Козлиная песнь

      Ещё утром Виастис и его воины покинули Эхо для того, чтобы избавиться от немногочисленных келпи, которые вновь топтали землю Дионисии и жестоко разделывались с флорой и гидросферой этих мест, тем самым обрекая на скорую гибель нимф.       Откуда гнусные твари смогли выведать о том, что судьбы нимф так неизбежно связаны с судьбами деревьев, рек, озёр? Это всё ещё оставалось великой загадкой для нимф, ибо об этом ведали лишь сами нимфы. То был их величайший и драгоценнейший секрет. Секрет передавался не через слова, а через кровь и инстинкт. Каждая нимфа с рождения знала место своего источника с той же непреложностью, с какой знает биение собственного сердца. Это знание было сокрыто глубоко в душе, защищённое природной магией. Чтобы вытащить его наружу, требовалось либо колоссальное магическое насилие над разумом, либо… добровольное предательство. Кто-то должен был не просто рассказать, а раскрыть саму суть этой связи, сорвать с неё покровы. Это было равносильно духовному убийству.       Очевидно было бы предположить, что среди нимфийского народа завёлся крысёныш, предатель, с которым Виас желал бы собственноручно разделаться, заставить пожалеть о содеянном, вывернуть его наизнанку.       Вблизи самого Эха воинами не было обнаружено ни единой души, однако Виастис был уверен: враг наступит и очень скоро. Посему он был намерен избавиться от всякого представителя вражеского племени, желающего разделаться с парочкой нимф столь бесчестным способом, дабы защитить своих собратьев.       Виас отлично знал о своей гадкой, едкой личности, но в своей силе он сомневаться не смел. Он был способен безжалостно убить всякого, кого только мог пожелать. В нём не было и капли сожалений о всех былых убийствах. Никогда Виастис не давал воли эмоциям. Никогда. Чувства — это удел слабаков. Тот, кто чувствует, несомненно падёт. Так его воспитал воевода-отец Галеней.       Галеней и сам был жестоким и кровожадным отшельником. И был намерен слепить из своего сына свою мини-копию, не заботясь о том, желает ли тот быть вторым Галенеем. Отец взрастил сына ненавистью к фениксу, что его породил, за то, что тот одарил его проклятьем к бессмертию и скоропостижно исчез из их жизни. Виас рос в жестоком обращении, за всякую промашку получал башмаком по лисьемордому лицу; а когда побоев на нём становилось слишком много, Галеней убивал его острым клинком, причиняя ему неистовую боль и заставляя переродиться в обновлённую форму себя. Мало того, так ему и друзей заводить не позволялось, но играть с кузеном было разрешено, пускай и с огромным нежеланием.       Так Галеней выковал из сына идеальное оружие: бесчувственное, беспощадное и вечное. Но в каждой ковке есть трещина. Для Виастиса этой трещиной стал Лесли — первый и единственный, кто не боялся его, кто смотрел сквозь маску жестокости на того испуганного мальчика, что прятался внутри. Лесли стал его личным, тайным бунтом против отца. Неосознанно Виас видел в кузене то, что у него отняли: невинность, способность к мягкости, право на слабость. И он ненавидел его за это почти так же сильно, как и желал. Потому что обладать Лесли означало бы, в его искажённом понимании, обладать и этими украденными качествами. Заполнить свою пустоту.       Маленький Виас, уже тогда коренастый и сильный для своего возраста, был грозой дворцовых садов. А его излюбленной мишенью был хрупкий, белоголовый Лесли, который, казалось, был соткан из лунного света и наивности. Виас постоянно лупил его, щипал, дразнил, отнимал игрушки и прятал их в самых высоких местах, зная, что Лесли не достанет. Он сыпал на него оскорбления, обзывая слабаком и плаксой.       Однако Лесли, к удивлению и раздражению Виаса, обладал упрямством бульдога. Он не убегал. Стиснув зубы и утирая слёзы грязным кулачком, он снова и снова настырно следовал за старшим кузеном, как преданный, но непонятливый щенок, непременно желая ему угодить: приносил самые красивые цветы, делился сладостями, пытался повторять за ним какие-то грубые, но, по его мнению, «взрослые» жесты.       Но, по правде сказать, эти детские глупости незаметно для самого Виаса переросли в настоящую, мучительную неприязнь к самому себе. Он стал испытывать странные, пугающие чувства в отношении своего двоюродного брата. То была какая-то щемящая нежность, которая подкатывала к горлу, когда он видел, как Лесли, весь перемазанный землёй, старательно лепит для него куличик из песка. Или как его огромные глаза наполнялись слезами, но он упрямо их смахивал, не убегая. Эту нежность Виастис отчаянно в себе заглушал, топил, давил единственным известным ему способом — причиняя ещё больше боли, физической и моральной, объекту своих «приторных», как он себе внушал, и опасных чувств.       Однажды, в укромном уголке за оранжереей, Виас снова загнал Лесли в тупик.       — Лесли, ну ты и тупица законченный! — кричал он, тыча пальцем в его грудь. — Хватит за мной всё повторять, как обезьяна! Иначе я снова тебя побью так, что родители не узнают, а потом… потом отдам диким сатирам в лесу! Пусть тебя в свою пещеру утащат!       — Н-нет! — вскрикнул Лесли, и его лицо побелело от страха. — Только не сатирам… Почему, почему ты всё время бьёшь меня, братик-Виа?!       — Потому что ты тупица! — рявкнул Виас, но в его голосе уже не было прежней уверенности, только какое-то раздражённое отчаяние. — И никогда, слышишь, никогда не рассказывай об этом моему папе! Иначе…       — Но я поступаю так, не потому что я тупица, — тихо, но чётко сказал Лесли, поднимая на него свой мокрый от слёз взгляд. — Просто я… — его голосок задрожал, глаза снова наполнились влагой, — я тебя люблю. И я никому ничего не скажу. Не хочу, чтобы дядюшка потом бил тебя за то, что ты меня обидел…       Виас замер, будто его окатили ледяной водой. Эта простая, детская логика обезоружила его сильнее любого удара.       — Ха! — попытался он засмеяться, но получилось сухо и фальшиво. — Тупица! Он всё равно бьёт меня. Всегда найдёт причину. И ничего ты меня не любишь… — его голос внезапно сорвался. — Как, как ты вообще можешь любить того, кто тебя постоянно бьёт? Это же глупо!       — Я… — Лесли не знал, что ответить на такой взрослый, страшный вопрос.       — Что, не знаешь, что сказать?! — взрыв ярости, привычный и удобный, снова накрыл Виаса. Он шагнул вперёд, коренастым телом зажав бедного Лесли между собой и холодной каменной стеной, заставив того издать тихий, испуганный писк. — Видишь, какой ты дурач…       — Не нужно меня обижать! — вдруг выкрикнул Лесли, и в его голосе прозвучала не детская обида, а что-то другое — понимание? Жалость? — Не нужно меня обижать только потому, что твой папа обижает тебя!       Виас отпрянул, будто его ударили. Его глаза широко раскрылись.       — Что?..       Маленький Лесли, дрожа всем телом, но не опуская взгляда, сделал шаг вперёд. Его выразительные глаза, полные слёз, смотрели прямо в оливковые, полные замешательства и боли глаза кузена.       — Лучше… — прошептал он, и его щёки залил густой румянец. — Лучше… поцелуй меня!       В воздухе повисла оглушительная тишина. Виастис смотрел на него, не в силах пошевелиться или издать звук. Этот наивное, нелепое, совершенно невозможное предложение разбило все его защитные стены в щепки. Внутри что-то ёкнуло, загорелось и тут же испуганно сжалось. Он видел перед собой не «тупицу» и не жертву, а того самого Лесли, который почему-то, вопреки всему, любил его. И эта любовь, чистая и бесхитростная, была страшнее любых угроз отца или сатиров.       Он так и не поцеловал его тогда. Вместо этого он громко фыркнул, оттолкнул Лесли, бормоча что-то невнятное про «совсем обалдел», и убежал прочь, оставив малыша одного у стены. Но с того дня что-то сломалось внутри него навсегда. И началось то самое превращение детской жестокости в нечто гораздо более тёмное, сложное и опасное — в одержимость, которую он уже не мог контролировать, а лишь направлял по кривым, жестоким путям.       В тот же день, когда они снова играли вместе в саду, Виастис, с твёрдым взглядом, сидел на краю фонтана, запуская в воду камешки. Солнце пробивалось сквозь листву платанов, рисуя на песчаной дорожке кружевные пятна света. Рядом, на корточках, Лесли с сосредоточенным видом пытался уговорить головастика забраться к нему на ладонь. Его белые волосы, почти серебряные, выбивались из-под ободка и падали на лоб.       — Лесли, — неожиданно громко сказал Виас, бросая особенно плоский камень, чтобы тот подпрыгнул три раза.       — М-м? — отозвался младший, не отрываясь от головастика.       — Когда мы вырастем, — Виас повернулся к нему, его лицо было необычайно серьёзным. — Ты выйдешь за меня замуж.       Лесли замер. Он медленно поднял голову, его огромные глаза округлились от непонимания. Щёки, уже розовые от солнца, залились густым, алым румянцем.       — За… за тебя? — прошептал он. Головастик благополучно сбежал.       — Ну да. Ты же всё равно всегда за мной ходишь. И… и цветы мне носишь. Говоришь, что любишь. Так что выйдешь за меня. Я на тебе женюсь. Будем жить вместе. Я тебя тогда… тогда бить не буду. Совсем.       Он сказал это с такой важностью, будто объявлял высочайший указ. В его оливковых глазах вспыхнула недетская решимость и смутная надежда. Это была его попытка заключить мир, скрепить его самым сильным, по его мнению, договором из возможных.       Лесли смотрел на него, и его лицо выражало целую бурю эмоций: растерянность, стыд, какое-то сладкое, щемящее чувство, и наконец — панику. Он резко вскочил на ноги, вытирая мокрые от фонтана ладони о свои короткие штанишки.       — Н-нельзя так! — выпалил он, голосок его задрожал. — Так… так нельзя! Ты же мой брат!       — А я говорю — можно! — упрямо нахмурился Виас, тоже поднимаясь. — Я так решил!       — Нет! — Лесли покачал головой, и слёзы уже навернулись на его ресницы. Ему было непонятно это странное, запретное предложение, но оно пугало его ещё сильнее, чем угрозы отдать сатирам. Он сделал шаг назад. — Я не… я не выйду!       И, не выдержав, развернулся и пустился бежать прочь по дорожке, оставляя за собой лишь лёгкое облачко пыли и растерянного Виастиса, который смотрел ему вслед, сжимая в кулаке очередной камень. Надежда в его глазах погасла, сменившись знакомой, горькой обидой и злостью — на Лесли, на «нельзя», на весь этот глупый мир с его правилами. Он швырнул камень в фонтан со всей силы, так что вода брызнула дождём.       «Ну и ладно, — подумал он с уже знакомой, искажённой горечью. — Всё равно ты будешь моим. Только моим».       Все эти воспоминания были впечатаны в сознание Виастиса самыми яркими, ядовито-сладкими красками. Он мог часами, с блаженной, почти безумной улыбкой на губах, перебирать в голове те детские дни, которые проводил в компании застенчивого, наивного и такого глуповатого Лесли. Каждый его испуганный взгляд, каждая украденная игрушка, каждый тихий писк, когда Виас прижимал его к стене — всё это было его сокровищем, доказательством связи, которая, как он верил, была прочнее стали.       Но время неумолимо текло, а Лесли менялся. Из беспечного малыша он превращался в подростка, а затем и в юношу — всё более осознанного, замкнутого, осторожного. И действия Виаса, которые раньше казались просто грубой игрой, теперь стали по-настоящему пугать его. Лесли начал понимать, что те противоречивые, тёмные чувства, которые кузен к нему испытывает, — настоящая катастрофа. И он стал отталкивать Виастиса. Сначала вежливо, потом всё жёстче. Он начал держаться от него на расстоянии, его взгляд, когда-то полный слепого обожания, теперь стал холодным и отстранённым. А позже Лесли и вовсе перестал появляться дома в дневное время, когда кузен приезжал с визитом. Он убивал время в дальних уголках сада, на пустынной крыше замка, слонялся по городу… делал что угодно, лишь бы избежать встречи.       Виастис наблюдал за этим с отчаянием, которое медленно, но верно переплавлялось в бессильный, пожирающий изнутри гнев. Он бы возненавидел Лесли. Он бы с лёгкостью расправился с ним, с наслаждением приняв потом любое наказание за содеянное, если бы… если бы так горячо, так безнадёжно и болезненно его не любил. Лесли — его единственное, самое уязвимое и самое ненавистное слабое место. Проклятие, которое он носил в себе с того самого дня у фонтана.       Он хотел сделать его своим. До последней клеточки. Хотел утопить его в своей всепоглощающей любви и ласке, задушить объятиями так, чтобы тому некуда было деться. Но вместе с тем, в том же самом порыве, он бессовестно, порочно желал его ранить. Унижать. Причинять ему боль физическую и душевную, лишь бы увидеть в его глазах хоть какую-то реакцию, хоть тень былой, детской привязанности. И то нелепое, детское предложение руки и сердца, сделанное им в то незабываемое утро, было для Виастиса самым настоящим, самым серьёзным предложением в его жизни.       Но Лесли предпочёл неизвестного альфу. Какого-то проходимца. Лесли отказался от него. И этот отказ жёг его изнутри сильнее его собственного пламени.       — Главнокомандующий! — Голос адъютанта вырвал Виастиса из мрачных раздумий. Он стоял на стене форпоста, глядя в сторону границ Эха, и его лицо было каменной маской.       — Что?       — Со стороны Эха летит ворон. Странный.       — Ворон? — Виас не повернулся. — И что? Их тут сотни.       — Он… он слишком большой, господин. Прошу, взгляните сами.       Что-то — интуиция воина или тревога в голосе подчинённого — заставило Виастиса обернуться. Он поднял голову к свинцовому небу и увидел её. Огромную, чёрную как смоль, птицу. Она не просто летела — она парила, плавно и мощно взмахивая крыльями, которые казались вырезанными из самой ночи. Она была неестественно велика для ворона, и в её движении была странная, почти разумная целеустремлённость.       — Ты прав, — тихо произнёс Виастис, и в его глазах вспыхнул холодный интерес. — Великоват он для ворона. Это совершенно точно не просто птица.       Чувство долга и щемящая скука мгновенно отступили перед охотничьим азартом. Не говоря больше ни слова, тело Виастиса вспыхнуло. Пламя охватило его с ног до головы, не сжигая одежду, а покрывая её. За его спиной расправились два огромных крыла из чистого, живого огня, ослепительно ярких. С силой оттолкнувшись от каменных плит мощными ногами, он стремительно взмыл в воздух, оставляя за собой шлейф жара и искр.       Неизвестная птица, почуяв погоню, резко изменила траекторию. Она не просто ускорилась — она стала маневрировать с невероятной для своих размеров ловкостью, петляя, пикируя и снова взмывая, пытаясь выиграть время и расстояние, чтобы скрыться от преследующего её пламенного демона. Но Виастис был опытным охотником. Его огненные крылья резали воздух беззвучно и смертоносно.       Пламенный шар, сжатый и раскалённый до белизны, с невероятной скоростью вырвался из пасти Виастиса. Он пронёсся по воздуху с гулом разрывающейся плоти и точно поразил цель, подпалив беглецу обе лапы. Резкий, человеческий крик, больше похожий на карканье, вырвался из глотки ворона. Он отчаянно забился, потерял контроль над полётом и, бестолково, судорожно взмахивая крыльями, полетел камнем вниз, попутно роняя целый веер чёрных, как уголь, перьев. Виастис, не снижая скорости, устремился прямиком за ним, как ястреб за подстреленной дичью.       Приземлившись рядом с местом падения, он увидел, как огромная птица, превратившаяся в нечто среднее между вороном и человеком, жадно, с хрипом глотает воздух. Виастис грозно выпрямился во весь свой рост, пламя вокруг него потухло, но жар ещё исходил волнами. Он зарычал, низко и опасно:       — Сейчас же! Покажи, что ты такое на самом деле, тварь. Иначе я не стану церемониться и прикончу тебя здесь и сейчас!       Ворон закаркал — звук был отвратительно похож на человеческий смех. Но, видя холодную решимость в глазах полуфеникса, он всё же решил не искушать судьбу. Его тело начало корчиться и меняться. Кости хрустели, перья массово выпадали, обнажая кожу.       Перед Виасом предстало стройное нагое тело сероватого, как пепел, оттенка кожи, наполовину вымазанное — или, возможно, состоящее — из чего-то чёрного, липкого и живого. Два огромных, но теперь будто перебитых чёрных крыла безжизненно волочились за его спиной по земле. Длинные, спутанные волосы цвета воронова крыла рассыпались вокруг головы, обрамляя лицо, на котором мерцали две точки — жёлтые, как серные огоньки, зрачки, окружённые бесконечно чёрными, пустыми белками. Существо зловеще улыбалось, обнажая ряд белоснежных, неестественно острых зубов, заключённых в кривой, черногубый рот.       — Ты? Прикончишь меня? — произнёс незнакомец, и его голос звучал как множественный шепот, доносящийся из глубины пещеры. — Рассмешил, желторотик.       — Рассмешил? — Виастис оскалился в ответ. — Радует, что у тебя ещё есть силы на смех. Недолго им осталось.       — О, глупый, слепой Виастис думает, что он всемогущ? — Существо медленно покачало головой. — О, нет. Ты далеко не всемогущ. Ты даже с самим собой не совладаешь…       — Откуда ты… — голос Виаса на миг дрогнул.       — Откуда знаю твоё имя? — перебил его ворон, и его жёлтые глаза, казалось, светились изнутри. — Я знаю всё. Я знаю о том, как ты появился на свет, знаю о чёрной ненависти Галенея, которая тебя растила… и о твоей тайной, запретной, такой сладкой и такой больной любви к белоголовому кузенчику…       — Кто ты?! — рёв Виастиса сотряс воздух. Пламя снова вспыхнуло вокруг его кулаков.       — Кто-то не на шутку разозлился, да? Или, пожалуй, испугался… — ворон громко, отвратительно рассмеялся, и его смех был похож на треск ломающихся костей. — Я — Морриган. Божество войны. Ясновидец. Птица, что каркает на поле боя перед пиром.       — Божество войны и… омега? — Виастис фыркнул, и в его смехе прозвучало настоящее презрение. — Это просто смешно. Прощайся с жизнью, ничтожество! Какое бы ты имя ни носил!       — Радует, что у тебя есть силы на смех, — пародируя его интонацию и с невероятной лёгкостью поднимаясь на ноги, несмотря на обожжённые лапы, начал Морриган. — Я бессмертен. Ровно так же, как и ты, Матиас. Кроме того…       — Матиас? — Виастис замер, будто его ошпарили. Пламя на его руках потухло. — Что ты несёшь…       Ворон с неожиданной, змеиной стремительностью приблизился к альфе. Его когтистая, чёрная рука, холодная как могила, коснулась вздрагивающей щеки Виастиса.       — Да, Матиас, — прошептал он, и его дыхание пахло кровью и тленом. — Твоё истинное имя, данное при рождении тем, кто любил тебя… Ты уже почувствовал?       — Почувствовал… что? — Виас отстранился, но его взгляд был прикован к жёлтым глазам.       — Ну как же? Ты не мог не почувствовать того, что… — Морриган наклонился так близко, что его губы почти коснулись уха Виастиса, и перешёл на едва слышный, пронизывающий шёпот. — Я твой истинный. От меня тебе не избавиться. Ни силой, ни ненавистью, ни всем твоим огнём. Мы связаны. Так что… До очень скорой встречи, Матиас.       И, прежде чем Виастис успел что-то понять или сделать, Морриган взмахнул своими огромными, будто исцелившимися чёрными крыльями. Порванный воздух хлестнул Виаса по лицу, и существо стремительно устремилось ввысь, растворившись в свинцовых тучах, словно его и не было.       Виастис остался стоять один посреди поля. Он не двигался, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. В ушах ещё звенел тот шёпот. «Истинный». «Матиас».       Холодная, рациональная часть его разума кричала, что это ложь, манипуляция, игра. Но что-то глубоко внутри, какое-то древнее, животное чутьё, содрогнулось и признало в этой встрече нечто роковое. Он впал в оцепенение, в тяжёлое, гнетущее раздумье, но ненадолго. Одиночество вокруг внезапно стало слишком громким, слишком обжигающим.       Слова ворона не вызвали в нём того землетрясения души, о котором шептали легенды. Не было ни трепета, ни узнавания, ни жгучей тоски. Был лишь леденящий холод и отвращение, похожее на то, что он чувствовал, глядя на изуродованные тела келпи. Если это и была истинность, то она была болезнью, проклятием, ещё одной цепью, наброшенной на него свыше. Его мысли метнулись к Лесли — к тому смешному, злому, живому омеге, который пах счастьем и болью, а не прахом и кровью. «Вот кто должен был быть моим,» — пронеслось в голове запретной, безумной мыслью. И это осознание — что его истинный, данный судьбой, вызывает у него лишь тошноту, — было страшнее любого боя.       Голос адъютанта, прозвучавший прямо за спиной, вырвал Виастиса из ледяного ступора. Он резко обернулся, и его глаза, ещё полные отголосков встречи, метнули в подошедшего офицера такой взгляд, что тот невольно отступил на шаг.       — Главнокомандующий! Вы… целы?       — Я цел, — отрезал Виас, его голос был низким и хриплым, но уже обрёл привычную жёсткую чёткость. Он отряхнул плащ, будто стряхивая невидимую грязь с того прикосновения. — Отправьте вслед за ним парочку самых шустрых и незаметных разведчиков. Немедленно.       — Простите, господин, но… за кем именно? Птица? Но она же, кажется, уже…       — Эта «птица», — перебил его Виастис, и в его тоне зазвучала стальная, не терпящая возражений опасность, — не простая птица. И она не «кажется». Она бессмертна. Или достаточно близка к тому. Ваша задача — не вступать в бой и не пытаться её догнать. Ваша задача — не дать ей скрыться. Следить. Засечь направление, место возможной посадки, любые контакты. Потеряете след — сами знаете, что будет. Ясно?       Офицер вытянулся в струнку, побледнев под холодным взглядом командующего.       — Так точно! Понял! Есть! — он отсалютовал и, развернувшись на каблуках, побежал отдавать приказы, его голос, срывающийся от адреналина, уже звал подчинённых.       Виастис же остался стоять на месте, провожая взглядом удаляющегося офицера, а затем снова поднял глаза к небу, туда, где исчез Морриган. Его лицо было непроницаемым, но в сжатых челюстях играла мышца, а в глубине оливковых глаз тлели не пламя ярости, а холодные, расчётливые угли новой, внезапно обретённой цели. «Истинный», — эхом отозвалось в памяти. Он медленно, почти ласково провёл пальцем по щеке, где ещё стояло леденящее прикосновение чёрных когтей.       «Ну что ж, «истинный», — подумал он беззвучно, и на его губах дрогнула безрадостная, хищная усмешка. — Посмотрим, насколько ты бессмертен, когда я вырву у тебя всё, что ты знаешь. Начиная с моего имени».

***

      Вечер в Эхо наступил неожиданно скоро, сгустив над садом сизую, прохладную дымку. Лесли и Кирш, покинув здание храма жрецов после церемониальных аплодисментов, молча направлялись в сторону отныне их беседки — той самой, что уже успела стать немым свидетелем их столкновений.       Признание Кирша, брошенное им в темноте пещеры, жгло сознание Лесли теперь сильнее, чем тогда. Было неправильно. Нечестно. Пользоваться такими горячими, пусть и нелепыми, чувствами этого дикаря в своих — пускай и благородных — целях. Он чувствовал себя вором и подлецом.       — Да не парься ты так, Лесли, — наконец нарушил молчание Кирш, его голос прозвучал неуверенно, будто он пытался нащупать почву. — Всё в порядке. Я… я понимаю твоё рвение к престолу. В конце концов, править целым королевством — это… Здорово. Ответственно. Почётно, я думаю.       — Нет, — резко остановился Лесли, заставив Кирша тоже замереть. — Ты не понимаешь. Не для этого мне нужна корона!       Кирш нахмурился, искренне озадаченный.       — Не для… А для чего тогда? Если не для власти и почёта?       — Что? — Лесли смотрел на него, будто на существо с другой луны. — Ты вообще не понимаешь, что происходит? В какой глухой части Эха ты живёшь, раз не смог додуматься?!       Кирш инстинктивно стиснул зубы и чуть съёжился, как бы отгораживаясь от этого взрыва. Он чувствовал, что ходит по тончайшему льду, и каждое слово могло стать роковым.       — Я собираюсь отомстить, — выдохнул Лесли, и его голос зазвучал низко. — Отомстить келпи за то, что они сгубили моего отца-омегу. И вот-вот сгубят и отца-альфу. Я добью их. Добью всех. Я завершу то, что не сумел завершить мой отец. Это моя миссия. Единственная причина, по которой я дышу.       — А, вот как… — медленно протянул Кирш, и на его лице вдруг расцвела добродушная, слишком широкая улыбка. — Ну что ж! Буду рад оказать тебе посильную помощь в таком благородном деле.       «Неужели эти болотные твари так бессовестно шляются по моей Дионисии? — пронеслось у него в голове. — Решили под шумок Эхо захватить, а там, глядишь, и до наших поселений рукой подать. Вот же уроды!»       — Помощь? — Лесли фыркнул, и в его смехе прозвучала горечь. — Я не нуждаюсь в твоей помощи, Кирш. Прекрати, наконец, эту дурацкую игру в любовников. Этот брак нужен мне лишь для одной цели — получить законное право вести армию и исполнить свою миссию. Всё. Точка.       — А когда исполнишь… — Кирш прищурился, и его улыбка стала хитрой, игривой. — Мы тогда можем, чисто гипотетически, «поиграть в любовников»?       — Извращенец несчастный, — прошипел Лесли, закатывая глаза. — Ты что, до сих пор не понял? Я не питаю к тебе ответных чувств. Никаких. Мне совершенно нет дела до того, что ты думаешь или чувствуешь. Даже если завтра келпи тебя прибьют на этом самом месте, я даже глазом не моргну. Понял?       Кирш выслушал это, и его лицо не дрогнуло. Только в самых глубинах глаз что-то на мгновение мелькнуло — не боль, а что-то вроде усталой насмешки над самим собой.       — Необычная форма признания, надо сказать, — произнёс он спокойно. — Но будь осторожнее с такими резкими фразами, сладкий. Судьба, знаешь ли, обожает подкидывать злые шутки именно тогда, когда мы в них больше всего уверены.       — Да-да, конечно, мудрец, — широко, преувеличенно зевнув, отмахнулся Лесли. Он повернулся и снова зашагал, меняя тему. — Уже довольно поздно. Холодно. Может… может, ты останешься на ночь в замке? Заодно и с отцом познакомишься. Он этого та-а-ак хочет, прямо из кожи вон лезет.       Кирш застыл на секунду, потом его лицо снова озарила та самая, непробиваемая, радостная улыбка. Он любезно склонил голову в поклоне, который вышел одновременно галантным и немного насмешливым.       — С превеликим удовольствием, мой принц. Буду только рад засвидетельствовать своё почтение вашему королю-батюшке.

***

      — Это что, твой муж? — прищурившись, вынес свой вердикт Эллиотт, обходя Кирша кругами, как котёнок вокруг диковинной собаки. — Такой огромный… У него на лице целая россыпь родинок, будто звёздная карта! И бородка такая… смешная, кудрявая! А колокольчик зачем на шее?! Чтобы не потеряться?       — Эллиотт, хватит, оставь Кирша в покое, — вздохнул Лесли, чувствуя, как начинает краснеть.       — Да ничего, пусть разглядывает, — Кирш широко улыбнулся, стараясь выглядеть безобидным великаном. — Я люблю детей. Они честные.       — Я тебе не дитё! — возмутился Эллиотт, надув щёки. — Завтра мой день рождения! Мне будет целых сто лет!       — О, правда? — удивился Кирш, притворяясь. — Настоящий юбилей!       — Да, — важно кивнул малыш, потом смягчился. — Ты тоже можешь пойти на праздник, так уж и быть… если будешь себя хорошо вести.       — Хм, я подумаю над вашим великодушным предложением, ваше малышество, — с преувеличенной серьёзностью поклонился Кирш.       В этот момент дверь в гостиную открылась, и в неё, опираясь на руку слуги, вошёл Петра. Король выглядел ужасно: исхудавший, бледный, с глубокими тенями под глазами, но в его взгляде ещё теплился живой интерес.       — Лесли, это и есть твой избранник? — спросил он, медленно опускаясь в велюровое кресло с облегчённым вздохом.       «Только бы хватило сил на маскировку, только бы не сорвалось,» — нервно дёрнув глазом, подумал Кирш, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. «Здесь столько взрослых нимф… их магия в воздухе, они могут почуять чужеродность…»       — Да, отец, — учтиво поклонившись, ответил Лесли и незаметно, но ощутимо толкнул Кирша локтем в бок, напоминая о манерах.       — Ай! Ты чего?! — взвизгнул Кирш, а затем спохватился. — А-а… Да, точно! — Он неуклюже, но старательно повторил жест Лесли, его поклон вышел больше похожим на попытку поднять что-то тяжёлое с пола.       — Да к чёрту эти церемонные учтивости, — махнул рукой Петра, но улыбка тронула его губы. — Дрябловат я стал для короля. Старый, больной… Я всего этого уже не стою.       Эллиотт тут же подбежал к отцу и уселся к нему на колени, обняв за шею.       — Па, Кирш такой огромный, правда? Смотри, он даже выше дверного проёма!       — Кирш… — Петра задумчиво повторил имя, и его взгляд на секунду стал острым, изучающим. — Это имя… редко встречается среди нимф…       Кирш почувствовал, как под тонким слоем маскирующей магии по его спине пробежала ледяная испарина. Знает ли он? Чует ли кровь сатира сквозь иллюзию? Он стоял на лезвии бритвы: один неверный жест, одна просочившаяся капля истинной сущности — и всё рухнет. И Лесли будет смотреть на него уже не как на назойливого, но своего жениха, а как на врага, предателя и обманщика.       Сжав кулаки так, что кости затрещали, Кирш почувствовал, как обильный, холодный пот выступил у него на лбу и на спине. Он заговорил, и слова понеслись путаной, заикающейся скороговоркой:       — Я… Я живу на самой окраине Эха, ваше величество. В лесу. Дом… у меня дом деревянный. Мне триста пятьдесят семь, ваше высочество. Я работаю… охотником. На зверей. Не на нимф! И я очень люблю… цветы…       — Что ты так разнервничался, зятёк?! — удивился Петра, и его голос звучал искренне участливо. — Успокойся, садись, расслабься! Ты в доме будущего свёкра, а не на допросе!       — Па-а-ап! — топнув ногой, возмутился Лесли. — Не называй его «зятёк»! Это звучит ужасно!       — А как же иначе? Мне нравится. Я могу и «сынком» звать, — подмигнул король Киршу.       — Меня… меня всё устраивает, — нервно хихикнув, отозвался Кирш, чувствуя, как маска на лице вот-вот поплывёт от напряжения.       — О, Лесли! — внезапно воскликнул Эллиотт, подпрыгивая на коленях отца. — А вы будете спать сегодня в одной кровати?! Как настоящие муж и жена?       В гостиной повисла краткая, красноречивая пауза.       — Я… я совсем не против, — первым нарушил тишину Кирш, и в его голосе прозвучала затаённая надежда.       — Кхм-кхм, — громко прокашлялся, влезая в разговор, Петра. — Я, в принципе… тоже ничего не имею против. Для укрепления связи… так сказать…       — Нет! — взорвался Лесли, его лицо залилось алым румянцем. — Нет, нет и ещё раз нет! Это совершенно неуместно и возмутительно! У него будет своя комната, и точка!       — Да! Да! — завопил Эллиотт, захлёбываясь от восторга. — Они там будут целоваться и обниматься! Я видел в книжках!       — Эллиотт, хватит! — рявкнул Лесли, делая шаг вперёд. — Я тебя сейчас поймаю, и ты получишь по заднице так, что до своего дня рождения не досидишь!       Малыш визгливо засмеялся и спрятал лицо в плече отца, а Петра, обняв его, рассмеялся — слабым, но искренним смехом, который на миг разогнал тень болезни на его лице. Кирш же стоял, пытаясь перевести дух и мысленно благодаря все божества Дионисии за то, что разговор свернул в более безопасное, хоть и неловкое, русло. Главное — его не раскрыли. Пока.

***

      — И как так, чёрт побери, вышло, что меня всё-таки заставили спать со тобой в одной комнате? — процедил сквозь зубы Лесли, уткнувшись лицом в свою подушку. — И не просто в одной комнате, а в одной кровати!       Кирш, развалившись на своей половине ложа, лежал на спине, сложив руки под затылком, и смотрел в балдахин с довольным видом.       — Это был не я, клянусь!       — Это однозначно заговор. Заговор дурацких альфачей, — бубнил Лесли. Он занимал лишь самый край своей половины, скрючившись в неудобный, напряжённый комок спиной к Киршу, будто пытаясь физически увеличить расстояние между ними.       — Ха-ха, да брось ты, — Кирш повернулся на бок, лицом к его спине, и его шёпот прозвучал в тишине комнаты слишком близко и слишком горячо. — Что такого с тобой случится, если мы просто поспим? Ровным счётом ничего. К тому же… — он принюхался, и его голос стал гуще, — я же чувствую. Ты до сих пор дуреешь от своей течки. Тебе нужно… облегчение. А сдерживаться — вредно.       — Оставь меня в покое, ясно?! — резко бросил Лесли, но его голос дрогнул. — Я сам знаю, что мне нужно и не нужно. К завтрашнему утру это пройдёт само.       Но крепкая, тёплая рука Кирша уже тянулась через разделяющую их пропасть простыней. Она не была грубой или резкой — она двигалась медленно, настойчиво, как змея. Достигнув сжатого в комок плеча Лесли, она легла на него, а затем ласково, но неумолимо притянула омегу к себе, к центру кровати, к своему теплу.       — Кирш! — возмущённо вскрикнул Лесли, пытаясь вывернуться, но железная хватка уже обвила его талию.       — Да что тебе, в самом-то деле, стоит? — прошептал Кирш у него в ухо, и его губы коснулись белого затылка. Он прильнул к нему и стал жадно, глубоко вдыхать его запах — сладкий, цветочный, отравленный дрожью течки. — Я буду нежен. Очень. Ну, пожалуйста. Обещаю остановиться, как только ты кончишь. Даю слово. Ну, Лесли-и-и, не мучайся…       — Нет! — попытался вырваться Лесли, но его тело, преданное гормонами, уже отвечало на близость, расслабляясь против воли. — Кирш, отвали от меня! Н-не заставляй меня применять силу… Перестань меня трогать!       — Тогда… — Кирш вздохнул, как будто уступая, и его рука скользнула с талии ниже, к животу, а затем ещё ниже, под тонкую ткань ночной рубашки. — Тогда я сделаю это просто рукой. Быстро. Ты даже не заметишь.       — Н-не надо… — протест вырвался у Лесли уже почти беззвучно, больше по привычке.       Его таз, движимый древним, неконтролируемым инстинктом, машинально, предательски толкнулся навстречу прикосновению. Кирш почувствовал это и тихо усмехнулся. Он помассировал напряжённую, горячую плоть снаружи, дожидаясь реакции. Смазка, густая и обильная, не заставила себя ждать.       — Ах… эта проклятая течка! — выдохнул Лесли, закусывая губу. — Если бы не она, я бы… я бы… устроил тебе… — Его голос сорвался на протяжный, сдавленный стон, когда два пальца Кирша мягко, но уверенно проникли в него, начав медленные, изучающие движения. — Я с-сейч…       Он не договорил. Тело его вдруг напряглось в дуге, а затем обмякло, заливаясь волной стремительного, неконтролируемого оргазма. В комнате повисло тяжёлое, прерывистое дыхание.       Кирш вытащил пальцы и лениво вытер их о простыню. Он смотрел на вздрагивающую спину Лесли, и на его лице не было ни торжества, ни особой страсти — только лёгкая, почти скучающая усмешка.       — И всё? — произнёс он нарочито разочарованно. — Блин. Скучно-то как. Я даже не успел ничего почувствовать.       «Скучно» — было ложью, брошенной для спасения лица. На самом деле его охватила волна такой нежности, что она почти испугала его. Грубая страсть была ему знакома, она была как выдох. А это… это было похоже на что-то хрупкое, что он боялся раздавить своим напором. Вид того, как Лесли, всегда такой колючий и контролирующий, теряет власть над собственным телом из-за него, из-за его прикосновений, наполнял Кирша не триумфом, а странным, щемящим чувством ответственности. Он мог взять больше, но в этот миг ему захотелось дать — дать облегчение, дать безопасность, дать то, чего, как он смутно понимал, Лесли так не хватало.       Тяжело дыша, словно только что вырвался из страшной боевой схватки, а не из короткого приступа телесного предательства, Лесли язвительно усмехнулся в подушку. Его голос прозвучал хрипло, но с лезвием насмешки:       — Я-то думал… у тебя пальцы… выполняют те же славные функции, что и основной инструмент.       Кирш фыркнул прямо у него в волосах. Его дыхание было горячим на коже Лесли.       — Обожаю твои нелепые, ядовитые шутки, сладкий, — прошептал он, снова насильно прижимаясь губами к его затылку, будто ставя там невидимую печать. — Но просто, чтоб ты знал… — его шёпот внезапно потерял всю игривость, став низким, серьёзным, почти суровым. — Мне плевать, что ты меня не любишь. По крайней мере, сейчас. Я люблю тебя. И всё тут. Точка. Я безумно, безрассудно, по-дурацки люблю тебя, Лесли. И от этого никуда не деться ни тебе, ни мне.       Лесли не ответил. Он резко замер, затаив дыхание, а затем нарочито ровно и глубоко вдохнул, изображая сон. Его спина, ещё секунду назад напряжённая, намеренно обмякла. Он притворился спящим. Это был его единственный доступный щит против такой прямолинейной, обезоруживающей атаки — уйти в глухую, непроницаемую оборону сна, которую Кирш, при всей своей настойчивости, не решился бы нарушить.       Кирш понял это. Он почувствовал, как тело в его объятиях превращается в манекен. Он тихо вздохнул и не стал его трясти или доказывать обратное. Он лишь крепче прижал Лесли к себе, как ребёнка держат во время грозы, закрыл глаза и тоже сделал вид, что засыпает, оставив невысказанным всё, что бушевало у него внутри в ответ на этот молчаливый, уничижительный отпор.

***

      — Лесли! Лесли-и-и! Кирш! Вставайте скорее, у меня сегодня день рождения! — маленький, неугомонный мотылёк ворвался в сонное царство спальни с истошными, пронзительными воплями детской радости. — У-у-у, а вы тут всю ночь целовались, да? Я так и знал! Чмоки-чмоки-чмоки! Хе-хе-хе!       С величайшей, абсолютно синхронной неохотой двое спящих, словно управляемые одним пультом, перевернулись на другой бок, подставив источнику шума непробиваемые стены своих спин.       — Эй! — возмутился Эллиотт, топая ногой по ковру. — Это что за игнорирование?! Я вообще-то с вами разговариваю! Я! Именинник!       Не дождавшись ответа, он, громко хихикая, закинул одну ногу, а затем и всю себя на высокую кровать и с трудом забился в крошечное, тёплое пространство между двумя большими телами.       Кирш медленно, с невероятным усилием, будто его веки были снабжены крошечными, но неимоверно мощными магнитами, разомкнул один глаз, а затем и второй. Он шумно, по-звериному зевнул, обнажив ряд крепких зубов, и, неторопливо закрывая рот, пробасил хриплым от сна голосом:       — Когда это мы успели ребёнка сделать, а, Лесли? Я что-то такого момента не припоминаю…       — М-м? Какого… такого ребёнка? — сквозь плотную пелену сна отозвался Лесли, даже не открывая глаз.       — Такого… наглого, маленького, невероятно шумного, который лезет в постель к родителям…       — Я вообще-то всё слышу, Кирш! — фыркнул Эллиотт, тыча его в бок пальцем.       — А я и говорю так, чтобы ты слышал, малявка, — подмигнув ему одним сонным глазом, ответил альфа.       — Ну я тебе сейчас!       Маленькая, но звучная ладошка со всей детской силы шлёпнула Кирша по щеке. Тот мгновенно «очнулся» — его глаза широко раскрылись, а на лице расцвела хищная ухмылка.       — Ах ты! Ну держись!       И он запустил свои большие, ловкие пальцы под бока и в рёбра маленького «мотылька». Эллиотт, извиваясь и визжа от смеха, начал отбиваться, стуча ногами и пытаясь оттолкнуть атакующего.       — Да прекратите вы, чёрт вас побери! — злостно гаркнул Лесли, зарывшись лицом в подушку и натянув одеяло на голову, в тщетной попытке продлить сон. — Я ещё сплю!       — Давай на него нападём? — прошептал Кирш Эллиотту, перестав щекотать. Тот, всё ещё хихикая, с восторгом кивнул, его глаза блестели от предвкушения шалости.       Совершенно синхронно, как по команде, Кирш и Эллиотт вскрикнули: «А-а-а!» — и обрушились всем своим весом на укрывшуюся под одеялом фигуру Лесли. Двадцать пальцев — больших и маленьких — обрушились на его бока, шею, рёбра.       — Х-хватит! А-а-а!!! — взвыл Лесли, пытаясь вырваться из-под атаки, но его тело уже сотрясали спазмы безудержного смеха. — Прекратите, это совсем не смешно… Ха-ха-а! Я же… я же боюсь щекотки-и-и-и-и!!! — последний звук вытянулся в долгий, истерично-смеющийся вопль, пока он бился в конвульсиях между своим «женихом» и братом, и в этот момент вся вчерашняя тяжесть, неловкость и напряжение будто растворились в утреннем хаосе и искреннем, бесхитростном смехе.

***

      Весь день прошёл в подготовках к вечернему приёму гостей: многочисленных родственников со всех уголков Эха. Среди простых городских нимф тоже проходили подготовки к своему празднеству в честь дня рождения принца, которого они, кстати, никогда не видели, но это совершенно не имело никакого значения!       К вечеру, разумеется, гости стали собираться во дворце на пиршество. Множество троюродных братьев с обеих сторон, дедушки, дяди… Помимо кровных родственников были приглашены, разумеется, и господа-жрецы, среди которых, как известно, был родной младший братец Петры, Галеней. К величайшему сожалению, Виас ещё не прибыл с похода и не мог присутствовать, за что Галеней постоянно просил прощения, изображая наигранное расстройство на своей ещё не совсем сморщившейся от старости гримасе.       Скрывающие чары Кирша были на волоске, и мысль о том, что завтра ему предстоит предстать в присутствии всех этих нимф в его истинном обличие, одновременно успокаивала и будоражила его сознание. Спокойствие его объяснялось тем, что ему более не придётся скрываться от взрослых нимф, способных почувствовать его козлиный дух, и он не будет более так сильно уставать. Что же касается его страха перед завтрашним днём, то тут, вероятно, объяснения не требуются!       — Эллиотт, мой милый внучек! Ну-ка, иди ко мне! — жухлый старик с добрыми глазами подозвал малыша, что сидел с троюродными братьями, к себе. И тот, подпрыгнув, помчался к нему в объятия. — Тебе уже первый век. Ты знаешь, что это значит?       — Что я уже совсем большой?       — О-хо-хо, нет, совсем нет. Это значит, что скоро в тебе проснутся твои долгожданные силы. В нашем роду, как известно, есть все элементы нимфийских сил, поэтому на твою долю может выпасть абсолютно всякий из них. Было бы замечательно, если бы тебе передалась моя могучая горная мощь!       — Моя разрушительная сила океанов тоже была бы очень хороша, отец, — улыбаясь, присоединился к разговору Петра.       — Тьфу, она бесполезна! — мельком глянув на огорчённое лицо своего сына, бросил дед. — Ха! Лихо я тебя! Конечно, я шучу! Нет бесполезной силы! Всякий элемент по-своему уникален и прекрасен, поэтому, мой милый внучек, какой бы из них тебе не достался, прими его с гордо поднятой головой, хорошо?       Блеснув глазами, Эллиотт энергично закивал и, засмеявшись, присоединился к своим братьям, с которыми, по правде сказать, ему было очень скучно: он был самым младшим из них. А поскольку сил у него пока не было, братья любили над ним безобидно, по их мнению, подшучивать.       Лесли увлечённо болтал с троюродным выводком своего возраста, в то время как Кирш, нервно трясясь, сидел в углу огромного зала и, конвульсивно вздрагивая от каждого мимо проходящего старика, смотрел по сторонам. Тут взгляд его пал на грустного Эллиотта, от которого, ехидно улыбаясь, отдалялась его компания. Кирш решительно поднялся и подошёл к нему.       — Эй, малыш, что такое? — Кирш присел на корточки рядом с Эллиоттом, который стоял в сторонке от шумной толпы гостей, мрачно ковыряя носком туфли узор на паркете.       — Ничего, — твёрдо ответил мальчик, упрямо отворачиваясь. Но его нижняя губа предательски дрожала.       — Ничего? А по лицу видно — целая туча. Не может же быть «ничего», когда вокруг столько вкусняшек и подарков.       — Просто… просто мне тут скучно, — выдохнул Эллиотт, наконец глядя на него.       — Скучно на своём же дне рождения? — Кирш покачал головой, но в его глазах мелькнуло понимание. — Ну, если честно… — он понизил голос, оглядевшись, — мне тут тоже чертовски скучно.       Эллиотт смотрел на него с внезапной надеждой.       — Может… — Кирш наклонился ещё ближе, его глаза шаловливо заблестели, — пойдём погуляем? По-настоящему. Не по этим вылизанным садам.       — Мне нельзя, — прошептал Эллиотт, но уже с сожалением. — Мне строго-настрого запрещено покидать замок без охраны.       — Ты будешь в чёрном плаще, с капюшоном, — таинственно сказал Кирш. — Никто не узнает. А к тому же, я ведь буду с тобой. Я сильнее любой твоей охраны.       — А… а тебя не поругают потом? — Эллиотт с опаской посмотрел в сторону Лесли, который что-то обсуждал с группой придворных.       — Думаю, нет… — Кирш махнул рукой. — А если и поругают, то что с того? Главное — мы успеем! Никто и не заметит, что мы сбежали. Мы ведь быстро. Раз-два — и обратно. Ну, что? Решаешься на настоящее приключение?       Эллиотт колебался всего секунду. Его глаза загорелись азартом, который мгновенно разметал всю скуку. Он быстро, украдкой кивнул.       — Давай!       — Молодец! — Кирш широко ухмыльнулся. — Держись за меня.       И, взявшись за руки — большая, грубая ладонь в маленькой, доверчивой, — два сообщника, пригнувшись, шустро проскользнули вдоль стены, растворились в боковом проходе для слуг и выбежали из шумного зала на тихие, пустынные коридоры, ведущие к свободе.

***

      — Вау! — Эллиотт сидел за уличным столом таверны, куда его затащил Кирш. — Я никогда не видел город так близко! Все эти огни, люди…       — Да, вечером всегда веселее, — кивнул Кирш, с наслаждением отхлёбывая кружку тёмного эля. — Когда зажигают все фонари и начинаются уличные представления.       — Сегодня что, какой-то особенный день? Горской праздник? — спросил Эллиотт, не отрываясь от зрелища.       — Ну, — Кирш немного помялся, — они вроде как… твой день рождения отмечают. Праздник в честь принца.       Лицо Эллиотта на мгновение омрачилось.       — Мой? И… и без меня? Какой дурацкий закон. Почему мне нельзя показываться на людям? Это несправедливо!       — Я тоже не большой любитель законов, — вздохнул Кирш, — но, наверное, иногда они необходимы… для безопасности. Эй, а почему ты так расстроился? Ты же должен радоваться!       — Ну, — мальчик отвернулся и грустно вздохнул, усаживаясь на стул. — У всех моих братьев уже есть силы. У Лесли — вода и земля, у двоюродных — у кого что. А у меня… ничего. Я чувствую себя пустым. Как белая ворона. И они… они не смеются прямо в лицо, но я вижу их взгляды. Слышу, как они шепчутся. Будто я в этом виноват!       — И что с того? — Кирш отставил кружку и придвинулся ближе. — Тебе не следовало так огорчаться из-за чужих глупостей. Ты умный мальчик, поэтому должен понимать — это не в твоей власти, когда твоя сила проснётся. Нужно просто не обращать на них внимания и радоваться своему празднику. В конце концов, он случается всего раз в год, правда? Надо ловить момент!       — Да, но это всё так мне надоело! — внезапно выкрикнул Эллиотт, и его детское лицо исказила редкая для него злость. — Проклятье! Я хочу быть сильным сейчас!       Он злостно топнул ножкой об землю. И в тот же миг вокруг него, на расстоянии вытянутой руки, с тихим «ш-ш-ш», вспыхнул и закружился яркий, почти белый огненный круг.       Эллиотт замер, широко раскрыв глаза от ужаса и изумления. Он посмотрел на свои руки, а затем на Кирша.       — Что это?! Кирш, это ты сделал? Какая-то магия?       Кирш, который уже поднялся было, чтобы успокоить его, застыл с открытым ртом.       — Э-э… Нет, я… — он беспомощно развёл руками. — Я управляю землёй, камнями. Огонь… это не моё.       Эллиотт медленно, благоговейно поднял свои крошечные ладони перед лицом. Он посмотрел на них, сжал кулачки, а потом разжал… и на его пальцах, стоило ему только захотеть, вспыхнули маленькие, послушные язычки пламени. Они не жгли его, а лишь мягко обвивали кожу, излучая тепло. Огонь рос с каждой секундой, становясь ярче, увереннее, пока его руки не оказались облачены в пульсирующие, золотисто-оранжевые перчатки из чистого пламени. В его широко раскрытых глазах отражался не страх, а безудержный, потрясающий восторг.       — Я… это я сделал? — прошептал он, и его голос дрожал. — Это моё? Это моя сила?       Огонь не жёг. Он ласкал, как тёплое одеяло, пульсировал в такт его внезапно учащённому сердцебиению. Это была не просто сила — это была идентичность. Та самая часть головоломки, которой не хватало, чтобы наконец понять, кто он. Вместо страха или растерянности его охватила ликующая радость. Все эти годы он чувствовал себя пустым сосудом, а теперь оказался полон до краёв бурлящей, живой энергией.       — Невероятно, — раздался за спиной низкий, скрипучий голос, похожий на шелест старых пергаментов и скрежет металла. — Последняя истинная эфестиоида. И такой юный…       Кирш вздрогнул и резко обернулся, заслоняя Эллиотта своим телом. На коньке крыши соседнего низенького дома, чётко вырисовываясь на фоне звёздного неба, сидела огромная чёрная птица. Её перья, казалось, лёгким, зловещим перламутром переливались там, где на них падали отблески уличных фонарей.       — Морриган… — тихо, почти беззвучно буркнул Кирш. Инстинктивно его рука сжалась в кулак, и он грозно, обещающе посмотрел прямо в пару жёлтых, горящих точек, которые были глазами птицы. Та встрепенулась, её силуэт на миг расплылся, словно дым, и растворился в ночной темноте, не оставив и следа.       — Кто это был? — спросил Эллиотт, не пугаясь, а с горящим любопытством. Огонь на его руках уже погас, но глаза всё ещё сияли от волшебства собственного открытия. — Такая большая птица!       — Гадкое, древнее чудовище, — пробормотал Кирш, всё ещё всматриваясь в пустоту. — Давно я его не видел… И не хотел бы видеть снова.       — Что за чудовище? — Эллиотт выставил вперёд кулачок, на котором снова вспыхнул маленький огонёк. — Я его зажарю, если оно придёт!       — Ну, это не так-то просто, — вздохнул Кирш, опускаясь на одно колено перед мальчиком. — Оно… как бы тебе объяснить… бессмертно. Не в том смысле, что его нельзя убить, а в том, что оно — сама идея. Лицо войны. Тень, которая следует за битвами.       Эллиотт нахмурился, пытаясь понять.       — Разве… разве война живая? Она же не человек.       — О, ещё как живая! — Кирш горько усмехнулся. — Война — самая живая и самая голодная тварь на свете. Она питается страхом, болью, гневом… и растёт от этого.       — Откуда ты это всё знаешь? — спросил Эллиотт, глядя на него с внезапной серьёзностью.       — Мой… дедушка, — соврал он, выбирая самое простое объяснение. — Ну, он не совсем дедушка… больше наставник. Он всё это мне рассказывал, когда я был немногим старше тебя. Но вот что я не пойму… — его голос стал задумчивым, а взгляд снова метнулся в сторону, где исчез Морриган. — Разве мы воюем сейчас не с келпи? С болотными тварями?       — С келпи, — уверенно кивнул Эллиотт, хмуря бровки. — Отец и Лесли всегда так говорят.       — Тогда что, чёрт возьми, здесь делает… дружок Фенрира? — пробормотал Кирш больше для себя, чем для мальчика.       — Кого-кого? — переспросил Эллиотт, не расслышав странное имя. — Фен… что? Это ещё кто?       — Фенрир, — Кирш понизил голос, будто само имя могло привлечь внимание. — Великий Волк. Богоубийца. Порождение хитрости и ярости. Неужели тебе такие истории не рассказывали? О Войне Богов?       Эллиотт смотрел на него большими глазами и медленно покачал головой.       — Не знаю…       Они уже собирались пойти дальше, когда из тени вышла стройная, знакомая Киршу фигура. Увидев его, фигура явно оживилась и, переходя на быстрый шаг, а затем и на бег, устремилась к ним навстречу.       — Кирш! Наконец-то! — голос звучал одновременно с облегчением и с упрёком.       Кирш замер, и его лицо на миг выразило неподдельное удивление, а затем — лёгкое раздражение.       — С-Сой?! Что ты здесь делаешь? Как ты нашёл…       — Как я нашёл? — вакханец остановился перед ними, его обычно спокойные глаза горели тревогой. Он жутко, испепеляюще посмотрел на Кирша, проигнорировав на мгновение ребёнка. — Пан тебя обыскался по всему лесу! Почему ты снова ушёл, не сказав ни слова? Ты же знаешь, как он волнуется!       — Видишь ли, у меня тут появились… неотложные дела, — неуверенно начал Кирш, делая шаг вперёд, будто пытаясь заслонить Эллиотта.       — Какие у тебя здесь могут быть дела?! — голос Соя сорвался на почти истеричный шёпот. Он жестом обвёл вокруг, имея в виду весь Эхо. — Ты с ума сошёл окончательно? Ты знаешь, что будет, если…       — Простите, — тоненький голосок прервал его. Эллиотт, выглядывая из-за Кирша, смотрел на незнакомца с вежливым, но настороженным любопытством. — А вы кто?       Сой оторопел. Он медленно перевёл свой взгляд с Кирша на маленькую нимфу, крепко державшуюся за огромную ладонь сатира. Его лицо выразило целую гамму эмоций: шок, недоумение, а затем — острую, ревнивую боль.       — Это Сой… мой друг, — сухо бросил Кирш, и в его тоне прозвучал явный приказ замолчать. — Сой, уходи. Сейчас же. Вернись и скажи Пану, что я скоро буду. И пусть не беспокоится. И… — он запнулся, — следите за домом. За всеми.       Сой стоял, словно получив удар. Слова «мой друг» будто обожгли его. Он сжал губы так, что они побелели, кивнул — коротко, резко — и, бросив на Кирша последний взгляд, полный немого отчаяния и вопроса, развернулся и почти побежал прочь, быстро растворившись в вечерних сумерках.       Эллиотт смотрел ему вслед, и в его голове уже роилась целая туча новых вопросов. Кто этот красивый омега? Что за «Пан»? Почему он так странно на меня смотрел? Но, посмотрев на Кирша, он всё понял. Лицо сатира было напряжённым, задумчивым, и на нём читалась не просто усталость, а целая буря мыслей и проблем, о которых ребёнок и не догадывался. Заваливать его сейчас «почему» расхотелось само собой.       — Кирш… — тихо позвал мальчик. — Давай уже вернёмся? Мне… мне пора. А то Лесли точно убьёт и тебя, и меня.       Кирш вздохнул, и его лицо смягчилось. Он посмотрел в сторону, куда скрылся Сой, а затем на замок, чьи огни тускло светили вдалеке.       — Да, — согласился он, и в его голосе звучала странная, тяжёлая решимость. — Пожалуй, пора. На сегодня приключений хватит с лихвой.

***

      — Ха-ха-ха-а! Всех твоих горе-разведчиков я разорву на части и выплюну кости к твоим ногам! — оглушительный, хриплый вопль пронёсся в тёмном небе, заставив Виастиса поднять голову.       Он стоял на краю обрыва, глядя в ту сторону, где только что растворился чёрный силуэт. Снова. Ворон побывал в Эхо. Снова. И Виастис, осознав это, с ледяной яростью понял всю беспомощность обычной нимфийской разведки перед этой великой, быстрой и непредсказуемой тварью. Его люди были слепы и глухи против существа, которое было тенью и ветром.       В разбитом лагере его отряда царила сонная, усталая тишина, нарушаемая лишь храпом и потрескиванием догорающего костра. Не спали лишь двое: сам Виас, стоящий на страже, и один из рядовых, который после вечернего «визита» чёрной бестии так и не смог сомкнуть глаз, а теперь, окончательно содрогнувшись, забился в свой плащ. Пламя у их ног трещало шёпотом, будто боясь разбудить кого-то помимо солдат.       Виастис больше не мог ждать. Он резко расправил за спиной свои огненные крылья — яркие, ослепительные в ночи, — и с силой оттолкнулся от земли, устремившись в погоню. Ветер свистел в ушах. Он видел впереди чёрную точку, которая, казалось, ждала его. И когда Морриган, не оборачиваясь, почувствовал знакомый жар, он радостно, торжествующе каркнул, поняв, что преследователь действует строго по его замыслу — не атакует яростно, а послушно, как на привязи, летит следом.       Погоня привела их в гиблое место — мрачный, мёртвый лес на самой границе опустошённых земель. Деревья стояли чёрными, обугленными скелетами, а изуродованные пруды и реки источали зловоние. Морриган плавно спикировал и приземлился на обнажённые корни. Виастис, сдержав пламя, спустился следом, его крылья свернулись и исчезли. Он вопросительно, с ненавистью уставился на птицу, которая, смешно и шустро переставляя длинные ноги, бесстрашно зашагала в самую гущу темноты.       — Кого ты мне принёс на этот раз, Морриган? — раздался из темноты низкий, густой голос, полный сытой лени и опасности. — Я уже поужинал. И не в настроении для закусок.       Два огромных жёлтых глаза, размером с блюдца, вспыхнули во мраке, как серные провалы. А за ними обрисовался силуэт — огромный, лохматый, от которого исходила волна первобытного ужаса. Послышалось низкое, грозное рычание.       — Это Галенеев сын, — ответил Морриган, и его тело начало меняться, перья таяли, обнажая серую кожу и чёрные крылья за спиной. Он принял своё человекоподобное обличье. — Тот самый полуфеникс. Виастис.       — О, вот как, — голос из темноты прозвучал с внезапным интересом. Из тени вышел монстр. Настоящий монстр. Волк, но такого размера, что его холка была выше Виастиса. Его шерсть была цвета грозовой тучи, а пасть, приоткрытая в подобии улыбки, обнажала клыки, каждый длиной с короткий меч. — Что ж, Виастис… рад знакомству. Я — Фенрир. Убийца богов. Пожиратель солнца и луны. В общем, тот, о ком тебе, наверное, рассказывали страшилки.       Виастис не дрогнул, лишь его глаза сузились.       — Многовато знакомств за последнее время, — съязвил он, но в его голосе не было прежней уверенности. Атмосфера этого места и вид собеседника давили на психику. — Устраиваете вечеринку?       — О, это ещё не конец, мой пламенный товарищ, — сказал Фенрир, делая шаг вперёд. Земля дрогнула под его тяжестью. — Я слышал, у тебя… натянутые отношения с отцовской фигурой. Нам он тоже не особо нравится. Галеней был очень, очень любезен с моим покойным дядюшкой Свадильфари, но тот, увы, сгинул. А мы с братишкой Слейпниром этого горе-помощника не жалуем. Конечно, — волк оскалился ещё шире, — это было очень любезно с его стороны, открыть нам секрет нимф… но всех-то вас не перебьёшь, верно?       — О чём ты, чёрт возьми, говоришь? — голос Виастиса стал холодным, как сталь. — Почему ты говоришь о моём отце? Какой «секрет»?       — А ты разве ещё не сложил пазл, мальчик? — раздался новый голос, на этот раз сзади, из-за спины Виаса. Он был мягче, почти медовым, но от этого не менее опасным. — Галеней… он предатель. Предатель вашего короля, вашего народа. Он рассказал нам о том, как убивать нимф на расстоянии.       Виастис резко обернулся, пламя уже заплясало на его кулаках.       — Нет. Это ложь. Мой отец — верховный жрец! Он служит Эху! Он не…       — Я лично, по его приказу, разорвал феникса, который вынашивал тебя, — перебил его Фенрир, и в его рыке послышалось что-то вроде горького удовлетворения. — Но вместо благодарности… меня сковали проклятыми цепями и бросили на необитаемом острове помирать. Если бы не Морриган…       Картина, которую Виастис отказывался видеть годами, складывалась в чудовищный, отвратительный пазл. Галеней, съедаемый ненавистью, завистью и жаждой власти, нашёл самых гнусных союзников. Отдав келпи секрет уязвимости нимф, он подписал смертный приговор их народу.       — Что? — выдохнул Виастис, и это был уже не вопрос, а стон отрицания. Пламя на его руках погасло.       — Да, но теперь Галеней, по сути, бесполезен, — продолжил новый голос. Это был келпи, но не похожий на других. Он был стройнее, его форма более утончённая, почти эльфийская, но в глазах светился тот же холодный, расчётливый интеллект, что и у его отца, Свадильфари. — Мой отец когда-то нашёл в нём… родственную душу. Но, как ты знаешь, моего дорогого папочку, земля ему пухом, и парочку моих братиков перебил ваш король Петра. За что он, кстати, и получил от нас маленький… «подарок». — Келпи заржал, и этот звук был странно похож на конское ржание, но с неподдельной, злой усмешкой.       Виастис медленно перевёл взгляд с Фенрира на нового говорящего. Его разум, уже перегруженный предательством, пытался обработать новую информацию.       — А ты ещё кто? — спросил он, и его голос звучал глухо. — И почему прячешься? Назови своё имя, тварь.       Существо замешкалось во мраке леса. Оно медленно, словно выплывая, вышло из своего укрытия. Мощный и утончённый келпи, облачённый в блистательные доспехи, возник прямо перед ним. Длинные чёрные волосы стекали по плечам. Зелёные глаза зловеще мерцали в темноте, но в их глубине не было угрозы — лишь невыносимая, застывшая мука, как в глазах раненого зверя, который забыл, как выть. На ушах звенели многочисленные украшения: серьги, кольца, цепи. Лицо его выглядело сурово, но под этой маской сквозила глубокая, неизлечимая печаль, которая была старше, чем сам Виастис.       — Прости, что не представился сразу. — Голос Слейпнира был тихим, хриплым, словно давно не использовался для обычных слов. — Меня зовут Слейпнир. Я… действующий вождь племени келпи. Ты не поверишь мне, но по большей части причина, по которой я продолжаю сражаться… это ты сам, Матиас.       — Снова Матиас… — Виастис фыркнул, но в его голосе уже не было прежней язвительной уверенности. Что-то в этом взгляде, в этой печали било под дых. — Вы меня явно с кем-то путаете…       — Нет. — Слейпнир сделал шаг вперёд, и его рука непроизвольно дрогнула, словно он хотел протянуть её, но боялся. — Ошибок быть не может. Это ты. Я… я чувствовал тебя всё это время. Как уголь под пеплом. Как эхо. Ты и есть Матиас… — Он замолчал, сглотнув ком в горле, и следующая фраза вырвалась у него сдавленно, как признание в самом страшном преступлении. — Ты — мой… наш с Фэем сын.       Слова вонзились в сознание, как ключ, щёлкнувший в скрытом до сих пор замке его сущности. «Матиас» из уст Морригана был бессмысленной историей, просто призраком. Из уст Слейпнира это стало плотью и кровью. Виастис не увидел правды, но он ощутил — сокрушительную волну чужого, давнего, выстраданного горя, направленного на него. Горя не за «оружие», а за сына.       Он отступил на шаг. Его крылья, всё ещё тлеющие, судорожно прижались к спине.       — Я… я ничего не понимаю… — Его железная уверенность в своей ненависти к Галенею дала первую трещину. Перед ним стоял другой «отец», и в его глазах была не ненависть, а такая потеря, что её хватило бы, чтобы иссушить море.       — Я потом тебе всё объясню, — мягко, но настойчиво вмешался Морриган, жестом руки призывая Слейпнира остановиться. Он видел, как трещит ледяная скорлупа Виастиса, и ему нужно было действовать быстро, пока шок не перешёл в осмысление. — Сейчас не об этом. Победа келпи очевидна, а ты, будучи против нас, создаёшь помехи этой победе. Келпи растопчут Эхо и захватят всю Дионисию. Я знаю это. Мне явилось видение.       Морриган подошёл ближе, его голос стал низким, убедительным, как гул приближающейся бури.       — Так почему бы тебе не быть с нами заодно? Разве ты не желаешь отомстить своему настоящему врагу? Тому, кто украл у тебя саму возможность быть кем-то другим? Отомстить Галенею. Отомстить всем, кто сделал из тебя просто орудие, не спросив, кем ты хочешь быть. Возьми своё силой.       Но как бы красиво не звучали слова чёрной птицы, в его груди не вспыхнул огонь мстительного гнева. Напротив, внутри воцарился мертвенный, абсолютный холод. Все кусочки сошлись. Жестокость отца, его странная осведомлённость о передвижениях келпи, его почтительное молчание о смерти Себастьяна… Это была не просто измена. Это было осквернение всего, что ещё могло иметь для Виастиса ценность. Но в этом ледяном штиле зародилась новая, кристально чёткая цель. Он сожжёт Эхо до тла, если понадобится, но они — эти твари и его отец — не получат его. А Лесли… Мысль о кузене пронзила жгучей иглой. Лесли должен был стать его добычей.