением стянул с него всё одеяло. Лесли остался в одной тонкой ночной рубашке, которая едва прикрывала колени и теперь казалась непозволительно откровенной.       Инстинктивно Лесли рванулся в положение сидя, намереваясь встать и бежать. Но он и глазом моргнуть не успел. Крепкая, как стальной капкан, рука Виастиса вновь обвила его горло и с силой, не оставляющей выбора, швырнула его обратно на матрас.       — Я же не сказал, что ты можешь вставать, цветочек, — прозвучало над ним, и в этих словах не было уже ни капли прежней игривости. — Не понимаю, откуда в тебе столько уверенности в себе. Ты же никчёмный омега, предназначенный для ублажения альф и вынашивания потомства, — расстёгивая свободной рукой рубашку рыпающегося кузена, парировал он.       Слова, как ядовитые шипы, впивались в самое больное. В ту тихую, ночную мысль, которая иногда шевелилась в глубине души Лесли, когда он смотрел на воинов-альф. Он яростно гнал её прочь, но Виастис вытаскивал наружу и тыкал в неё лицом. И от этого ненависть к кузену становилась острее, потому что в ней была толика ненависти к самому себе — к этой части своей природы, которую он не выбирал.       — Ты и в детстве был таким. Я столько раз пытался сломить твой дух, но ничего не выходило. Тебя не сломить. Вот только… — он провёл ладонью по его обнажённому торсу. — Попытка не пытка.       Лесли, затёкший своей слюной, стиснув зубы, схватился обеими руками за руку, что сжимала его горло и ногой стал отталкивать Виаса от себя. Второй ногой он захватил руку, что бессовестно опускалась к его паху, и попытался её задержать, но Виастис, смеясь, выдернул её и глубоко вонзил в Лесли два пальца, из-за чего второй обмяк.       — Не думаю, что сейчас у тебя получится от меня убежать, — прошептал Виастис, его горячее дыхание обжигало кожу Лесли. — Твоё тело… оно само жаждет этого. Оно готово принять любого альфу. Даже кузена. — Он сделал театральную паузу, наслаждаясь ужасом и стыдом в глазах омеги, а затем удовлетворённо ухмыльнулся. — И… ты так мило, непроизвольно сжимаешься… А ещё, ты внутри… такой горячий и влажный. Я аж воспылал от желания. Я немного ускорюсь, ты ведь не против?       Лесли попытался сдержаться, сжать губы в тонкую ниточку, но его тело, охваченное волной течки, предало его. Он выгнул спину, и из его горла вырвался сдавленный, неконтролируемый стон в такт настойчивым, искусным движениям пальцев Виаса. Те плавно входили и выходили, изучая каждую складку, каждую реакцию.       — Ой-ой-ой, — с притворным удивлением протянул Виастис. — Это я двигаю пальцами… или твоя задница сама так жадно на них насаживается? Какой же ты похотливый.       — Пре… прекрати… издеваться надо мной, Виас, — сквозь стиснутые зубы, подавляя новые предательские стоны, скомандовал Лесли. Его голос дрожал от унижения и нарастающего, ненавистного ему самому удовольствия.       — И что же я получу взамен за свою щедрость? — игриво спросил кузен, не останавливаясь.       — Я… я никому не расскажу, что ты… что ты делал… — выдохнул Лесли, хватаясь за последнюю соломинку.       — О-о-о, по́лно! — резко, почти весело перебил его Виастис. — Этот шантаж стар, как мир, и мы с тобой его уже проходили: ты слишком добрый, слишком мягкосердечный для того, чтобы сдать меня моему жестокому папочке. Ты отлично понимаешь, какую боль он мне причинит… Ведь правда? — Его пальцы на мгновение замерли, а затем ритмично, с отвратительным знанием дела, продолжили двигаться, надавливая на самые чувствительные, интимные места внутри Лесли. — Давай-ка я лучше по-настоящему тебя приласкаю вот здесь…       Лесли невольно ахнул, его тело вздрогнуло, будто от удара током. Ноги сами собой разжались, предательски расслабившись.       — … и здесь, — добавил Виас, довольный реакцией. — Нравится? Сразу весь размяк, как воск. Видимо, много и хорошо с тобой работает твой будущий муженёк. Готовит тебя для меня. Как мило с его стороны.       Лесли возбуждённо вздрагивал и стонал, за что ему хотелось дать себе по морде. Он машинально толкал таз навстречу насилующей его руке, и его тело, действительно, получало от этого настоящее удовольствие. Тело, которое сейчас управлялось не разумом, а огненным вихрем течки. Его омежья природа выла от потребности. Глубоко внутри пульсировала его железа — та самая, что должна была принять укус и набухнуть от метки. Она горела, требуя завершения цикла. Но вместо желанной горечи и дыма истинного она получала ядовитый, обжигающий жар феникса. Это было как пытаться утолить жажду кислотой — тело в панике цеплялось за любой альфа-контакт, а разум кричал от ужаса и стыда. Его собственная физиология стала орудием пытки в руках кузена.       Вторая рука с шеи перешла на подбородок, и, мельком коснувшись влажных губ, пальцы ворвались в стонущий рот и стали играть с языком.       — Так много смазки! — восторженно прошептал Виастис, вытаскивая блестящие пальцы. — Ты просто чудесная, отзывчивая дырка! Идеальная.       Не обращая внимания на протестующий взгляд Лесли, он небрежно облизал пальцы, не сводя с него глаз, и принялся расстёгивать свой ремень, тихо напевая какую-то насмешливую, похабную мелодию. Звук падающей ширинки прозвучал в тишине комнаты оглушительно громко.       — Ви… Виастис, — голос Лесли был тонким, полным отчаянной мольбы.       — Хм? — кузен поднял бровь, делая вид, что отвлекся от своего занятия.       — Не нужно этого делать. Пожалуйста.       — Но, милый, иначе на тебя набросится кто-то другой, — голос Виаса звучал якобы заботливо, но в его глазах плясали хищные огоньки. Он придвинулся вплотную, уперев твёрдый, горячий член во влажную промежность Лесли, скользя между его сжатых бёдер. — Я просто беспокоюсь за твою безопасность и репутацию. Лучше уж я.       — Если ты… если ты продолжишь, — Лесли попытался отползти, отодвигаясь спиной к изголовью, его руки судорожно вцепились в простыни, — я закричу. Я буду кричать так громко, что сбежится вся стража.       — Закричишь? — Виастис наклонил голову, и его лицо выразило преувеличенное любопытство. — Серьёзно?       — Именно так.       — Ну, что ж… — он вздохнул, как будто сожалея о непослушании ребёнка.       Движение было молниеносным и жестоким. Виастис резко рванул Лесли к себе за лодыжку, сдернув его с места. Прежде чем омега успел понять, что происходит, мощные руки перевернули его на живот, а ладонь с силой вдавила его лицо в матрас, заглушая любой возможный крик. Запах собственного тела, страха и возбуждения ударил в нос.       — Вот так лучше, — прозвучало над ним голосом, густым от желания.       Виастис не стал входить в него. Вместо этого он грубо прижался всем телом к Лесли, зажав свой член между его сжатыми ягодицами, и начал тереться, совершая резкие, размашистые толчки. Горячая, влажная кожа скользила по чувствительной плоти, трение было почти болезненным, но неотвратимым. Лесли взвыл в подушку, его тело дико вздрогнуло, сведённое одновременно шоком, унижением и невыносимым, предательским перевозбуждением, которое течка разожгла до предела.       Тело альфы отозвалось на это мгновенной, яростной волной. Инстинкт завыл. Но Виастис лишь мысленно, с холодным любопытством, коснулся этого буйства, как будто наблюдал за бушующей за стеклом бурей. Его воля, отточенная веками, была сильнее любой биологии. Он не подавил узел — он просто игнорировал его. Не было борьбы, лишь лёгкое, презрительное отстранение. Он не планировал связывать себя с Лесли. Сейчас он хотел показать ему, что его место — быть использованным. И его собственное тело, даже в ярости обладания, должно было подчиниться этой цели.       — Кричи на здоровье. Но ты мне ещё спасибо скажешь за это.       Резкие, почти жестокие толчки заставляли Лесли вскрикивать в подушку. Виастис не давал ему передышки, каждый толчок был сильнее предыдущего, а его рука обхватила член Лесли снизу, начиная работать в такт своим движениям.       — Вот так, — его хриплый шёпот обжигал ухо Лесли. — Вот так тебе и надо. Не мни себя особенным. Ты всего лишь инструмент, который умеет кончать от любого прикосновения.       Боль, острая и унизительная, смешивалась с чем-то другим — с тем самым позорным, неконтролируемым возбуждением, которое поднималось из глубин его предательского тела. Это было не желание к Виастису. Агрессия кузена, его физическое давление, грубо имитировали тот напор, в котором изнывающая плоть отчаянно нуждалась. Тело, ослеплённое инстинктом, схватилось за первую же соломинку, пытаясь утолить голод. Удовольствие было ложным, химическим предательством, и от этого стыд горел в тысячу раз ярче.       Слёзы текли, впитываясь в ткань. Весь мир сузился до этой комнаты, до этого унижения, до этой физической реальности. Исчезли сложные решения, обязательства перед троном, страх за отца, мучительная неопределенность с Киршем.       — Смотри-ка, — ядовито прошипел Виастис, заметив, как тело под ним выгибается в новом, более податливом ритме, а его рука становится мокрой от предсемени. — Уже привыкаешь? Уже нравится? Или ты всегда был такой шлюшкой, просто хорошо притворялся?       Это было последней каплей. Волна, противная и неостановимая, накатила из самого низа живота. Лесли задрожал, его мышцы спазмически сжались, и с тихим, сдавленным стоном он кончил, размазывая семя по простыне и руке Виастиса.       Почувствовав это, Виастис издал низкий, торжествующий рык. Его движения стали ещё яростнее, ещё беспорядочнее. Всего через несколько секунд он с глухим стоном замер, и Лесли почувствовал, как что-то горячее и липкое разливается по его пояснице и внутренней стороне бёдер.       Затем Виастис рассмеялся. Негромко, но с леденящей душу насмешкой.       — Ну конечно, — он отстранился, его дыхание было тяжёлым, но быстро выравнивалось. — Кончил, как самый настоящий недотрога, от пары трений. — Он встал с кровати. — Надеюсь, ты не успел подцепить никакой гадости от своего таинственного женишка. Хотя теперь, пожалуй, поздно.       Лесли лежал неподвижно, чувствуя, как по его коже стекает что-то липкое и горячее. Стыд жёг его изнутри ярче, чем любая боль. Он кончил. От этого. От руки и тела кузена. В этом не было ничего, кроме физиологии и унижения, но его тело предало его с потрясающей лёгкостью.       Виастис спокойно привёл себя в порядок, застёгивая ремень. Область узла, которая у любого другого альфы после такого была бы воспалённой и болезненной от сдерживания, у него уже утихла, подчинившись железной воле. Ни капли дискомфорта, лишь лёгкое удовлетворение от выполненного плана. Его взгляд скользнул по сгорбленной, трясущейся фигуре на кровати.       — Умойся, мой цветочек. И надень что-то под тунику, — сказал он уже почти бесстрастно, с оттенком брезгливости. — Постарайся не вонять так отчаянно. Хотя… твоему ненаглядному, наверное, нравится. Он, судя по запаху и синякам на тебе, церемониться не любит.       Он повернулся к двери, беззвучно отпер замок и вышел. Дверь закрылась. Лесли остался один в тишине. Он медленно перевернулся на спину, уставившись в полог кровати. Физическое облегчение от оргазма уже сменилось новой, более глубокой пустотой. Но где-то в самой сердцевине этого стыда и отчаяния тлел крошечный, холодный уголёк. Уголек понимания. Ему стало легче. Проклятая омежья натура получила своё и замолчала, спрятавшись на неопределённый срок где-то глубоко.       Он с усилием вдохнул и поднялся. Первым делом — в баню. Смыть всё. Все следы. И Виастиса, и Кирша, и самого себя — того слабого, наивного принца, который думал, что может контролировать свою судьбу. Но одно было не смыть — глухую, ноющую пустоту. Течка отступила, обманутая и физически удовлетворённая, оставив после себя не облегчение связи, а леденящее опустошение предательства — предательства тела перед душой.

***

      За столом Виастис вёл себя с безупречной, леденящей душу нормальностью. Он никогда не изменял себе и своей скользкой, двуличной сущности, лишь прикрываясь маской светского обаяния. Настоящий змей в бархатных перчатках.       — Лесли, не мог бы ты передать мне тот огурчик? — вежливо попросил Виас, указывая вилкой. На его губах играла лёгкая, безобидная улыбка. — Они в Эхе всегда вырастают такими… впечатляюще длинными.       Все за столом замерли на секунду. Лесли почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он заставил свои губы растянуться в ответную, натянутую улыбку.       — Возле тебя, дорогой кузен, тоже лежит целая тарелка с огурцами, — парировал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Или ты предпочитаешь именно те, что ближе ко мне?       — Ох, и как это я не заметил! — с фальшивым удивлением воскликнул Виастис, хлопая себя по лбу. — Видимо, твои затмили все остальные своим видом.       Петра, наблюдавший за этой перепалкой с наивным интересом, подмигнул Виастису.       — Ну что, значит, ты, племянник, всё-таки пособил Лесли с его… маленькой проблемой? — спросил он с отцовской, немного смущённой ухмылкой.       Виастис откинулся на спинку стула, и его взгляд на мгновение встретился с взглядом Лесли, сидевшего напротив. В его оливковых глазах плеснулась тёплая, ядовитая усмешка.       — О, само собой разумеется, дядюшка, — протянул он сладким голосом. — Мы всё обсудили. Теперь он точно знает, что… и как нужно делать в таких щекотливых ситуациях. Чтобы не привлекать лишнего внимания.       Лесли поперхнулся куском хлеба. Резкий, судорожный кашель сотряс его. Он с отчаянием потянулся к стакану с морсом, чтобы промочить пересохшее горло, но рука дрожала, и ледяная жидкость чуть не пролилась на скатерть.       — Как хорошо, что разобрались! — довольно отозвался Петра, не замечая состояния сына. — А то я уж думал, придётся самому объяснять… Не самое удобное занятие.       — О чём это вы говорите? — вмешался Эллиотт, хлопая своими большими янтарными глазами. Он смотрел то на отца, то на брата, то на кузена, пытаясь уловить суть разговора, ускользавшую от него.       Виастис потрепал малыша по рыжей макушке.       — Ничего важного, братишка. Когда вырастешь большим, как Лесли, я тебе всё расскажу. Это такие… взрослые дела.       Услышав это, Лесли снова подавился, на этот раз морсом. Он вскочил с места так резко, что стул отъехал назад с противным скрежетом.       — Я… я наелся, — выпалил он, глядя куда-то в сторону от всех. — Прошу прощения. Мне нужно… пройтись.       И, не дожидаясь ответа, он быстрыми, неровными шагами вышел из-за стола, оставив почти полную тарелку.       — Что это с ним опять? — пробормотал про себя Петра, и вдруг его лицо исказила гримаса боли. Он побледнел и схватился за грудь, где было сердце. — Чёрт возьми…       — Папа! — испуганно вскрикнул Эллиотт.       Но Петра тут же выпрямился, стукнув кулаком по столу так, что задребезжала посуда. Его голос прозвучал неестественно громко и твёрдо, заглушая тревогу.       — Всё в полном порядке! — буркнул он. — Вам не следует обо мне беспокоиться. Всё уже давно предрешено.       Он лгал. Утром он проснулся, чувствуя, как связь с морем — его источником жизни — становится тоньше, прозрачнее, как будто её вытягивает невидимая пиявка. Силы уходили с приливом и не возвращались с отливом. Он видел это в зеркале: тени под глазами, лёгкую прозрачность кожи на тыльной стороне ладоней. У него было слишком мало времени. Он должен был успеть. Подготовить сына. Укрепить его браком. И, самое главное, узнать, кто из приближенных мог помочь келпи найти дерево Себастьяна. Предатель был здесь, в этих стенах. И у Петры почти не осталось времени, чтобы вычислить его.

***

      — Старик, — начал Кирш, с трудом выговаривая слова сквозь хмельную пелену. Он неуклюже развалился на скамье в покоях жреца. — Ты не заметил… что в Дионисии жизнь стала какой-то… ик… скучной и одно… ик… однообразной? Я вот… давно… ик… давно это заметил. Как будто всё выцвело.       — Да-да, конечно, — отозвался старик, не отрываясь от разбора сушёных трав. Его голос звучал сухо и саркастично. — Стоило только этой нимфе на горизонте засветиться, как тебе вдруг разом наскучило и вино, и весёлые пляски, и оргии с кучей влюблённых в тебя вакханцев! Какое интересное, прямо-таки мистическое совпадение.       — Нет, пра… правда же… — попытался возразить Кирш, но его язык заплетался.       — Дорогой мой тупоголовый оболтус, — вздохнул жрец, наконец подняв на него усталые глаза. — Я отлично знаю, что такое истинность. Я старше этой скалы, на которой мы сидим. Познав её, ни одно живое существо не сможет уже забыть это чувство. Весь остальной мир тускнеет. Не хочется касаться никого, кроме своего истинного… Это и благословение, и проклятие. И грядёт из-за этого нечто тяжёлое и страшное… для всех нас.       — Да, ты прав, деда… — Кирш мутно посмотрел в потолок, и его лицо внезапно позеленело. Он схватился за живот. — Что-то… меня сейчас… стошнит.       — Пошёл к чёрту отсюда, нечестивец! — взревел жрец, хватая свой посох. — Не смей блевать на мои травы!       Кирш, спотыкаясь и задевая углы, вывалился из помещения. Но на пороге его поджидала новая напасть — толпа наложников, уловивших запах своего господина. Они, словно виноградные лозы, мгновенно обвили его, вцепившись в одежду и руки.       — Господин! Ну возьмите нас, хоть кого-нибудь!       — Мы так скучали!       — Выберите меня!       — Отвалите! — рванулся Кирш, раскидывая цепкие руки. Его лицо исказила гримаса. — Меня рвёт, вы идиоты! Прочь!!!       Собрав последние силы трезвости, он вырвался из этого благоухающего плена и, пошатываясь, выбежал во двор. Его ноги сами понесли его в старый, заброшенный сад, который уже давно был пущен на самотёк и зарос буйными, неухоженными кустами. Добежав до гущи зарослей, Кирш свалился на четвереньки и громко, некрасиво «облагородил» корни шиповника и полынь содержимым своего желудка.       Когда мучительные спазмы наконец отступили, и алкоголь покинул его тело, оставив лишь пустоту и резкую головную боль, он обессиленно повалился на спину, вверх лицом, на прохладную, колючую траву. Звёзды над ним плыли и двоились, а во рту стоял отвратительный медный привкус.       Пьяный разум воспроизводил различные картины прошлого. Самыми яркими были воспоминания о детстве. Он помнил всё: лицо своего отца-вакханца, который, как и всякий вакханец-омега, к тридцати годам своей смертной жизни опомнился от дионисийского безумства и сбежал.       Кирш всегда ненавидел различные государственные законы и правила. Зачастую они, как ему казалось, слишком бессмысленные и несправедливые.       Его отец набросился на него с ножом в попытке прикончить, оставив на нижней части правой скулы глубокий шрам, потому что так требовал закон. Он убил своего отца, потому что так требовал закон. А Кирш убил своего, когда защищался, потому что так требовал закон.       И где же тут справедливость? Разве должны два члена семьи ополчаться друг против друга? Во имя чего? Во имя королевской власти и силы. Во имя закона.       — Господин…       Тихий голос заставил Кирша приоткрыть один глаз. Рядом с ним, на сырой траве, опустился на колени Нил. Его длинные волосы падали шелковистыми прядями на плечи. Осторожно, почти с благоговением, вакханец протянул руку и провёл холодными пальцами по щеке Кирша, смахивая капли пота.       — Что же с вами такое происходит? — прошептал он, и в его голосе звучала неподдельная тревога. — Сой рассказал мне… рассказал, что вы с ним сделали вчера за непослушание. Такая жестокость вам несвойственна… Вы словно не в себе.       — Нил, замолчи, — хрипло выдохнул Кирш, не открывая глаз. Слова жгли, потому что были правдой. — Ради самого Диониса, закрой свой любопытный, болтливый рот.       Нил смущённо опустил взгляд, его пальцы на щеке замерли. Но через мгновение он снова поднял глаза, и в них вспыхнул знакомый Киршу огонь — смесь обожания, голода и дерзкой надежды.       — Господин, я… — голос Нила стал глубже, в нём появилась вибрация. Он медленно, будто боясь спугнуть, опустил ладонь ниже, поставив её твёрдо на пах альфы, сквозь тонкую ткань брюк ощущая его форму. — Я хочу его. Уже так давно. Я с ума схожу от этой мысли. Пожалуйста… позвольте мне. Позвольте мне сделать вам хорошо. Забудьте обо всём, ничто не стоит вашей тоски…       Кирш резко открыл глаза. Его взгляд, мутный от похмелья, был всё ещё тяжёл и полон внутренней бури. Он схватил Нила за запястье, сжимая его так, что кости хрустнули.       — Нет, — прозвучало тихо, но с такой ледяной, не оставляющей сомнений окончательностью, что у вакханца по спине пробежали мурашки. — Не сейчас. Прекрати. И уходи. Сейчас же.       Он отбросил его руку прочь, словно от прикосновения к раскалённому железу, и снова закрыл глаза, всем видом показывая, что разговор окончен. Его лицо, обращённое к холодным звёздам, выражало лишь усталое отвращение — и к себе, и к этой вечной, назойливой жажде, что окружала его всю долгую жизнь.       Нил всегда отличался непослушанием и склонностью к мазохизму, поэтому «нет» для него всегда означало «да». Кирш видел в его глазах то же самое, что видел в глазах десятков других — отчаянную попытку заполнить внутреннюю пустоту внешней болью. Дионисийское безумие оставляло вакханцев выжженными изнутри, вечно ищущими хоть какого-то чувства, даже самого разрушительного. Раньше Кирш находил в этом своеобразную поэзию и охотно играл в их игры. Теперь же, после встречи с Лесли, эта безысходная жажда казалась ему убогой и раздражающей. В ней не было той целостности, того наполнения, которое он смутно ощущал в связи с нимфой. Он хотел не раздавать боль, а получить что-то настоящее. И это новое желание пугало его своей неизвестностью.       Вакханец не отступил. Загадочная, почти вызывающая улыбка не сошла с его губ. Быстрым, ловким движением он дёрнул за шнурок на брюках Кирша и, прежде чем тот успел среагировать, оголил его половой орган. Вечерний воздух ударил по горячей коже.       Кирш взревел. Он резко привстал, как будто его ударили током, и железной хваткой вцепился в длинные тёмные волосы Нила, заламывая его голову назад.       — Что это мы тут себе позволяем, а? — прошипел он, его лицо, ещё секунду назад выражавшее отвращение, исказила ярость. — Разве ты не знаешь, что меня лучше не сердить, когда я в таком состоянии?       Но в глазах Нила не было страха. Только тлеющий, опасный восторг.       — Я отлично знаю, что вас необходимо сердить, — выдохнул он, не пытаясь высвободиться. — Если внутри вас бушует буря и вы хотите выпустить пар, то я готов. Я готов стать вашей грушей для битья. Избейте меня, мой господин. До синяков, до крови, до полусмерти. Я горячо этого желаю. Всё лучше, чем ваше равнодушие.       — Да ты… — Кирш смотрел на него, словно впервые видел. — Ты что, совсем с катушек съехал?!       — А вы знаете хотя бы одного омегу-вакханца, который находится в здравом уме? — парировал Нил, и его голос дрожал от возбуждения. — Мы все безумны. Безумны от желания, от преданности, от этой вечной жажды. Вы же сами сделали нас такими.       Что-то в этих словах сорвало последний предохранитель. Кирш оскалился, обнажив крепкие зубы. Не отпуская волос, он грубо потянул Нила к себе. Тот послушно пополз на коленях, не сопротивляясь. Кирш прижал его стройное, податливое тело к своему, одной мощной рукой обхватив его за талию, а другой опустившись на упругие ягодицы. Он стал давить, тереться своим взбухшим, требовательным пахом о тело вакханца, ищущего любой контакт.       Реакция была мгновенной. Нил вскрикнул, его тело изогнулось в неестественной, чувственной дуге. Он запрокинул голову, обнажив горло, и застонал прямо в шею Киршу — низкий, вибрирующий, полный животной покорности и торжества звук.       И этот звук, это ощущение чужого, слишком готового тела… будто обожгло Кирша изнутри ледяной водой.       — Нет, — он оттолкнул Нила от себя так резко, что тот едва не упал. Голос Кирша был хриплым, но твёрдым. — Нет, я так не могу. Пожалуйста… просто уходи. Я не хочу этого. — Он отвернулся, поправляя одежду, и добавил тише, почти для себя: — Вернее… я хочу. Но не с тобой.       Нил, тяжело дыша, с перекошенным от неудовлетворённого желания лицом, смотрел на него. В его глазах плескалась обида, злость и отчаяние.       — Мне… позвать кого-то другого? — выдохнул он, цепляясь за последнюю возможность. — Соя? Он умеет успокаивать вас…       — Никого не нужно! — рявкнул Кирш, не оборачиваясь. — Оставьте меня. Наедине. С моими мыслями…       Нил медленно поднялся на ноги. Он отряхнулся, и его лицо вдруг стало гладким, пустым, как маска. Только в уголках губ дрожала та самая загадочная улыбка, но теперь она была горькой.       — Хорошо, — сказал он тихо. — Тогда я ухожу от вас. Насовсем.       — Прости и прощай, — бросил Кирш через плечо, и в его голосе не было ни капли сожаления, только усталое безразличие.       Он так и не обернулся, чтобы увидеть, как Нил, выпрямив спину, с достоинством, которого от него никак нельзя было ожидать, зашагал прочь, растворяясь в тенях заброшенного сада.

***

      — Так это правда, что ты выходишь замуж только для того, чтобы отправиться воевать? — раздался прямо над ухом Лесли насмешливый, хохочащий голос.       Лесли вздрогнул и резко обернулся. Виастис, подкравшийся к нему со спины совершенно бесшумно, словно волк к зайчонку, теперь стоял, склонившись над ним, и его оливковые глаза светились дьявольским весельем. Лесли инстинктивно отодвинулся, защищая собой Эллиотта, и, задрав подбородок, холодно заявил:       — Это ни в коем разе не твоё дело, Виас. И вообще, отойди.       — И я тоже хочу воевать! — ни к месту, но с горячностью заявил Эллиотт, вскакивая и сжимая кулачки.       — О, «не моё дело», правда? — проигнорировав малыша, продолжил Виастис, делая шаг вперёд и заставляя Лесли откинуться на спинку скамьи. — А ты хотя бы в курсе, что разведка докладывает о новых следах келпи у наших северных рубежей? Или, возможно, твоим драгоценным ушкам доложили, что завтра на рассвете состоится вылазка, целью которой является именно разведка и точечная зачистка? К слову, я её лично возглавляю. — Он наклонился ещё ниже, и его голос стал ядовито-сладким. — Ты вообще знаешь что-нибудь о келпи, кроме сказок нянек? На что ты, маленький принц, вообще рассчитываешь? Или думаешь, война — это парадный выезд?       — П-прекрати осыпать меня вопросами! — вспыхнул Лесли, чувствуя, как от унижения и страха закипает кровь.       — Келпи, милый невежда, обладают одной весьма занятной способностью, — не унимался Виас, будто читая лекцию. — Они поглощают, в прямом смысле пожирают, всякую материю, которой их пытаются ударить. Воду, камень, дерево — всё превращается в топливо для их силы. Поэтому твоими второсортными нимфийскими фокусами с цветочками их не взять. Они просто съедят твои розы на завтрак.       — Ого! — изумлённо выдохнул Эллиотт, забыв про обиду и слушая, раскрыв рот.       — Но, — Виастис сделал театральную паузу, поднял правую руку и щёлкнул пальцами. На его большом пальце вспыхнуло и заплясало маленькое, ярко-оранжевое пламя. — Кое-что их берёт. Буквально, как обезвоживание берёт морских существ, выброшенных на берег. — Он поднёс огонёк к самому лицу Лесли, так что тот почувствовал исходящий жар. — Огонь. О, чёрт возьми, как же они его ненавидят и боятся. Он не питает их. Он моментально разъедает, прожигает насквозь, оставляя лишь чёрный, вонючий пепел. Нет в этом мире ничего эффективнее против них, чем чистое пламя. — Он задул огонёк и снова уставился на Лесли. — Кхм. Вот я и спрашиваю: а кишка-то у тебя не тонка для такого дела, цветочек? Справится ли твой женишок с тем, что тебе даже в страшном сне не снилось?       — Лесли очень сильный! — не выдержал Эллиотт, вставая между братом и кузеном. Его маленькое лицо пылало негодованием. — Он сильнее всех! И даже сильнее тебя! Пф-ф, подумаешь, огонь! Да он их раз-раз, и готово, да, братец? Он всех победит!       Виастис лишь рассмеялся, холодно и коротко, глядя поверх головы малыша прямо в глаза Лесли, будто спрашивая без слов: «Ну что, будешь прятаться за спину ребёнка?»       «Второсортными нимфийскими способностями их не взять». Фраза висела в воздухе, как ядовитый дым, и жгла изнутри куда сильнее любого пламени Виастиса. Именно так — «второсортными». Вся его жизнь, его проклятая, омежья сущность, его шаткое право на трон, которое все ставили под сомнение — всё это в глазах таких чистых, яростных альф-хищников, как кузен, было всего лишь «вторым сортом». Бледной тенью рядом с их альфийской природной силой и громкой воинской славой. Месть была теперь не просто желанием, не порывом обиженного ребёнка. Она стала необходимостью. Необходимостью доказать. Доказать всем — отцу, жрецам, этому самодовольному Виасу, — что вода, струящаяся в его жилах, и земля, отзывающаяся на зов, могут быть острее любого огненного клинка и глубже любой пропасти. Что его сила, пускай и сила омеги, не просто «достойна» трона. Она и есть трон.       Раздражённый, Лесли даже не заметил, как его собственные эмоции отозвались в магии. Эллиотт, притихший, уставился на его руки, из сжатых ладоней которых полезло нечто тёмно-зелёное, скользкое и живое. Это и были водоросли — но не морские, а болотные, толстые, прочные, как канаты. С резким, отрывистым движением руки Лесли метнул эти зелёные щупальца в сторону садовой статуи — огромного мраморного пегаса. Водоросли обвили изваяние с гулким шуршанием, сжались — и подняли многотонную глыбу в воздух, заставив её на миг зависнуть над клумбой. Лицо Лесли было напряжённым, почти злым. Затем он разжал пальцы. Водоросли послушно ослабли, и пегас мягко, точно на невидимых крыльях, вернулся на свой постамент, даже не поцарапав мрамор. Только лёгкий стук ознаменовал возвращение.       Эллиотт замер, а потом заливисто захлопал в ладоши, его страх перед Виасом забыт в лучезарном восхищении братом.       — Ура! Братец, ура!       Виастис, наблюдавший за этим с прищуром, медленно кивнул, скрестив руки на груди.       — Хм… впечатляет, — признал он, но в его тоне не было ни капли одобрения, только холодная констатация факта. — Но этого, малыш, всё ещё недостаточно. Против келпи нужна не ловкость, а сокрушительная мощь. Та, что не даёт опомниться.       — Когда же уже проснётся моя сила?! — почти завыл Эллиотт, топая ногой. — Уже послезавтра мой день рождения! Я тоже хочу быть таким же сильным, как Лесли! Хочу поднимать статуи и гнать врагов!       — Да нет же! — фыркнул Виастис, указывая большим пальцем на свою грудь с преувеличенной важностью. — Я сильнее! Сильнее вас обоих, вместе взятых!       — Не-а! — упрямо надул щёки Эллиотт.       — Да!       — Нет!       — Да я тебя на пальце одном удержу!       — А я тебя… я тебя водой оболью!       Лесли смотрел на этот абсурдный спор — титаническое чудовище огня и трёхсотлетний опыт против сто лет от роду комочка невинности — и почувствовал, как ярость внутри него схлынула, сменившись глухим, усталым раздражением. Он поднялся со скамьи, отряхнул руки от несуществующей пыли.       — Господи, Виастис, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до спорщиков, но в них слышалось ледяное презрение. — Ты такой… непередаваемый придурок.       И, не оглядываясь на ни на чьи возражения или зов, он плавно, почти бесшумно зашагал прочь, вглубь сада, оставляя за спиной детский спор и тяжёлый, невысказанный груз собственной несостоятельности, который давил на плечи всё сильнее с каждым таким столкновением.

***

      К утру Кирш уже был на месте. Не спавшую ночь и протопавшую полпути до Эха, он терпеливо сидел в той самой беседке, ожидая. Лесли не сказал, когда именно им нужно встретиться, поэтому Кирш решил, что будет на месте с самого восхода солнца, чтобы точно не пропустить.       Через некоторое время после его прибытия к беседке примчался запыхавшийся, сонный Лесли. Он был в своём чёрном капюшоне, надетом как будто второпях, волосы торчали в разные стороны, а на щеках играл румянец от бега. Увидев альфу, он резко затормозил, и его лицо, несмотря на усталость, буквально зацвело — глаза заблестели, губы сами собой потянулись в улыбку. Он тяжело дыша, плюхнулся на противоположный конец скамейки, где сидел Кирш.       — Чёрт, я… — выдохнул он, пытаясь отдышаться. — Я забыл назначить точное время… Стоп! Это ты забыл спросить!       — Что?! — возмутился Кирш, разводя руками. — Если бы ты сам не забыл сказать, я бы, может, и не забыл спросить!       — Чего? — Лесли фыркнул, широко раскрыв глаза. — Ты вообще себя слышишь? Какую-то белиберду несешь!       — Ну и чёрт с ним! — махнул рукой сатир, и его лицо озарила широкая, беззаботная улыбка. — Мы ведь увиделись, какая уже разница? И…       — И? — Лесли насторожился, но в уголках его губ всё ещё играла улыбка.       — И я скучал, — просто сказал Кирш, и его голос, обычно такой громкий и самоуверенный, на миг стал тише и искреннее.       Лесли замер на секунду, а потом громко, звонко захохотал, прикрывая смеющийся рот ладонями. Плечи его тряслись от смеха.       — Что? — проговорил он сквозь хохот, — Это шутка такая? Ты же согласился жениться на мне только для того, чтобы трахнуть меня, не забыл? Про «любовь с первого взгляда» мы уже отыграли.       — Ого, как ты заговорил, сорванец! — Кирш придвинулся ближе по скамье, и его усмешка стала хищной и заинтересованной. — А что, если мне, так уж и быть, понравилось тебя трахать? Может, я хочу не просто трахать, а жениться и трахать?       — О-о-о, — протянул Лесли, отодвигаясь к самому краю скамейки, но тщетно — Кирш уже навис над ним, зажимая его между своим телом и резной стенкой беседки. Его взгляд, голодный и пристальный, буквально пожирал омегу. — Это ты так романтично в любви мне признаёшься, бородатый дон жуан? — попытался парировать Лесли, но его голос дрогнул.       — Да, я… — начал Кирш, но вдруг остановился. Его ноздри расширились. Он наклонился ещё ниже, почти прижавшись носом к шее Лесли, и глубоко вдохнул. — Что это? — его голос стал низким и опасным. Лесли невольно съёжился. — Какой-то мерзкий, чужой запах перебивает твой сладкий. Кто тебя трогал?       — В каком смысле? — попытался выкрутиться Лесли, но сердце его забилось тревожно. — Что значит это твоё «трогал»?       — От тебя, — прошипел Кирш, и в его глазах вспыхнул первобытный, ревнивый огонь, — воняет альфой. Другим альфой. Не мной.       — И что? — голос Лесли поднялся на октаву, в нём зазвучали нотки истерики и вызова. — Это ревность такая, женишок? Уже успел почувствовать себя собственником?       Рука Кирша, большая и грубая, медленно, но неумолимо заползла в волосы омеги. Пальцы впились в белые пряди где-то на макушке и резко сжали, заставив Лесли машинально вскрикнуть и поднять голову. Их взгляды встретились. Кирш смотрел на него свысока, и в его обычно беззаботных глазах бушевала настоящая буря — ревность, ярость, первобытное желание обладания. Он казался готовым напасть в любую секунду, сжать, разорвать.       — У тебя течка? — прошипел он, и его голос был низким, взволнованным, полным животного напряжения. Не дожидаясь ответа, он потянулся к его губам, чтобы прижать своим поцелуем — не ласковым, а карающим, метящим.       — Отстань! Не цел… Не целуй меня! — завопил Лесли, отчаянно вырываясь. Он упирался ладонями в грудь Кирша, но тот казался каменной глыбой. — Прекрати!       — Кто он? — повторил Кирш, не отпуская его волосы, так что Лесли чувствовал острую боль у корней. — И как далеко этот червь позволил себе зайти? Говори.       — Да никто! Я же сказал! Прекрати меня лапать, ты больно делаешь!       — Я этот вшивый запах запомнил, — Кирш говорил медленно, отчеканивая каждое слово, и в его голосе звучала ледяная, смертоносная уверенность. — Поэтому, когда я его встречу — а я встречу, — он умрёт мучительной смертью. Ясно тебе? Никто, кроме меня, не должен тебя касаться.       «Вообще-то это я прикидываюсь в тебя влюблённым! Это игра, спектакль, а ты ведёшь себя как настоящий дикий зверь!» — пронеслось в возмущённом сознании Лесли, но высказать это вслух значило сорвать все планы.       — А сейчас, — голос Кирша внезапно сменился с угрожающего на густой, полный тёмного обещания, и он придвинулся ещё ближе, так что Лесли почувствовал его горячее дыхание на своей коже, — что касается твоей милой, настойчивой течки… давай разберёмся с ней. Прямо здесь. Чтобы никаких сомнений не осталось, кто твой альфа…       Неизвестный, оглушительный грохот, будто где-то в недрах земли лопнула гигантская стальная струна, прервал мысль Кирша. И тут же мир вокруг них закачался. Началось страшное, яростное землетрясение. Беседка, их хрупкое убежище, задрожала, затрещала по всем швам и начала рассыпаться, превращаясь в груду щепок и пыли. Кирш, не раздумывая, вцепился в руку недоумевающего омеги мертвой хваткой и рванул его за собой, выбегая из погибающего деревянного сооружения под градом падающих балок.       Но спасения не было. Земля под их ногами, обычно твёрдая и надёжная, по какой-то неведомой, жуткой причине стала мягкой, зыбкой, как горячий песок или жидкая грязь. Ноги проваливались по щиколотку, а затем и по колено.       — Что за чёрт?! — выругался Кирш, пытаясь вытащить ногу, но только погружался глубже.       Лесли сначала отчаянно вырывался, пытался плыть по этой странной субстанции, но она засасывала его с неумолимой силой. Когда энтузиазм и силы иссякли, а магия, как он с ужасом выяснил, на эту «землю» не действовала вовсе, он просто замер, обессиленный, чувствуя, как его плавно, неотвратимо затягивает вниз.       Кирш, спохватившись, увидел, как бледное лицо омеги уже скрывается под тёмной массой. Без лишних мыслей он рванулся к нему, обхватил руками и, прижав Лесли к своей груди лицом, чтобы тот не наглотался земли, крепко зафиксировал его в объятиях. В таком положении, плотно сцепившись, они и свалились вниз, в кромешную, смыкающуюся над головами темноту.

***

      Некоторое время спустя в абсолютной, давящей тишине раздался хриплый голос Кирша.       — Эй… невестушка. Ты в порядке? Дышишь?       Послышался слабый, но живой вздох.       — Да… жив, цел, — отозвался Лесли, и его голос прозвучал приглушённо, будто из-под одеяла. — Как тут темно… Ничего не видно. Совсем.       — Где это мы, чёрт возьми?       — Я не знаю, — Лесли попытался пошевелиться и понял, что они лежат в какой-то тесной полости, но не засыпаны. — Но, думаю, это часть испытания… Я надеюсь… Эй! — его голос резко стал возмущённым. — Убери свои лапы от моей задницы!       — Я всего лишь хотел её согреть и проверить, не отморозил ли ты что-нибудь, — прозвучало невинно, но рука не убиралась.       — Надо же… — Лесли сделал паузу, сосредоточившись. — Тут не работает моя сила. Я ничего не чувствую. И твоя, наверное, тоже.       — А что, собственно, от нас требуется в этом чёртовом погребе? — пробурчал Кирш, наконец убрав руку, но не отодвигаясь ни на сантиметр.       — Я не знаю. Нам нужно что-то найти? Куда-то выбраться? Есть идеи?       В темноте послышался задумчивый звук, будто Кирш почесал свою бороду.       — Есть одна, — произнёс он с внезапной лёгкостью. — Предлагаю провести время с пользой и заняться горячим, согревающим сексом. В темноте-то даже интереснее.       Наступила гробовая тишина, которую прервал только ровный, холодный голос Лесли:       — Предложение отклоняется. Единогласно и без права на апелляцию. Ищи другие идеи, — отмахнулся Лесли и наконец поднялся на ноги.       Кирш, лишённый зрения в этой кромешной тьме, обладал звериным чутьём и слухом. Почувствовать местоположение стоявшего рядом тёплого тела, слышать его прерывистое дыхание, не было для него трудной задачей. Он двинулся бесшумно, как охотник, и в один миг прижал к себе худое тело, стоявшее к нему спиной, обхватив его стальными руками вокруг талии. Затем он задрал новую, шёлковую тунику золотого цвета и приспустил неожиданно тонкие для его грубых пальцев льняные шортики. Его руки нашли обнажённый зад и придвинули его к своему уже обнажённому, взбухшему от возбуждения паху, начав плавно, настойчиво тереться.       — Придурок! Ненавижу! — согнувшись вдвое от неожиданности и ярости, рявкнул Лесли, но его предательское тело, разгорячённое течкой, отвечало насильнику отвратительной взаимностью и щедро одаривало Кирша густой, липкой смазкой.       — Эй, тише, — прошептал Кирш ему в ухо, и его голос был густым, как смола. — Я же знаю, что тебе сейчас это полезно. С биологической точки зрения. Так что, лучше не рыпайся. К тому же, я просто обязан перебить этот вшивый, чужой запах своим…       И, не дожидаясь дальнейших протестов, Кирш уже стал насаживать омегу на себя, направляя свой член к влажному, податливому входу. Лесли, упёршись ладонями в сырую, холодную землю, взмолился, и в его голосе вдруг прозвучала настоящая, детская паника:       — Кирш! Не надо! Это же… неправильно! — Его голос сорвался на предательски высокий, дрожащий стон, когда головка проскользнула внутрь.       — Это что, был сладкий, как переспелый персик, стон? — с притворным удивлением спросил Кирш, уже начиная ритмичные движения.       — Н-нет! — выдохнул Лесли сквозь стиснутые зубы. — Никакой это не стон… Больно! Ты нарочно сделал это так резко?!       — А я и не думал, что в позе раком будет так… удобно для проникновения, — философски заметил сатир, углубляя толчок.       — Всё! Прекращай! Я не хочу! Серьёзно!       Собрав всю волю в кулак, Лесли оттолкнулся руками от земли, пытаясь подняться. В хаосе он наступил Киршу на пальцы ног подошвой своей лёгкой сандалии. Тот заорал от неожиданной боли, а Лесли, воспользовавшись моментом, вывернулся и свалился на землю в стороне, жадно глотая спёртый воздух и судорожно поправляя скомканную одежду.       — Ты… ты просто невозможен! — выдохнул он, дрожа от ярости, унижения и непонятного возбуждения.       Но ответом ему стал тяжёлый вес, всей тушей навалившийся сверху. Лесли вскрикнул и стал отчаянно отталкивать Кирша. И в этот самый миг, в густой тьме, на долю секунды вспыхнул призрачный, зеленоватый свет. Лесли почудилось, что на нём лежит не Кирш, а нечто большее, мохнатое, с тяжёлыми, изогнутыми рогами, тень которых исказила стену. Это был… настоящий сатир. Первобытный и страшный.       — А-а-а! Кирш, сними его с меня!!! — с первобытным ужасом взмолился Лесли, зажмурившись. Но когда он снова открыл глаза, свет погас, и сатир растворился во мраке, словно его и не было. — Чт… Где… где он?       — Зачем ты, чёрт бы тебя побрал, наступил мне на ногу?! — завопил Кирш, сидящий теперь рядом и потирающий ушибленные пальцы. — Так больно! У меня, может, перелом!       — Да замолчи ты! — прошипел Лесли, озираясь по сторонам в полной темноте. — Он где-то тут! Я его видел!       — Да кто?       — Мерзкий, рогатый сатир! Настоящий!       — А? Э? Кто? — Кирш фыркнул, и его фырканье перешло в сдержанный, а затем и громкий хохот. — Ха-ха-ха… Ты же понимаешь, что это был не я… Я всё это время сидел на месте, растирая ногу! И, кстати, кроме нас, здесь никого нет и не было. Ты что, призрака увидел?       — Это… это всё дурацкие проверялки жрецов, — неуверенно пробормотал Лесли, но дрожь в голосе не утихала. — Иллюзии… чтобы испытать нашу выдержку…       — А что… — голос Кирша внезапно стал задумчивым. — Ты так боишься сатиров?       — Да, — тихо признался Лесли. — Мой кузен в детстве… запугивал меня историями о них. Говорил, что нимфы, однажды повстречав сатира в лесу, никогда не возвращаются в Эхо. Их утаскивают в свои пещеры, и…       — Ну… — Кирш протянул паузу. — Мне тоже рассказывали что-то подобное… В конце концов, знаешь ли, сатиры не виноваты, что среди их собственного народа нет омег… Инстинкты ищут выход.       — А вот и нет! — оживился Лесли, переводя разговор в более безопасное, теоретическое русло. — Отец рассказывал, что среди сатиров уже давно живут и обычные люди, не козлоногие! И они все поголовно — омеги.       — Фух, ну видишь… — Кирш развёл руками в темноте. — Против инстинктов не попрёшь! Испокон веков сатиры охотились на нимф, желая овладеть их… хм… изящными и магическими телами. Думаю, их омеги-люди не так хороши для продолжения сильного рода… К тому же, у вас тут… то есть у нас омег явно больше, чем альф…       — Можно подумать, ты когда-нибудь видел этих омег сатиров! — фыркнул Лесли. — К тому же, альф у нас в Эхо мало из-за войны. Они гибнут первыми. Омеги реже уходят воевать, они остаются беречь дом. Так что ты несёшь какую-то чушь.       — Но Эхо — всё ещё часть Дионисии, по сути! — настаивал Кирш. — Неужели этот… этот «расизм» обязателен? Что, если среди сатиров и нимф есть… Ну, скажем, истинные пары? Неужели им навеки суждено быть врагами и не быть вместе?       — Мне искренне жаль тех несчастных нимф, чьи истинные — сатиры, — с неподдельным содроганием сказал Лесли. — Это должно быть ужасно.       Кирш замер на мгновение, поражённый чудовищной иронией всего этого разговора. И, не в силах сдержаться, он звонко, от души рассмеялся, схватившись за свой мускулистый живот, так что эхо разнеслось по пещере.       — Ладно-ладно, хватит уже смеяться, идиот! — огрызнулся Лесли, но и в его голосе послышалась тень улыбки. — Раз уж такое дело… то скажи, чего боишься ты?       — Я? — Кирш вытер слезу, навернувшуюся от смеха. — Я не боюсь ничего. Вообще.       — Быть не может! Все чего-то боятся… Ну или, по крайней мере, остерегаются… — Лесли прищурился в темноте, хотя его никто не видел. — Кстати, откуда у тебя тот странный шрам на лице? Длинный, через щёку.       Наступила тишина. Слишком долгая.       — Так ты… заметил, — наконец произнёс Кирш, и его голос потерял всю игривость. — Хотя, пожалуй, его трудно не заметить. Это… отец. Случайно задел мечом, когда мы тренировались.       — Мечом? Случайно?! — не поверил Лесли. — Такой ровный, глубокий шрам? Как будто тебя хотели разрубить пополам!       Перед внутренним взором Кирша вспыхнул огонь — не метафорический, а самый что ни на есть настоящий, пожар в тронном зале. И, словно отголосок прошлого, встала фигура отца. Он стоял над ним, подняв над головой тяжёлый церемониальный меч, замахиваясь на него. На собственного сына. Но Кирш не дрогнул. Он знал, что это не может быть правдой, не может быть его отцом. Ведь его настоящий отец, тот, кто вырастил его, давно пал от его же собственных рук. Это был самозванец, тень.       — Ну… вообще-то… — Кирш выдавил из себя отчаянную, кривую улыбку, которую Лесли не видел, но слышал в его голосе. — Он хотел меня убить. В тот день.       — Что?! — Лесли ахнул.       И в этот самый миг, будто по мановению неведомой силы, в пещере стало светло. Тусклый, рассеянный свет, не имеющий явного источника, заполнил пространство. Теперь было ясно, что они находятся в некой каменной ловушке — узкой, сырой пещере, со всех сторон заваленной грудами камней. Ни выхода, ни входа.       — Твой отец хотел тебя убить?! — повторил Лесли, забыв про обстановку.       — Д-да… Он обезумел в тот день, — тихо сказал Кирш, глядя куда-то мимо Лесли, на стену. — Я успел лишь попятиться, поэтому отделался этим шрамом. Но… правда в том… что мне пришлось его убить. Чтобы спасти себя.       — Какая… дикость! — выдохнул Лесли, и в его глазах читался ужас не от самого факта, а от спокойствия, с которым это было сказано.       — А что мне оставалось? — Кирш повернул к нему лицо, и его глаза в тусклом свете были тёмными и пустыми. — Стоять и смотреть, как меня убивают? Нет уж. Я выбрал жизнь. Даже если цена ей — отцеубийство.       Лесли не знал, что ответить на этот вопрос. Он был в смятении, поэтому просто отвёл взгляд на каменную стену. В смятении была лишь часть правды. Другая часть, холодная и ясная, внезапно осенила его. «Мне пришлось его убить, чтобы спасти себя». Не «я убил», а «мне пришлось». Лесли, чья жизнь была обнесена прозрачными, но незыблемыми стенами закона и долга, вдруг увидел в Кирше того самого Козла из своей сказки. Существо, которое не знает иных законов, кроме закона выживания и своей собственной, грубой правды. И в этом признании не было оправдания. Была лишь ужасающая, животная простота. Та самая, которой так не хватало ему самому в его запутанном мире дворцовых интриг и похоронной тишины.       — Откуда здесь, чёрт побери, свет? — резко спросил Кирш, отводя взгляд от тяжёлой темы и оглядываясь по сторонам. Тусклое, ровное сияние, похожее на свет полной луны, пробивающейся сквозь облака, теперь наполняло пещеру.       — Я думаю, это всё ещё часть иллюзии, — ответил Лесли, тоже осматриваясь. — Или магия жрецов. Как только мы… выполнили какое-то задание, свет включился.       — Посмотри, — Кирш указал пальцем вверх. — На потолке, там, где трещина… мне кажется, или там что-то есть? Какой-то свёрток, зажатый камнями.       Лесли прищурился.       — Есть. Похоже на пергамент.       — Ну-ка, полезай ко мне на шею! Дотянись! — Кирш уже присел, хлопая себя по могучей шее.       — Ещё чего! — возмутился Лесли. — Я что, твой слуга-акробат?       — Да чего ты такой неугомонный и гордый?! — вскричал Кирш, разводя руками. — Это же в твоих же интересах! Ты хочешь выбраться отсюда или нет? Или будешь сидеть тут вечно и бояться сатиров-призраков?       Лесли скрипнул зубами, но довод был железным. Издав глубокое, недовольное кряхтение, он подошёл к присевшему Киршу и неуклюже взобрался ему на плечи. Усевшись на массивные, твёрдые мускулы и недоверчиво поглядев вниз на кудрявую макушку, которая теперь торчала прямо между его собственных ног, он тихо, сквозь зубы, произнёс:       — Ладно… давай. Только не урони.       — Да я как скала! — бодро ответил Кирш и послушно, плавно поднялся на ноги.       Лесли вытянулся вверх, его пальцы скользнули по холодному камню, и он беспрепятственно достал маленький, пыльный кожаный свиток, зажатый между двумя глыбами. Спустившись обратно (Кирш нарочно присел слишком резко, заставив его вскрикнуть), Лесли развернул пергамент и стал читать вслух неуверенным голосом:       — «Страхов своих не стыдясь, правду попробуй скажи. Правды своей не стыдясь, так, как всё есть, расскажи. Лишь правда, вырвавшись на волю, дарует вам свободу…»       Он замолчал, разглядывая примитивные символы.       — Вау! — фальшиво-восторженно вскрикнул Кирш, скрестив руки на груди. — Ну и безвкусица. Какой-то дебил, начитавшийся дешёвых рыцарских баллад, написал эту пафосную, бездарную штукенцию? «Правда дарует свободу»… Да мы и так свободны! Ну, относительно…

***

      Где-то в глубинах храма, в зале, где воздух был густ от запаха ладана и старого пергамента, трое жрецов наблюдали за испытанием в отражении волшебного, неподвижного озера, занимавшего центр помещения. Вода в нём не колыхалась, но ясно показывала сцену в пещере.       — Амфитрит, я же говорил тебе ещё тогда, когда ты это сочинял, что твои стихи — полное, беспросветное фуфло, — широко зевнув, проворчал Галеней, откидываясь на спинку своего кресла. Он щёлкнул пальцами, и в воздухе возникла виноградная гроздь, которую он лениво стал ощипывать. — Никакой поэзии, один наигранный пафос.       — Да что ты, неотёсанный дикарь, понимаешь в высоком искусстве и символизме?! — вспыхнул Амфитрит, жрец с длинной седой бородой и слишком пафосной для его возраста мантией. Он ткнул костлявым пальцем в гладь озера. — Это — квинтэссенция испытания! Раскрытие души через слово!       — Я, пожалуй, солидарен с Галенеем на этот раз, Амфитрит, — тихо, но чётко произнёс третий, Метид, не отрывая задумчивого взгляда от сцены, где Кирш критиковал стихи. Его лицо, обычно невозмутимое, кривилось в лёгкой гримасе. — Стихи у тебя и правда… омерзительные. Пахнут нафталином и тщеславием. Испытание могло бы обойтись и без этой дурной поэзии.       Амфитрит замер. Его лицо сначала покраснело, потом побелело от невыразимой обиды и гнева. Он встал так резко, что его кресло с грохотом упало назад.       — Что ж! — прошипел он, сверкая глазами. — Если моё творчество так недостойно ваших плебейских вкусов… Если вы не способны оценить глубину… Я ухожу! Всё! Наблюдайте за своим цирком сами!       И, взметнув полы мантии с таким драматизмом, будто покидал не храмовую келью, а поле битвы титанов, он торжественно зашагал к выходу. Галеней только фыркнул и запустил в его отступающую спину виноградной косточкой. Метид вздохнул и сделал знак рукой, чтобы магическое озеро продолжило показ, уже без лирических отступлений.

***

      — То есть, если резюмировать этот… литературный шедевр, — начал Лесли, скептически разглядывая свиток, — Первую часть испытания — «встречу в темноте» — мы прошли. Теперь нам необходимо рассказать друг другу какую-то правду, которую мы в принципе не можем или не хотим говорить. Что-то глубоко личное, постыдное или опасное.       — Так, — Кирш выдохнул, закатив глаза. — Всё. Тамада у нас, видимо, очень хороший и конкурсы подбирает интересные. Эй, товарищи, которые за нами подглядывают! — закричал он, обращаясь к потолку. — Это слишком жестоко, вы слышите?! Над живыми существами издеваетесь!

***

      В храме, у волшебного озера, Галеней подавился виноградиной.       — Откуда этот бородатый дурак знает, что мы наблюдаем? — прохрипел он, откашливаясь.       Метид, не моргнув глазом, уверенно ответил:       — Интуиция. Или блеф. Или он просто кричит на удачу. Продолжаем наблюдать.

***

      — Да не ори ты на всю пещеру! — огрызнулся Лесли, хлопнув Кирша по плечу. — И спусти меня уже с этих плеч, я не попугай! Так-то лучше… — Он спрыгнул и, отряхнувшись, тяжело вздохнул. — Ладно. Я первый. Потому что если ты начнёшь, я, возможно, не решусь. Итак, на самом деле, я…       Он замолчал. Слова, такие простые в голове, застревали в горле комом.       — …Вампир? — с наигранным ужасом предположил Кирш.       — Да заткнись ты! — взорвался Лесли. — Это куда сложнее, чем кажется! Я… — он закрыл глаза и выпалил на одном дыхании: — Я наследник престола Эха. Будущий король. Принц Лесли.       Наступила тишина. Лесли боялся открыть глаза, ожидая взрыва удивления, лести или, что хуже, страха.       — А… — наконец произнёс Кирш, почесав затылок. — Я как бы… уже догадывался.       Лесли резко открыл глаза.       — Что значит «догадывался»?! Как?!       — Ну, в тот раз, после нашей… первой встречи, — Кирш смущённо покраснел. — Я увидел тех придворных, которые пришли за тобой. И… случайно услышал, как они тебя называли. «Ваше величество». Так что да.       — И… и сказочно обрадовался? — с вызовом спросил Лесли, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Его главный козырь, его секрет, оказался не секретом вовсе.       — Нет, — просто ответил Кирш. — Не нужна мне твоя корона, скипетр или тронный зал. Я заинтересован только в тебе. В Лесли. В омеге, который врезался в меня, как ураган, и застрял у меня в голове намертво.       — Во мне? — голос Лесли дрогнул. — Ты понимаешь, я абсолютно случайно выбрал тебя в качестве своего мужа! Буквально монетку подбросил! Пальцем в толпе ткнул, куда попало! А ты… ты мне тут в любви признаёшься! А теперь выяснилось, что ты всё это время знал, кто я! Как я должен тебе верить после этого?!       Кирш не ответил сразу. Вместо этого на его лице появилась странная, тёплая улыбка.       — Разве не ты сам, ещё при первой нашей встрече, спросил меня, верю ли я в судьбу? — тихо напомнил он.       Лесли замер. Он смутился. А потом, словно волна, в его голове воспроизвелась тот самый миг: его собственная наглость, его вопрос, брошенный этому незнакомому великану. Он покраснел так, что щёки стали цвета спелого граната.       — Тогда я… я нарочно… Этого… Того… — он бессвязно замычал, не в силах подобрать слов. — Я делал то, что должен был! Поэтому, если вдруг ты сейчас решишь, что всё это слишком сложно, и бросишь это дело… я пойму. Серьёзно.       Но Кирш уже шагнул вперёд. Он нежно, но твёрдо обхватил Лесли вокруг торса, прижав к своей широкой груди.       — Ты — единственное «дело», которое я в жизни не хочу бросать, — произнёс он горячо, и его голос гремел прямо над ухом Лесли, наполненный несвойственной ему нежностью. — Я люблю тебя, Лесли. Честно. Я прожил три с половиной века, и я никогда никого по-настоящему не любил. Было желание. Была привязанность. Но не это. Не эта… дурь в голове, эта боль в груди, когда тебя нет рядом. А ты — моя первая. Моя первая и, думаю, последняя любовь. Хочешь — верь, а хочешь — нет, но любовь с первого взгляда, оказывается, существует. И она попала прямо в меня, как стрела Купидона.       И он наклонился, и на этот раз его губы прильнули к губам Лесли не с жадностью или грубостью, а с такой трепетной, почти робкой нежностью, что у омеги перехватило дыхание. Лесли замер на секунду, а потом его веки дрогнули и медленно закрылись. Он не отстранился. Не оказал сопротивления. Его руки нерешительно поднялись и уцепились в складки рубашки Кирша, будто боясь, что тот исчезнет.

***

      В этот самый момент в пещере, будто из ниоткуда, раздались громкие, ритмичные аплодисменты.       Кирш и Лесли резко разорвали поцелуй и в изумлении обернулись на источник звука. Перед ними, словно материализовавшись из воздуха, стояли три фигуры в длинных одеяниях жрецов. И все трое — даже суровый, вечно недовольный Галеней — хлопали в ладоши с одинаковыми, нечитаемыми выражениями лиц.       Метид, стоявший в центре, сделал шаг вперёд.       — Мы вас поздравляем, — произнёс он, и в его голосе звучала странная смесь усталости, удовлетворения и лёгкой иронии. — Испытание пройдено. Официально и с большим… драматизмом.